Два выстрела

Глава 61.

Эмили.

Он её бросил.

Он. Её. Бросил.

Её Эрвин.

И всё из-за этой Адель. Эмили никогда этого ей не простит. Никогда. Ни за что в жизни она не простит ей этого!

Она держала лицо сколько могла, стараясь держать себя в руках при гостях отца. У мистера Лефевра сегодня день рождения, и Эмили была уверена: отец бы не обрадовался, если бы его дочь выставила себя посмешищем перед всеми в его праздник. Но как только рядом оказалась дверь в помещение без гостей, она тут же юркнула туда.

А затем пелена истерии и гнева накрыла ее с головой. Не понимая, что творит, Эмили закричала. В кабинете отца было очень хорошее шумоподавление, а потому она не сдерживалась. Вопила во всё горло, пока в лёгких совсем не осталось воздуха.

Но крик не приносил облегчения. Гнев разрывал изнутри, превращаясь в обжигающую, слепую ярость. Руки дрожали, а на глазах появились горячие слёзы, смывающие макияж. Укладка тоже полетела к чертям, волосы растрепались.

Эрвин был для неё всем. Всем. У Эмили не было других целей, планов, другого будущего. С самого детства она жила, цепляясь лишь за него. Он был единственным человеком, с которым она могла быть собой. Который видел её настоящую. Он — единственный из всех людей на этом повторительном и гнилом свете, кто был ей важен и близок. Эмили жила только ради него.

Он был прекрасен. Она растворялась в нём, наслаждаясь каждым мгновением, каждым прикосновением, каждым его словом. Она жила им, дышала им, существовала только для него. И все самые счастливые — единственные счастливые — моменты в её жизни были с Эрвином.

Он был не просто женихом или парнем — он был центром её вселенной, единственным смыслом, ради которого она дышала и терпела всё на свете.

Когда Эрвин приходил к ним домой в детстве — лишь тогда Эмили выдыхала. Она жила от встречи до встречи с ним. В моменты, когда над ней издевался отец или кричал, заставлял делать что-то ужасное — она думала об Эрвине. Представляла, как вскоре они встретятся, как она обнимет его и наконец будет чувствовать себя в безопасности. Так она и выживала. А теперь?

Когда отец предложил Харрисам брак — Эмили торжествовала. Вскоре она могла сбежать из собственного ада, существовавшего в доме Лефевров. Но вместо ещё большей близости с любимым она получила нечто другое.

Теперь, когда они встречались, гуляли вместе, Эрвин смотрел куда-то вдаль, и в его глазах не было того тепла, что раньше появлялось всегда при виде неё. Эмили стала чувствовать холодок отчуждения. Она пыталась поговорить с ним, но дальше становилось всё хуже и хуже. С каждым днём Эрвин будто бы отстранялся от неё, становился всё более далёким и недоступным. Говорил, что всё нормально, но… уже не хотел проводить с ней время. Вместо совместных вечеров выбирал работу, сон… Или Адель. Чаще всего Адель. Но только не Эмили.

И Эр говорил, что она должна давать ему свободу, когда Эмили обращала на это внимание. Когда же она предлагала вместе посмотреть фильм или просто прогуляться, он находил нелепые отговорки и уходил, оставляя её в одиночестве. Она не хотела верить в это, но… он её не любил. А она его — да.

Любить – это сложно. Слишком сложно. Но... Если кто-то просто не умеет, Эмили умела, и это было её самой большой ошибкой в жизни. Она умела любить не так, как нужно. Слишком сильно. Её любовь... Это как встаёшь на колени перед человеком и даёшь в руки нож, доверяя свою жизнь, свою душу. Даешь ему полную власть над своим сердцем, разрешая либо выбросить нож и встать на колени рядом, либо вонзить холодное оружие в тебя, разбивая и уничтожая. Но даже лёжа на холодном полу, даже истекая кровью и со слезами на глазах, Эмили Лефевр будет продолжать любить Эрвина. Будет продолжать любить его, хватаясь за сердце, пытаясь поймать ртом воздух, крича от невыносимой боли. И сколько бы раз нож ни был воткнут в сердце, она будет так же отдавать всю свою душу без остатка любимому. И если он хочет причинить ей боль – пусть делает это. Пусть уничтожит, если хочет. Всё что угодно... Потому что только так она умеет любить. Эмили не оставляет ни единой частички себя, а отдаёт себя целиком, всю. Может, это и ошибка, но по-другому она не может. Только так. Но... Он должен быть с ней… Пусть уничтожает или любит, пусть раскромсает или соберет по кусочкам — но будет с ней. Ни с кем другим.

Он — её.

Эрвин Харрис — её.

Её личный центр жизни. И сейчас этот центр просто вырвали из неё с мясом, выплюнув на этот блестящий, проклятый паркет.

Если Эрвина не будет — то зачем вообще всё?

— НЕНАВИЖУ! — закричала Эмили и, затуманенная яростью, бросилась вперёд, упёрлась руками в стол отца. — НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ!!!

Она вытянула руку и просто рывком столкнула всё, что было со стола. Стеклянный графин полетел в стену и разбился на тысячи осколков. На пол с грохотом повалились мраморный органайзер, тяжёлые подсвечники, документы, даже ноутбук.

— ЭТО Я МОГУ БРОСАТЬ. ПРЕДМЕТЫ, СТОЛ, БУМАЖКИ. НО НЕ ТЫ МЕНЯ!

Эмили сгребала всё подряд, не чувствуя боли, пока стол не остался абсолютно пустым.

В кабинете стоял грохот, между паузами которого пробивались её всхлипы и крики. Стол опустел, но гнев внутри неё — нет. Она бросилась к стене, к стеллажу, и стала сбрасывать книги и статуэтки с полок, разрывая и уничтожая всё, что попадало под руку. Схватив тяжёлый кожаный стул, Эмили со всей силы толкнула и его набок.

Она крушила, крушила, крушила.

Эрвин выбрал уничтожить её. Весь этот мир постоянно пытается уничтожить её, почему же она не может ответить взаимностью?

Может! Может, чёрт возьми.

Полки опустели. И из последних сил Эмили схватилась за стеллаж и с криком опрокинула его. Тот с грохотом свалился на стол, ломаясь и едва ли не падая на неё саму.

Она остановилась, чувствуя, как плечи тяжело, но быстро поднимаются и опускаются. Её рот был открыт, и именно через него она дышала. Медленно Эмили оглядела всю ту катастрофу, к которой привели её эмоции. Разбросанные книги со сломанными корешками, разбитые статуэтки, разбросанные документы, сломанный ноутбук, разлетевшийся на детали.

Медленно она перевела взгляд на дверь кабинета. Её сердце пропустило удар, а дыхание сбилось. Как затравленный зверь, Лефевр отступила на шаг.

— Прости, отец, — подняла она руку, упёршись спиной в стену. — Я…

Равьен стоял, изогнув бровь, у самой двери, держась за ручку, будто замер, зайдя, и не двигался ни на миллиметр. Он оглядывал весь разгром, вещи на полу.

Перед глазами Эмили тут же возник образ дикого зверя, который притаился перед нападением, выжидая лучшее время. Старший Лефевр был полностью неподвижен... Не последовало криков, истерики и привычного безумно-непредсказуемого рывка, с какими обычно и приходил Равьен к дочери.

Она разрушила его кабинет. Ей конец. Эмили не думала в гневе над тем, куда пришла все крушить. А сейчас отец ее уничтожит за то, что она сделала.

Эмили сглотнула и вжалась в стену, когда Равьен медленно, словно в замедленной съемке переступил через валяющуюся около его ног стопку книг. А затем взгляд отца с такой же неспешностью поднялся на Эмили. Она сглотнула, видя в глазах отца лишь чудовище и неописуемую жестокость. Ей было страшно представить, что он сейчас сделает.

Сама по себе Эмили была готова перевернуть горы, но он… Перед Равьеном она забивалась в угол, страшась сказать даже слово. Она боялась обращать его внимание на себя. Одному Богу было и известно, чем бы могла закончиться очередная вспышка безумия Равьена Лефевра, но явно не чем-то хорошим. Ошибку своей матери Эмили повторять точно не хотела, старалась не высовываться перед отцом, не перечить. Слушаться. Но сейчас — ей точно конец.

Эмили прикрыла глаза, морально готовясь столкнуться со своим адом и к очередному страданию. Перед глазами проносились все новые и новые обрывки из детства.

Однажды Эмили шла с отцом по дороге и увидела мертвую птицу. Черную ворону либо поймал кот, либо сбила машина. Девочка заплакала, было жалко животное до глубины души. Она показала пальчиком отцу на ворону, со слезами на глазах.

— А я ей не было больно? — спросила девочка, дергая Равьена за рукав.

Лефевр улыбнулся, но при том нахмурился, качая головой. Он присел на корточки.

— Это просто животное, — сказал он Эмили.

Девочка замотала головой.

— Мне жалко ворону! — призналась она.

Равьен медленно изменился в лице, долго смотрел на дочь. Оглядел ее с ног до головы, а затем спросил:

— Ты умеешь испытывать жалость? — вдруг спросил он, склонив голову.

Эмили опешила. Впервые улыбка отца показалась ей жуткой. Ей хотелось, чтоб она быстрее исчезла. Эмили испугалась и отступила на шаг отца. Он всегда ей казался странным. Не такой, как мама или работники в их доме. Но помимо этой его инаковости, с которой Эмили бы смогла сжиться, она видела в отце что-то такое, чему не могла дать имени в своем возрасте.

И это «что-то в нем» — было жестокостью. Между улыбкой и азартным взглядом всегда сквозила она — жестокость.

Дочь и отец пошли дальше. Девочка вскоре переключилась и забыла о инциденте, но Равьен не забыл.

— Эмили? — зашел он в комнату семилетней дочери, играющей в куклы. — Ты тут?

— Да, пап, — даже не оглянувшись, кинула она отцу. Была слишком занята игрой с новой куклой Барби и Кеном. Рядом с игрушечным домиком она устроила целую свадьбу. На крыльце домика стояли молодожены, а неподалёку расположились зебры, лошади, жирафы, львы и другие животные.

Равьен медленной хищной походкой прошелся по всей комнате и остановился напротив дочери, наклонившейся над игрушками. Почувствовав неладное, Эмили подняла взгляд. Отец тоже сел на корточки и обманчиво мягко улыбнулся.

Девочка застыла в ожидании, не понимая, почему пришел отец. А тот неспеша наклонился к дочери, так заговорщицки, что Эмили и сама подалась вперед, сгорая от любопытства.

— Скажи мне, Эмили, — тихо начал отец, а затем сделал паузу. Равьен облизнул губы, а затем шире улыбнулся, снова открывая дочери ту самую жуткую улыбку, пропитанную садисткой жестокостью. — Скажи, дочь.

Эмили сглотнула.

— Ты тварь дрожащая или право имеющая?

Девочка не поняла. Она мало чего понимала в отце. Но вскоре ей пришлось сполна прочувствовать на себе все безумие этого вопроса.

— Равьен, я прошу тебя! — кричала мама, — стараясь остановить Равьена, который зачастил ходить в комнату дочери. — Она всегда лишь ребенок.

— Я тварей не спрашивал! — прорычал Равьен и оттолкнул жену. — Все вы твари. Бездарные, второсортные твари. Я должен проверить. Моя дочь не будет одной из вас. Не мешай, Эдме!

— Равьен, она ребенок. Хотя бы давай дождемся, пока она вырастит. Я тебя к ней не пущу, — жена Равьена, Эдме, выбежала вперед, и буквально приросла к двери в детскую. Она выкинула руки по сторонам, и расставив ноги шире, ища лучшую опору, готовясь всеми силами не дать Равьену зайти внутрь.

— Ты собираешься мешать мне делать из дочери необыкновенного человека? — вдруг резко остановился Равьен и сжал зубы.

— Равьен, ты рехнулся на своей идее. Хватит делить людей! Достоевский писал не об этом. Все люди ценны. Нельзя убивать кого-то просто потому, что ты считаешь себя особенным. Ты не «необыкновенный», ты просто психопат! У тебя нарушена работа головного мозга. Но вместо того, чтоб обратится к врачам, ты нашел отговорку в школьном произведении и прекратил борьбу с собой. Ты не тот, кого я полюбила в школе!

— Это и есть право имеющие. Я не чувствую жалости, эмпатии и прочих социальных норм. Если это не те самые люди, которые могут приступать нравственный закон — то, кто другой?

— А Бога ты не боишься? — покачала головой Эдме, а по ее лицу стекали слезы. — Он же спросит однажды, на суде.

Равьен рассмеялся.

— Бог? Бог тоже обыкновенный. Я выше Бога! — оскалился Лефевр.

Жена открыла рот, испустив вздох изумления.

— И моя дочь будет мне подобной! — прорычал Равьен, медленно надвигаясь на Эдме. — Не мешай мне.

Эдме закачала головой, кривя в слезах губы, и крепче вжимаясь в дверь, надеясь помешать мужу.

— Психопатия не всегда передается по наследству. Не ломай ей психику, Равьен. Не нужно, прошу, я не пущу тебя к ней. Она нормальная! Не нужно превращать ее в убийцу. Я тебе еще раз говорю, что люди ценны. Если ты даже научишь ее не чувствовать жалость, это ничего не изменит. Убийство людей не приносят счастья. Никогда не приносят.

— А ты хочешь проверить? — наконец подошел вплотную к жене Равьен.

Он поднял руку и заправил прядь выбивших волос на мокром от слез лице Эдме.

— Что?

— О, Эдме, — нарочито мягко произнес Равьен. — Ты мой любимый, драгоценный трофей. Такая красивая…

Эдме не смогла сдержать облегченного выдоха. Ее тотчас захлестнула нежность, не смотря на дрожь в руках и ногах от страха за дочь.

Она снова увидела в Равьене на минуту того самого человека, с которым познакомилась. Того, кто был с ней такой, каким не был не с кем.

— Ты же знаешь? Я люблю тебя, Равьен, — Эдме мягко улыбнулась и положила руку на щеку мужа, гладя ее. — Еще с девятого класса ты меня сразу зацепил. Ты был не таким, как все. Харизматичен, загадочен и даже немного меланхоличен… Но после того, как ты прочитал «Преступление и наказание» тебя, словно, подменили. Не сразу, но ты так изменился. Я просто надеюсь, что это пройдет и все у нас будет хорошо. Любимый, просто не трогай дочь, хорошо?

Равьен опустил взгляд, и усмехнулся, облизнул губы, качая головой.

— Спасибо тебе, Эдме, — пожал он плечами.

— За что? — заглядывая в глаза мужа, спросила девушка.

А Равьен тем временем сделал еще один шаг к ней, фактически прижимая ее к двери. Эдме задрала подбородок, чувствуя, как ее ноги подгибаются, руки непроизвольно упали вдоль тела. Такова была всегда ее реакция на близость человека, который когда-то был одержим ею.

Равьен долго ее добивался, настойчиво. Достал откуда-то абсолютно всю информацию о ней, дарил безбашенные подарки, не подпускал никого к ней. А еще сделал копии ключи от ее дома как-то. Пробирался к ней по ночам и садился на ее кровать. А затем просто смотрел. А Эдме не знала куда себя деть. Ей было странно засыпать под взглядом мужчины, но и не спать она не могла. Сначала она возмущалась и старалась прогонять странного одноклассника, а потом как-то смирилась. Лишь после этого Равьен стал ее трогать. Гладил по руке. По лицу. И все ночи проходили в его присутствии. Сначала это пугало, а затем — манило, будоражило и даже возбуждало. Она измывалась перед ним. И Равьену это нравилось.

И сейчас реакция Эдме на него не изменилась. Равьен выкинул что-то и прижал одной рукой руки жены над головой. Та закусила губу, судорожно выдыхая. Ее щеки пылали, но ненадолго. Вдруг она почувствовала, как что-то холодное прислоняется к ее щеке.

Это был нож.

Но Эдме не испугалась. Такое было в их доме в норме вещей. Таков был Равьен. Эдме была уверена в муже. Он ее любил, ведь так? Значит не тронет.