- -
- 100%
- +
Глава первая,
в которой идеальный порядок рушится из-за пирога
Если вам когда-нибудь доводилось слышать выражение «уютный ад», то знайте: это не фигура речи. Это точное описание однушки в панельной девятиэтажке на улице Строителей, где проживал Семён Аркадьевич Зайцев. Человек, чья жизнь была похожа на идеально отлаженный квартальный отчёт: всё по графам, всё сходится, дебет с кредитом в вечной и нерушимой гармонии.
Семён Аркадьевич был бухгалтером. Нет, не так. Он был Бухгалтером с большой буквы, эталонным жрецом баланса, существом, которое дышало цифрами и переваривало реальность в таблицах «Эксель». В свои тридцать четыре года он достиг в профессии той степени просветления, когда мог определить ошибку в платёжке по едва уловимому шороху бумаги. Его мир состоял из понятных, осязаемых величин: начисление, удержание, сальдо, оборотно-сальдовая ведомость. Весь хаос мироздания, вся непредсказуемая энтропия разбивались о скалу его методичности. Утром — подъём в шесть сорок пять, стакан кефира, овсяная каша (время варки — ровно три минуты после закипания), душ — семь минут, одевание — четыре. Маршрут до работы выверен до секунды, обеденный перерыв — с часу до двух, и не дай бог задержаться. Вечером — чтение специализированной литературы или просмотр документального фильма о миграции пингвинов. Пингвинов Семён Аркадьевич уважал. Они были чёрно-белыми, строгими и не задавали глупых вопросов, как его коллега Зинаида Павловна, вечно путавшая дебет с кредитом и умилявшаяся котикам в социальных сетях.
Собственно, именно благодаря Зинаиде Павловне и её котикам Семён Аркадьевич знал о существовании этих самых социальных сетей, хотя относился к ним как к чему-то вроде инфекционного заболевания — знал, что существует, но старался не контактировать. У него не было смартфона. Был надёжный кнопочный «Нокиа», который держал зарядку неделю и использовался исключительно для двух целей: звонков и функции будильника. А для выхода во всемирную сеть дома имелся стационарный компьютер, чёрный, строгий системный блок, монитор с матовым покрытием, чтобы не дай бог блик не упал на цифры. Идеальный инструмент для работы и для того, чтобы раз в месяц оплатить коммунальные услуги через онлайн-банк.
Но у всякого идеального механизма есть ахиллесова пята. У Семёна Аркадьевича их было две. Первая — это его троюродная сестра Леночка, проживавшая в Подольске и обладавшая уникальной способностью появляться на пороге его квартиры в самый неподходящий момент. Вторая, и куда более опасная, — это планшет.
Планшет Семёну Аркадьевичу подарили на корпоративном Новом году два года назад. Это была акция от партнёров фирмы, безликий агрегат на операционной системе «Андроид», который вручили всем сотрудникам бухгалтерии. Зинаида Павловна немедленно залила свой фотографиями внуков и рецептами запеканок. Системный администратор Вадик настроил его под просмотр сериалов. А Семён Аркадьевич, взвесив плюсы и минусы, решил использовать его как продвинутую «читалку» для профессиональной прессы и как устройство для видеозвонков с Леночкой. Та настаивала на «визуальном контакте», утверждая, что не видеть лица родного человека во время разговора — это моветон. Семён Аркадьевич не знал точного значения слова «моветон», но, сверившись со словарём, был вынужден согласиться.
Он настроил планшет с истинно бухгалтерской дотошностью. Удалил все лишние приложения. Оставил только почту, браузер, программу для чтения и зелёный значок видеосвязи. Камеры на устройстве он побаивался и, будучи человеком осторожным, фронтальную камеру на всякий случай заклеил кусочком изоленты. Мало ли. Он слышал от того же Вадика страшные истории о хакерах, которые могут следить за тобой через веб-камеру. Хакеры, конечно, вряд ли заинтересуются его унылой физиономией, но порядок есть порядок.
Именно этот планшет и стал тем камнем, что вызвал лавину, погребшую под собой его размеренную жизнь.
Тот день, четверг, не предвещал ничего дурного. Семён Аркадьевич вернулся с работы на семнадцать минут позже обычного. Причина была уважительная: в бухгалтерию ворвался взмыленный курьер и потребовал срочно подписать акт сверки, перепутав этажи. Пока выясняли, пока искали, прошло время. Сбой графика неприятно саднил в груди, как фальшивая нота в симфонии. Чтобы восстановить душевное равновесие, Семён Аркадьевич решил испечь пирог.
Это было его тайное хобби, почти порок. Выпечка. Причём не какая-нибудь банальная шарлотка, а сложные, многосоставные конструкции из песочного теста, заварного крема и ягодного конфи. На кухне, среди весов, мерных стаканов и кондитерских мешков, Семён Аркадьевич чувствовал себя демиургом. Точность рецепта, химическая реакция ингредиентов, строгий температурный режим — всё это превращало кулинарию в раздел прикладной математики. А то, что результат можно было съесть, являлось приятным бонусом.
Сегодня в плане стоял лимонный тарт с итальянской меренгой. Рецепт был найден на одном кулинарном форуме, распечатан и бережно вложен в папку с прозрачными файлами. Семён Аркадьевич переоделся в домашнее — тренировочные штаны с пузырями на коленях и вытянутую футболку с надписью «Лучшему бухгалтеру», которую ему когда-то вручила всё та же Леночка, — и приступил к священнодействию.
Муку он просеял трижды. Масло порубил кубиками со стороной ровно в один сантиметр. Яйца были комнатной температуры — он вынул их из холодильника за час до ухода, предвидя этот момент. Всё шло по плану. Тесто замесилось гладкое, эластичное и отправилось в холодильник на отдых. А сам Семён Аркадьевич взялся за курд.
И вот тут, в момент, когда он сосредоточенно тёр цедру трёх лимонов, стараясь не задеть белый горький слой, в прихожей зазвонил городской телефон.
Телефон издавал пронзительную, механическую трель, от которой у Семёна Аркадьевича всегда сводило зубы. Он вздрогнул. Тёрка в его руке дёрнулась, и часть цедры, минуя миску, осыпалась прямо на кнопочную «Нокиа», лежавшую на столе. Семён Аркадьевич чертыхнулся про себя (вслух он не ругался никогда, считая это распущенностью), аккуратно положил лимон, вытер руки вафельным полотенцем и поспешил в коридор.
Звонила, конечно, Леночка.
— Сёмочка, привет! — защебетала она в трубку так, будто они не разговаривали три года, хотя последний сеанс связи был позавчера. — Ты дома? А чего трубку не снимаешь? Я уж волноваться начала!
— Добрый вечер, Елена, — сухо поздоровался Семён Аркадьевич. — Я был занят. Мыл руки.
— Ой, да брось ты эти церемонии! Я чего звоню-то. Ты ведь у нас с компьютером на «ты», да?
Семён Аркадьевич хотел было уточнить, что предпочитает с компьютером на «Вы», но промолчал. Леночкин словесный поток было не остановить.
— Короче, слушай, беда у меня! Я тут на какую-то кнопку нажала, и всё исчезло! Вообще всё. Экран синий, и ни одной картиночки. Что делать-то? Пропаду я без интернета, Сёма!
У Семёна Аркадьевича задергался левый глаз. Он глубоко вздохнул, представляя, как сейчас лимонный курд, не дождавшись цедры, теряет свой ароматический потенциал.
— Елена, успокойтесь. Опишите проблему по порядку. Что значит «всё исчезло»? Какой именно экран? Вы перезагружали устройство?
Последующие пятнадцать минут Семён Аркадьевич провёл, пытаясь дистанционно реанимировать ноутбук своей сестры. Он говорил медленно, чётко, как диспетчер экстренной службы, инструктирующий человека, как делать непрямой массаж сердца: «Нажмите на клавишу с изображением окна. Нет, Елена, окна, а не домика. Окно — это такой прямоугольник, разделённый на четыре части. Что значит, у вас его нет? Он есть у всех. Смотрите внимательнее. Нашли? Нажимайте. Что произошло? Ничего? Нажмите ещё раз. Нет, зачем вы нажимаете на чайник, я сказал — окно!»
К тому моменту, когда выяснилось, что Леночка каким-то чудом активировала режим «второго рабочего стола» и все её «картиночки» переехали туда, Семён Аркадьевич чувствовал себя выжатым, как лимон, над которым он трудился. Он дал сестре ценные указания больше никогда не нажимать на кнопки, значения которых не понимает, и, оборвав её излияния благодарности на полуслове, вернулся на кухню.
Его встретила гора грязной посуды, остывшая духовка и подсохшая лимонная цедра на корпусе телефона. Настроение было безнадёжно испорчено. Планшет, который он использовал для чтения рецепта, сиротливо лежал на подоконнике, рядом с горшочком базилика — его единственного зелёного друга. Семён Аркадьевич взял планшет, чтобы свериться с пропорциями для меренги. Экран послушно загорелся. Рецепт был на месте.
И тут в голове у него что-то щёлкнуло. Нет, даже не щёлкнуло. Это был миниатюрный, но разрушительный тектонический сдвиг. Вероятно, сказались пережитый стресс от задержки на работе, пятнадцатиминутный телефонный кошмар и многолетняя усталость от тотального контроля всего и вся. В тот вечер, впервые за долгое время, он захотел не просто следовать рецепту. Он захотел... творчества. Бунта.
Лимонный курд получился недостаточно жёлтым. Ему не хватало жизнерадостности. А меренга... Семён Аркадьевич представил себе не банальные белые «клювики», которыми венчают классический тарт, а нечто более воздушное, более впечатляющее. Почему бы не подкрасить её? У него был натуральный пищевой краситель — сок свёклы, оставшийся с прошлого эксперимента над борщом. Ярко-розовая меренга на лимонно-жёлтом фоне — это будет смело. Это будет... дерзко.
Он уже не шёл, а летел к холодильнику за яйцами. Энергия бунтарства бурлила в его крови. Руки двигались с невиданной скоростью. Он разбил яйца, отделил белки с мастерством хирурга и начал взбивать. Миксер гудел, как рассерженный шмель. Белки превратились в пену, пена — в плотную, глянцевую массу. Пришло время сахарной пудры и красителя.
Семён Аркадьевич потянулся за свёкольным соком, который стоял в маленькой баночке на краю стола. И в этот самый момент, когда его пальцы уже сжимали холодное стекло, случилось сразу несколько вещей.
Во-первых, его локоть задел планшет, стоявший на подоконнике. Тот покачнулся, но устоял. Во-вторых, пытаясь поймать равновесие, Семён Аркадьевич сделал резкое движение бёдрами назад и задел стул, на спинке которого висела его хозяйственная сумка. В-третьих, сумка, полная всякой всячины, с грохотом рухнула на пол. Из неё, словно чёртик из табакерки, вылетел тюбик с суперклеем, который он купил, чтобы починить отвалившуюся подошву зимнего ботинка. Тюбик, описав в воздухе замысловатую дугу, приземлился точнёхонько в миску с только что взбитыми белками.
Семён Аркадьевич замер. В наступившей тишине было слышно только тихое, издевательское шипение оседающей пены.
Он смотрел на тюбик «Момента», который нагло плавал в белоснежном облаке, как айсберг-убийца в водах Антарктиды. Мозг бухгалтера лихорадочно просчитывал убытки. Три яйца. Двести граммов сахарной пудры. Чайная ложка лимонного сока. Полчайной ложки ванильного экстракта. И тюбик суперклея. Итог: сто восемьдесят семь рублей пятьдесят копеек и полчаса времени. Уничтожено. Выведено из актива.
Первой реакцией было холодное, рациональное спокойствие. Он аккуратно, двумя пальцами, вытащил тюбик из миски, стараясь не запачкаться. Затем взял миску и вылил испорченный белок в мусорное ведро. Тягучая, похожая на инопланетную слизь масса нехотя сползла в пакет. Всё. Меренги не будет. Будет обычный тарт, без розовой шапки, без бунтарства. Мир снова вернулся в свою унылую колею.
И тут Семён Аркадьевич краем глаза заметил движение на экране планшета.
Экран горел. Но на нём был не рецепт. Вся поверхность была заполнена быстро бегущими строчками. Вначале он не понял, в чём дело. Он снял очки, протёр их, снова надел. Строчки продолжали бежать. Это были сообщения. Десятки, сотни сообщений в каком-то чате. Они наслаивались друг на друга, перебивали, сыпались с невероятной скоростью.
«Ахахахах, я не могу!»
«Что это было?!»
«Дядька с клеем — моя новая религия!»
«Смотрите, как он на него посмотрел! Взгляд бухгалтера-убийцы!»
«Ставлю лайк, если тоже сначала подумал, что это он так белки взбивает!»
«Рецепт сайентологов: как приготовить несъедобную меренгу»
«Где пруфы? Кидайте запись! Кто записал????»
Руки у Семёна Аркадьевича похолодели. Он осторожно, как сапёр, берущий в руки мину, взял планшет. Пальцы дрожали, и он никак не мог попасть по кнопке возврата. Наконец, ему удалось свернуть окно чата. За ним открылось другое окно. Это было приложение, которого он никогда раньше не видел. Или видел, но не обращал внимания. Иконка была похожа на стилизованный глаз, вписанный в квадрат. Название приложения было ему смутно знакомо. Что-то, о чём говорил Вадик. Какое-то «Мгновение»... или «Миг»... Точно! «Живой Миг». Прямая трансляция видео.
Видео!
Он с ужасом увидел, что экран транслирует... его кухню. Его, Семёна Аркадьевича, кухню, снятую с немного неудобного ракурса, снизу вверх. А в центре экрана, в правом нижнем углу, виднелся он сам, склонившийся над мусорным ведром с застывшим лицом, на котором читалась вся скорбь мира. Скорбь о трёх куриных яйцах и чайной ложке ванильного экстракта.
Произошедшее дальше можно описать только медицинским термином «ступор». Семён Аркадьевич смотрел на экран, и его отражение смотрело на него. Он поднял руку. Отражение подняло руку. Он помахал пальцами. Отражение помахало в ответ. Он скорчил гримасу. Отражение скорчило гримасу. Это был не записанный ролик. Это был он, в прямом эфире. Живой.
В голове вихрем пронеслись обрывки мыслей. Изолента на фронтальной камере была на месте. Значит, работала основная камера на задней панели. Как она включилась? Локтём. Точно. Когда он задел планшет локтем, он не просто покачнул его. Он каким-то непостижимым образом нажал на иконку приложения, а приложение, по роковой случайности, само запустило трансляцию. Возможно, там была какая-то функция «начать прямой эфир в одно касание». Или он сам когда-то, сто лет назад, из праздного любопытства нажал не туда, и настройки сохранились. Какая теперь разница! Факт оставался фактом: он, Семён Аркадьевич Зайцев, бухгалтер, человек, чьё фото не появлялось даже на доске почёта, сейчас находился в прямом эфире.
Он судорожно начал тыкать в экран, пытаясь завершить трансляцию. Но от волнения пальцы не слушались. Экран то гас, то снова загорался, приложение не закрывалось, а чат не исчезал. Количество зрителей, отображаемое в верхнем углу, росло с каждой секундой. Сначала там было 152. Потом 403. 817. 1205. Семён Аркадьевич с ужасом смотрел на эти цифры. Они прыгали, как биржевые котировки в день финансового кризиса. 2400. 5100.
— Да выключись ты! — прошипел он, в сердцах встряхнув планшет. Жест, который в немом кино означал бы крайнюю степень отчаяния.
Чат взорвался новыми сообщениями.
«Он что, с планшетом разговаривает?»
«Тряси его, дядя, тряси! Может, оттуда ещё один клей выпадет!»
«Я плачу! У меня истерика! Он думает, что это планшет виноват!»
«А мне его жалко. Мужик реально расстроился из-за испорченного торта»
«Это не торт, это безе. Ты че, кулинар-любитель?»
«Да какая разница! Он сейчас расплачется, и я вместе с ним!»
Наконец, Семён Аркадьевич нашёл нужную кнопку. Красный кружок с изображением телефонной трубки, перечеркнутой линией. Он нажал на неё изо всех сил. Экран моргнул и погас. Тишина. Только сердце колотилось где-то в горле, отдавая барабанной дробью в висках. Он отбросил планшет на стол так, будто тот был раскалённым утюгом.
С минуту он сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Всё тело было ватным. Он чувствовал себя так, словно его вывернули наизнанку, показали всему миру, а потом сложили обратно, но неаккуратно, перепутав внутренние органы. Как это могло произойти? С ним? С человеком, который проверяет утюг трижды перед уходом из дома?
Он медленно встал, прошёл в ванную и умылся ледяной водой. Стало немного легче. Он посмотрел в зеркало. На него смотрел всё тот же Семён Аркадьевич Зайцев. Бледный, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с красными пятнами на щеках и слегка безумным взглядом. Но это был он. Никаких рогов, копыт или третьего глаза. Ничего, что могло бы привлечь внимание тысячи двухсот... нет, к моменту отключения там было уже больше семи тысяч зрителей. Семь тысяч человек!
Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд накрыл его с головой. Семь тысяч человек видели, как он, взрослый мужчина, занимается приготовлением пищи в растянутых тренировочных штанах и дурацкой футболке. Видели, как он опрокинул сумку, как в его идеальную меренгу упал тюбик клея, как он с лицом трагического актёра выливал это в ведро. И как тряс планшет, умоляя его выключиться! Боже, он же с ним разговаривал!
Он представил себе этих людей. Кто они? Студенты, бездельники, скучающие пенсионеры? Они сидели по домам, в кафе, ехали в метро и смотрели на его позор. И смеялись. О, они, конечно, смеялись! Чат был полон этого смеха. «Ахаха», «я не могу», смайлики, подмигивающие рожицы. Он стал посмешищем. Клоуном. Шутом гороховым для тысяч незнакомцев.
Эта мысль была невыносима. Он, человек, ценивший приватность выше всего, вдруг оказался голым на площади. Нет, хуже, чем голым. Голый человек на площади просто нарушает общественный порядок. А он нарушил какие-то неведомые, но от этого не менее строгие законы виртуального мира. И этот мир немедленно вынес свой вердикт.
Надо было уничтожить улики. Семён Аркадьевич ринулся обратно на кухню, схватил планшет и начал методично, как он умел, изучать настройки. Ему нужно было найти ту самую запись. Удалить её, стереть с лица земли, чтобы и следа не осталось. Он зашёл в профиль. Да, у него был профиль в этом «Живом Миге». Он не помнил, как его создавал. Видимо, в тот же день, когда Вадик помогал настраивать планшет на корпоративе. Вадик, царство ему небесное... тьфу ты, тьфу ты, просто Вадик, чего только не настроил. Логин был что-то вроде «Семён12345», а на аватарке стояла стандартная серая фигура человечка. Идеальный портрет невидимки.
В разделе «Мои трансляции» он с облегчением увидел, что запись эфира не сохранилась. Видимо, из-за того, что он так резко его оборвал, не дав корректно завершиться. Одно очко в пользу хаоса.
Но если записи нет в его профиле, это не значит, что её нет нигде. Эта мысль пронзила его, как удар током. Кто-то же наверняка записал всё с экрана! В чате же писали: «Кто записал? Кидайте запись!» Значит, копии уже гуляют по сети. Их могли переслать куда угодно. В эти бесконечные группы, паблики, каналы. Кошка, выпрыгнувшая из мешка, не запрыгнет обратно, как говаривал его покойный дед, любитель образных выражений.
Семён Аркадьевич заметался по кухне. Что делать? Звонить Вадику? Нет, Вадик только раззвонит на всю контору. Звонить в полицию? Смешно. Какое заявление писать? «Неизвестные лица незаконно завладели моим изображением в момент кулинарного фиаско»? Его же на смех поднимут. Может, ну его? Просто забыть, как страшный сон. Интернет большой, информации много. Сегодня посмеялись, завтра забудут. Появятся новые клоуны, новые упавшие торты. Жизнь коротка, а память человеческая — ещё короче. Так он себя успокаивал.
Он машинально закончил приготовление тарта. Без меренги, просто посыпал сахарной пудрой. Поставил в духовку. Сел на табурет и уставился в одну точку. В квартире пахло печёным тестом и лимонами. Уютный, тёплый запах. Но уюта он не чувствовал. Он чувствовал себя как мышь, за которой наблюдают через стекло. Даже стены родной квартиры, казалось, стали прозрачными. Ему мерещились чьи-то взгляды.
Чтобы отвлечься, он включил телевизор. Шли новости. Диктор с непроницаемым лицом рассказывал о росте цен на энергоносители и о визите иностранной делегации. Скука смертная. Идеальный фон для размышлений. Семён Аркадьевич переключил канал. Ток-шоу. Какие-то люди с гротескными лицами что-то яростно обсуждали, перебивая друг друга. Он переключил ещё. Кулинарный канал. Молодой шеф-повар с татуировками на руках виртуозно нарезал авокадо. Семён Аркадьевич задержался на этом канале. Авокадо ему всегда не давалось — то недозрелое, то перезрелое. Вдруг шеф поднял глаза прямо в камеру, широко улыбнулся и сказал: «А сейчас, друзья, внимание! Секрет фирменного соуса! Главное — не добавьте туда случайно суперклей, как один мой знакомый!»
Семён Аркадьевич окаменел.
Шеф-повар весело рассмеялся и продолжил рецепт, но Семён уже не слушал. Ему показалось, что это был намёк. Прямой, целенаправленный намёк. Конечно, нет. Этого не может быть. Это просто совпадение. Расхожая шутка. Но совпадение было чудовищным. Сердце снова забилось с утроенной силой. Он выключил телевизор. В гостиной повисла звенящая тишина.
Он не мог найти себе места. Взял книгу — не читалось. Включил компьютер — работа не шла на ум. Всё валилось из рук. Он чувствовал себя заражённым. Вирус хаоса, проникший через планшет, теперь разъедал его идеально упорядоченный мир изнутри.
Ночь он провёл без сна. Лежал в постели, глядя в потолок, и прокручивал в голове каждую секунду этого злополучного прямого эфира. Как он выглядел со стороны? Каким жалким и нелепым он, должно быть, казался? Особенно его мучил момент с выливанием белков в ведро. Это выражение лица... он видел его на погасшем экране планшета. Маска вселенской скорби, достойная античной трагедии, но по такому ничтожному поводу. И тюбик клея. Как глупо. Как нелепо. Символ всей его жизни — попытка склеить то, что уже безвозвратно испорчено.
Утром он проснулся разбитым. В зеркале отразилось помятое лицо с мешками под глазами. Побрился, порезался. Принял душ — забыл намылить голову. Овсяная каша подгорела. Всё шло наперекосяк. Это был уже не уютный ад, а какой-то филиал хаоса на дому. Но самое страшное ждало его за порогом квартиры.
По дороге на работу ему нужно было зайти в магазин. Купить молока. Обычный поход в гастроном, который он совершал сотни раз. Он оделся в свой стандартный наряд — серый костюм, белая рубашка, галстук в тон. Единственное, что он изменил — надел тёмные очки. Сам не зная зачем. Для маскировки. Ему казалось, что на него все смотрят. И, как это ни парадоксально, он ошибался и не ошибался одновременно.
В магазине, у прилавка с молочной продукцией, к нему подошла женщина. Самая обычная женщина, лет пятидесяти, с хозяйственной сумкой и в берете. Она внимательно посмотрела на Семёна Аркадьевича, сощурилась, а потом её лицо озарила широкая, радостная улыбка узнавания.
— Ой, — сказала она, прижав руку к пышной груди. — А я вас знаю!
Семён Аркадьевич внутренне сжался в точку. Он хотел провалиться сквозь кафельный пол, в подвал, в само ядро Земли. Только не это.
— Вы ошиблись, — глухо пробормотал он, стараясь смотреть в сторону. — Мы не знакомы.
— Да нет же, я вас точно где-то видела! — настаивала женщина. — Лицо очень знакомое! Вы не на телевидении работаете? Может, в «Новостях» погоду ведёте?
В груди у Семёна Аркадьевича отлегло. Телевидение. Погода. Не пирог с клеем. Слава богу!
— Нет, — ответил он почти нормальным голосом. — Я не имею отношения к телевидению. Я бухгалтер.
— Надо же, — удивилась женщина, не сводя с него изучающего взгляда. — А лицо ну прямо с экрана. Такое, знаете, запоминающееся. Интеллигентное лицо. Извините за беспокойство.
Она отошла, а Семён Аркадьевич выдохнул. Но облегчение было недолгим. Потому что в очереди в кассу парень лет двадцати, с наушниками в ушах, вдруг уставился на него, потом перевёл взгляд на свой телефон, снова уставился на Семёна и вдруг прыснул, давясь от смеха. Его плечи затряслись. Он пытался сделать вид, что просто кашляет, но это плохо получалось. Его девушка, стоявшая рядом, тоже посмотрела сначала на него, потом на Семёна, и её лицо медленно, словно рассвет, озарилось понимающей улыбкой.
Они знали. Они точно знали.
Семён Аркадьевич бросил молоко на ленту, расплатился дрожащими руками и почти бегом покинул магазин. На улице он сдёрнул очки. Сердце колотилось как бешеное. Паранойя? Да. Но этот смех. Он не мог ошибиться. Они узнали его. Значит, запись разошлась. Значит, она жива и набирает обороты. Он всего лишь хотел купить молока, а оказался участником дурацкого реалити-шоу.
Придя на работу, он попытался спрятаться за своим столом, как за крепостной стеной. Цифры, отчёты, проводки — вот его спасение. Вот мир, где нет места хаосу. Он с головой ушёл в квартальный отчёт, стараясь не обращать внимания на шепотки за спиной. Коллеги вроде бы вели себя как обычно. Зинаида Павловна пила чай и рассказывала о новых проделках своего кота Барсика. Вадик что-то печатал, сосредоточенно глядя в монитор. Никто не показывал пальцем, не смеялся. Возможно, они ничего не видели? Возможно, это только его персональный, местечковый интернет-ад, о котором знает лишь горстка случайных зрителей? Он уже почти убедил себя в этом.