Даже после смерти

Глава I

Никому неизвестно, где и когда началась эта история. Кажется, даже сама судьба в своей вечной суете стёрла из памяти точные координаты этого места и времени. Это было пространство вне карт, затянутое густой, почти осязаемой пеленой тумана. Джалалуддин Фахр стоял у самого обрыва. Его подтянутая, застывшая в скорби фигура казалась частью скалы. В предрассветном сумраке, когда солнце ещё не решилось прорезать мглу, оливковый туман у края бездны вёл себя как живое существо: он пульсировал, обвивал его ноги, словно пытаясь удержать или, наоборот, подтолкнуть в пустоту. Отросшие волосы хаотично развевались в призрачном свете. Взгляд, привыкший изучать тайны нейронных связей, загадки человеческого сознания и тончайшие синапсы под микроскопом, теперь был устремлён в пустоту.

Джалалуддину было почти пятьдесят лет, но его собственное тело словно объявило войну его желанию уйти. На безупречной, здоровой коже почти не было морщин, а упрямые, резко очерченные тёмные брови и волевой подбородок выдавали человека исключительной, породистой силы. В его клетках шёл идеальный, аномально точный метаболизм: ни намёка на возраст, ни капли физической слабости – биологические процессы, словно намертво застыли и законсервировались после пережитой им трагедии. Этот идеальный внутренний порядок, этот отказ организма увядать вызывал в нём лишь глухое, яростное раздражение. Его сознание работало как швейцарские часы, обеспечивая безупречное здоровье там, где сама душа требовала разрушения. И лишь глаза – глубокие, пронзительные, но смертельно уставшие – выдавали истинный возраст его боли. Весь его мир – статус прославленного учёного, чьими трудами по нейробиологии зачитывались в университетах, признание коллег, блестящие перспективы – всё это обернулось прахом. Мозг, этот идеальный суперкомпьютер, который Фахр исследовал всю жизнь и научился контролировать до безупречности, сейчас давал сбой. Проклятый сверхразум бунтовал, подсовывая одну и ту же мысль: наука бессильна перед экзистенциальной пустотой. Внутри него зияла дыра, которую не могла заполнить ни одна теория физиологии мозга. Он пришёл сюда за тишиной. За окончательной, звенящей пустотой, которая прекратит его личный ад и отключит зацикленные нейроны боли. Он сделал глубокий вдох, чувствуя на губах влажный вкус тумана, и приготовился сделать последний шаг к краю бездны. Но в тот самый миг, когда мир для него должен был исчезнуть, ветер принёс Звук.

Это не был грохот или резкий окрик. На туманной трассе чуть поодаль хлопнула автомобильная дверь, и сквозь пелену донёсся чистый, проникновенный, почти неземной женский голос:

– Ну всё… Я жду тебя.

В сознании Джалалуддина, балансирующем на грани жизни и смерти, эти слова отозвались страшной, манящей двусмысленностью. Ему показалось, что это сама Смерть или ангел предбытия зовёт его по имени, приглашая сделать шаг в вечность. Сердце пропустило удар. Но в следующее мгновение реальность пробилась сквозь морок: на той стороне дороги послышался живой, тёплый смех, и тот же голос добавил, обращаясь к кому-то: «Береги себя в дороге! Напиши, как доедешь».

Этот контраст – зов, который он принял за потусторонний, и живое, дышащее тепло чужого присутствия – выдернул учёного из ментальной петли. Завороженный, Фахр сделал шаг назад, прочь от края обрыва, и медленно повернулся всем телом. Он пошёл на звук, продираясь сквозь оливковую мглу. Туман дезориентировал, путал шаги, и Джалалуддин сам не заметил, как сошёл с мягкой травы и оказался прямо на середине асфальтированной проезжей части.

И вдруг завеса на мгновение истончилась. Прямо перед собой у обочины он увидел женский силуэт. Она стояла вполоборота, провожая взглядом отъезжающий автомобиль. Рассветный полумрак и плотная дымка не позволяли рассмотреть детали, но Фахр мельком, очень неразборчиво, увидел её лицо. В этом смазанном, призрачном образе было столько щемящей чистоты, что Джалалуддин замер, полностью поглощённый этой картиной. Его мозг, зацикленный на анализе, на долю секунды отключился от внешних раздражителей. Он ослеп и оглох ко всему остальному миру, пытаясь удержать в памяти этот мимолётный лик. И именно поэтому не заметил смертельной опасности. Он не увидел фар и не услышал, как автомобиль, водитель которого отвлёкся на зеркало заднего вида, чтобы помахать девушке, на полной скорости летел прямо на него. Раздался отчаянный визг тормозов. Девушка на обочине испуганно вскрикнула. Машину резко повело в сторону, и глухой, тяжёлый удар уже разорвал тишину рассвета.

Мир вокруг остановился. Время замерло, превратившись в густую, неподвижную массу, в которой застыли и страх, и неизбежность. Джалалуддин рухнул на холодный асфальт, и его сознание, так отчаянно искавшее покоя секунду назад, начало стремительно угасать, погружаясь в туман настоящей, физической боли. Автомобиль, потеряв управление, с грохотом вылетел с трассы.

В этом мистическом и загадочном утреннем мгновении, под аккомпанемент затихающего эха катастрофы, старая жизнь Джалалуддина Фахра оборвалась.

Глава II

В маленькой сельской больнице, где обычно лечили вывихи да сезонные простуды, рассвет начался с ада. Визг сирен скорой помощи, резкий грохот каталок и торопливые, панические выкрики медперсонала – всё происходило в каком-то лихорадочном хаосе, где каждая секунда была на счету.

Внутри приёмного покоя царила неразбериха: дежурные сёстры кричали о необходимости срочной подготовки операционной, а санитары едва успевали перекладывать пострадавших. Виджай – старший врач этой лечебницы – лично принимал раненых. В эту ночь привезли двоих.

Один – местный парень Сунил, чья машина на полной скорости вылетела в кювет.

Второй – мужчина без документов, сбитый на пустой трассе. Его лицо, залитое кровью, представляло собой сплошное месиво из глубоких рассечений и стремительно нарастающих отёков.

Обоих пострадавших экстренно обработали и распределили по соседним палатам интенсивной терапии. Не успели врачи наложить последние швы, как в коридоре больницы раздался уверенный, жёсткий шаг. Это был Каран – личный адвокат и управляющий делами великого учёного. На дорожном трекере Фахра сработал сигнал о критическом повреждении прибора, после чего геолокация намертво застыла в одной точке у обрыва. Каран сорвался с места мгновенно. Он знал, что шеф находится в глубочайшем ментальном кризисе, но не ожидал, что тот решит уничтожить трекер и попытается окончательно исчезнуть. Каран ворвался в кабинет Виджая как ураган. Это был невысокий, коренастый мужчина в безупречно скроенном, но сейчас слегка помятом дорогом костюме. Его цепкий, холодный взгляд выдавал человека, который привык считать каждую монету и мёртвой хваткой держался за своё тёплое место при великом академике. Для Карана Фахр был не просто боссом – он был источником колоссального дохода, статуса и личного благополучия. Если этот источник сейчас испустит дух или превратится в овощ, мир Карана рухнет.

Адвокат с порога отсёк любые попытки Виджая «сгладить углы»:

– Перевозить его в столичный госпиталь сейчас смертельно опасно, он не выдержит дорогу, – говорил ему врач.

– Но и оставлять Джалалуддина Фахра здесь, в этой глуши, где через два часа будут все таблоиды страны, я не позволю! – жёстко отчеканил Каран, сверкнув глазами. – Разворачивайте домашнюю реанимацию в его особняке, все расходы я покрою лично со счетов фонда. Я забираю шефа под свою ответственность. Мне нужен квалифицированный специалист для контроля его состояния на дому. Тот, кто умеет держать язык за зубами.

Виджай, понимая юридическую силу Карана и не желая связываться со столичными скандалами, тяжело вздохнул:

– Послушайте, я понимаю Ваше беспокойство, оно вполне оправданно. Нахождение столь известной фигуры в нашей больнице действительно привлечёт слишком много ненужного внимания. У меня есть нужный человек. Моя племянница, Шамиз. Она дипломированный клинический психолог, у неё отличная база по реанимационной реабилитации. Но мне надо её подготовить к этому.

Каран прищурился, быстро взвешивая в уме выгоду: молодая девчонка из провинции явно обойдётся дешевле столичных светил, будет более управляемой и не станет выдавать лишнюю информацию прессе, если та ей где-либо попадётся.

– Идёт, доктор. Оформляйте бумаги.

Виджай подошёл к карте пациента и, вглядываясь в результаты первичного осмотра, покачал головой:

– Удивительно… Ему сорок пять, но физически он развит и здоров так, словно ему нет и тридцати. Кожа, регенерация, сердце – все жизненные процессы в идеальном порядке. Никаких возрастных изменений, почти нет седины. Какое-то аномальное биологическое застывание. Повреждения тяжёлые, но его тело борется с ними с пугающей эффективностью.

– Шеф всегда был «железным человеком» и никогда не болел, что позволяло ему работать на износ. – глухо буркнул Каран, прекрасно зная, как сильно Фахра злило это собственное безупречное здоровье, словно запершее его в вечно молодой клетке после пережитой драмы. – Ладно, не теряем времени. Пригласите Вашу племянницу.

В это же время в коридоре происходила настоящая трагедия. Шамиз не находила себе места, меряя шагами узкое пространство. В её ушах всё ещё стоял крик Сунила и глухой, страшный грохот бьющегося металла. Её трясло от шока и вины. Когда санитары наконец отошли от дверей, она, не помня себя от ужаса, ворвалась в палату, зная, что перед ней лежит её жених.

Лицо мужчины было полностью скрыто плотными слоями стерильных бинтов, сквозь которые кое-где проступали пугающие багровые пятна. Были видны только плотно сжатые, побелевшие губы. Она упала около его кушетки, вся содрогаясь от рыданий, схватила его за руку и заговорила словами, вырывавшимися будто на грани полного психического срыва:

– Сунил, я так виновата… – она почти распласталась по полу, прижимаясь к краю матраса.

– Я так тебя расстраивала, я так долго молчала, словно никогда не боялась тебя потерять… Но сейчас, когда я вижу тебя здесь, как ты лежишь тут раненный, я чувствую, что должна всё сказать. Мне очень жаль, что я не ценила тебя и тянула с ответом на твои чувства, на твоё предложение. Я обещаю, что буду рядом и приложу все усилия, чтобы стать достойной твоей безмерной любви, которой ты всегда так щедро одаривал меня, не прося ничего взамен. Пожалуйста, только живи… Мне очень жаль, я… я просто хочу, чтобы ты выздоровел, чтобы всё было хорошо.

Она задыхалась, слова смешивались с солёными слезами. В порыве чувств она крепче сжала неподвижную ладонь… И вдруг замерла. Как под действием какой-то невидимой, пугающей силы, Шамиз резко отпрянула. Её подсознание – тонкий инструмент клинического психолога – мгновенно считало чужеродные мёртвые маркеры. Чужой, едва уловимый, несмотря на тонны антисептиков, запах дорогого парфюма. И тут же ей показалось, что его пальцы и запястье стало слишком широкими, тяжёлыми. Да и сам ритм дыхания – глубокий, ровный, пугающе мощный – всё словно уже не принадлежал Сунилу. Ей показалось, что от этой забинтованной фигуры на неё повеяло могильным холодом, запредельным одиночеством и какой-то тёмной, сокрушительной силой.

Шамиз остановилась, будто этот человек в секунду стал ей абсолютно чужим, будто она разглядела сквозь марлю что-то, что ранило и напугало её сердце. Но додумать эту мысль ей не дали. Дверь скрипнула, и в палату мягко вошёл дядя Виджай.

– Шамиз, дочка, – тихо позвал он, касаясь её дрожащего плеча. – Пойдём со мной. Нам нужно поговорить о кое-чём важном. Ты должна уехать из этой больницы.

Глава III

В кабинете главврача сельской больницы воздух, казалось, можно было резать ножом. Шамиз стояла перед столом дяди, скрестив руки на груди. Её бледное лицо сейчас горело лихорадочным румянцем, а в тёмных глазах, обычно полных профессионального спокойствия, плескалась настоящая буря.

– Дядя, Вы с ума сошли? – её голос сорвался на шёпот, полный отчаяния. – Вы требуете, чтобы я… я, незамужняя девушка, собрала вещи и переехала жить в дом к совершенно чужому мужчине? Вы хоть понимаете, что скажут люди в нашей общине? Что станет с моим именем, когда поползут слухи? О моём положении подумают всё что угодно, и это «всё что угодно» навсегда закроет для меня двери в приличное общество!

Виджай тяжело вздохнул, снял очки и устало потёр переносицу.

– Шамиз, дочка, послушай меня спокойно, – он мягко коснулся её дрожащего плеча. – Ты думаешь о сплетнях, а я думаю о спасении человеческой жизни. И не просто жизни, а великого разума. Ты же врач! Ты сама мне уши прожужжала его трудами, ты наизусть цитировала его статьи по нейробиологии. Джалалуддин Фахр сейчас сломан. Не только физически – его мозг угасает, он отказывается бороться. Ему не просто сиделка нужна, ему нужен специалист твоего уровня, который вытащит его из этой ментальной пропасти!

– Но почему в его доме?! – Шамиз упрямо вскинула подбородок, борясь с внутренним трепетом. Одно имя Фахра заставляло её сердце сжиматься – встретить своего кумира при таких обстоятельствах было ударом. – Почему этот его управляющий не может нанять лучших столичных врачей? – она размахивала руками. – Почему он прячет его?

– Потому что если пресса узнает, в каком состоянии Фахр, его фонды и институты разорвут на части. Каран защищает его империю, – Виджай заговорил быстро, пользуясь её секундным замешательством. – Я обещаю тебе, твоё достоинство не пострадает. Всё будет официально. Для всех ты – приглашённый консультант на контракте. Я обещаю, буду стараться лично приезжать в этот дом каждые три дня, проверять его состояние и следить, чтобы к тебе относились с должным почётом. Мне важно, чтобы всё это было под моим контролем. Дочка, я доверяю только тебе. Больше некому вверить такую ответственность.

Шамиз обречённо вздохнула, чувствуя, как под железными аргументами дяди рушится её оборона. Профессиональный вызов, благоговение перед гением Фахра и дочерний долг перед дядей медленно побеждали страх за репутацию.

– Хорошо, – тихо, но с ледяной решимостью ответила она. – Я согласна. Но только на моих условиях: я буду находиться там исключительно как специалист. Шаг влево, шаг вправо от профессиональных обязанностей – и я ухожу. Моё имя – это всё, что у меня есть.

Виджай с облегчением улыбнулся и крепко сжал её ладони:

– Спасибо, Шамиз. Ты умница и очень сильная девочка. Всё обязательно наладится.

Спустя несколько часов чёрный тонированный автомобиль Карана остановился у кованых ворот загородного поместья Фахра. Шамиз вышла из машины, и у неё перехватило дыхание. «Нур-Махал» великого учёного был построен в величественном, строгом стиле, но от него веяло немой, глубокой печалью.

Высокие каменные стены, огромные окна, зашторенные тяжёлыми белыми занавесками, которые едва колыхались от пронизывающего ветра. Вокруг была высажена густая зелёная растительность, но в этом безупречном порядке чувствовалось холодное, запертое в стенах одиночество склепа. Здесь не жили – здесь держали оборону от мира. Девушка поправила складки своего белоснежного сари. На ней не было ни единого узора, ни одного украшения – она сознательно выбрала этот строгий, почти аскетичный образ, как щит, подчёркивающий её чистоту и неприкосновенность. Её красивое лицо было бледным, в груди боролись страх и колоссальная ответственность, но отступать было поздно.

Каран уверенно толкнул массивную дубовую дверь, пропуская её вперёд:

– Добро пожаловать в обитель доктора Фахра, Шамиз-джи. Надеюсь, у вас крепкие нервы. Скоро начнётся ваш первый сеанс.

Глава IV

Джалалуддин пришёл в сознание внезапно. Разум, этот безупречный суперкомпьютер, включился мгновенно, возвращая ему полную ясность мысли. Но вокруг была лишь плотная, глухая, чёрная пелена. Авария отняла у него зрение и возможность самостоятельно перемещаться. Вместо визуальной картинки его мозг, лишившийся главного источника информации, до предела обострил остальные чувства. По едва уловимому, родному запаху дорогой мебели, по знакомому далёкому шуршанию ветра в кронах деревьев за окном и по мягкости матраса Джалалуддин догадался: он у себя дома. В своей спальне. Но это возвращение было хуже пытки. Внутри него не было ни тепла, ни радости. Вместо этого в его ногах пульсировала глухая, невыносимая, парализующая боль – та самая мучительная немощь, которая сковывала движения. Он, привыкший полностью контролировать каждую клетку своего тела, теперь был абсолютно беспомощен во тьме. Воспоминания о том утре мелькали рваными вспышками: разбитый трекер, обрыв, какой-то двусмысленный морок-голос, смазанный силуэт… а дальше – удар и темнота.

– Каран… – попытался позвать Джалалуддин, но его голос прозвучал как хриплый, слабый шёпот. Дверь тихо отворилась. По звуку шагов он понял, что вошли двое нанятых медицинских ассистентов. По строгому указанию они придерживались абсолютной, мягкой тишины. С идеальной, почти механической осторожностью они помогли ему сесть, поднесли к его сухим губам поильник с водой и аккуратно пересадили в кресло-каталку.

Джалалуддин пытался требовать объяснений. Он задавал вопросы, его незрячие глаза усиленно пытались разглядеть происходящее, внутри всё закипало от дикого раздражения и ярости – ведь он всю жизнь привык к тому, что его слово имеет вес. Но персонал упорно, как глухонемые роботы, игнорировал его расспросы. Ни единого слова в ответ. Только мягкие, упрямые движения. В его искалеченном состоянии сил на сопротивление почти не осталось. С глубоким, тяжёлым вздохом Джалалуддин вынужден был подчиниться. Его покормили и снова уложили в постель. Он чувствовал себя диким зверем, запертым в клетке, окружённым заговором равнодушного молчания.

На смену первой ярости медленно приходило холодное, опасное любопытство. Кто заставил людей в его окружении играть в эту молчанку? Кто заправляет всем в его доме? Очевидно тот, кто пока скрывался.

Все эти два дня Шамиз намеренно оставалась в тени. Буквально. Помимо всего прочего, она распорядилась, чтобы все завершали дела и с заходом солнца не включали и не пользовались электричеством, не объясняя причины. Она управляла процессом реабилитации издалека, через Карана и ассистентов и вела все записи в своей толстой тетради. Задача, за которую она взялась была продумана до мелочей на столько, на сколько это только возможно... Профессионал внутри неё понимал: Фахр сейчас находится в стадии острой травмы. Если она появится перед ним сразу, его эго гения просто уничтожит её. Ему нужно было дать время прокипеть в собственной ярости и смириться с тем, что старые методы контроля больше не работают.

Стоя у дверей его спальни, Шамиз глубоко вздохнула. В её мыслях пульсировала одна-единственная установка: «Дойти до конца».

Она поправила складки сари, повернула ручку и сделала первый шаг в его комнату. Время тени закончилось.

Глава V

Дверь в комнату Джалалуддина медленно отворилась. В тишине раздался мягкий, почти невесомый шорох хлопковой ткани. Так шуршит только несшитое сари при ходьбе. Джалалуддин резко повернул голову на звук, его незрячие, глубокие глаза застыли под повязкой, направленные в пустоту, где угадывалось присутствие вошедшего. Внутри него всё напряглось: этот шаг не принадлежал ни Карану, ни ассистентам. Шамиз сделала несколько шагов к его постели. Она старалась дышать ровно, но её сердце колотилось как сумасшедшее – перед ней лежал её кумир, человек, чьи научные труды она искала и вычитывала в библиотеках. Теперь этот гений был слеп и сломлен. Не поднимая глаз, она тихо, профессионально произнесла:

– Приветствую, доктор Фахр. Я пришла проверить Ваши показатели и сменить повязку.

Этот голос… Он не узнал его, нет. Из-за шока, пережитого во время аварии, и плотных повязок, приглушающих звуки, этот чистый, мягкий девичий голос показался ему абсолютно чужим. Но то, как уверенно и спокойно она это сказала, взвинтило его ярость до предела. Какой-то незнакомый девчоночий голос смеет распоряжаться им в его собственном доме! Это она устроила этот заговор молчания!

– Кто ты такая? – его голос сорвался на глухой, опасный шёпот. Он попытался приподняться на локтях, но боль в позвоночнике заставила его стиснуть зубы. – Что тебе от меня нужно? Каран нанял тебя, чтобы издеваться надо мной? Кто дал тебе право командовать моими людьми и устраивать этот цирк с молчанкой?!

Шамиз замерла, поражённая этой внезапной агрессией, хотя мысленно себя к этому готовила. Она сделала шаг назад, восстанавливая профессиональную дистанцию. Она ожидала бунта, но эта тёмная, сокрушительная сила его голоса всё равно пугала.

– Меня зовут Шамиз. Я Ваш лечащий консультант, клинический психолог. Мне ничего от Вас не нужно, Джалалуддин-джи. Моя задача – сделать так, чтобы Ваш мозг и Ваше тело снова начали функционировать.

– Психолог? – Джалалуддин страшно, горько усмехнулся, и в этой усмешке сквозило столько яда, что Шамиз невольно поёжилась. – Мне не нужны твои сказки, девчонка. Мой мозг функционирует получше твоего. Убирайся из моего дома. Я не позволю чужакам копаться в моей голове и хоть как-то вмешиваться в мою жизнь. Живо позови Карана!

В его мире всё всегда имело свою цену, и он был уверен: эта пиявка либо ищет славы рядом с его именем, либо адвокат платит ей безумные деньги со счетов его фонда. Но Шамиз не поддалась на провокации. Напротив, в её интонации прозвучал странный коктейль из глубокого уважения к его гению и ледяного профессионального сарказма:

– Можете злиться и требовать Карана сколько угодно, доктор Фахр. Ваш мозг сейчас выбирает самую безопасную защиту – агрессию. Но пока я здесь, разрушать себя Вам не дозволено. Сейчас Вам нужен покой.

Она уверенно, не давая ему вставить ни слова, поправила край его одеяла, заставив его лечь обратно на подушки. Её движения были мягкими, но непреклонными. Джалалуддин задохнулся от возмущения – его, великого учёного, только что уложили как маленького ребёнка!

– Я зайду через два часа. Постарайтесь не перенапрягать нервную систему, – отчеканила она и покинула его покои.

Джалалуддин остался в кромешной тьме, тяжело дыша. На смену ярости снова пришло гнетущее недоумение. Этот чужой, раздражающий голос… Почему, несмотря на всю его злость, внутри него на секунду шевельнулось странное, давно забытое тепло, которое он никак не мог объяснить?

Шамиз быстрым шагом вышла из комнаты, оставив Джалалуддина наедине с его бушующей, бессильной яростью в кромешной тьме. В тёмном коридоре её ждала Алия, которая испуганно всплеснула руками и приняла предварительно подготовленный протянутый Шамиз стакан с успокоительной настойкой для больного.

– Как он, сестрица? – тихо спросила девушка, когда они вдвоем пошли по длинному, тёмному устланному дорогими роскошными коврами коридору, который скрадывал звуки и создавал ощущение безопасности, несмотря на бушующий за окном ураган.

– Мне кажется, он всё еще слушает и может понять всё, о чем мы говорим, поэтому отойдём подальше, – тихо прошептала Шамиз.

– Почему мы не можем просто включить свет?

– Каран сказал, что света нет и пока не будет, – приложила палец к губам Шамиз и качая головой в сторону, призывая отойти ещё подальше, – доктору Фахру нужен абсолютный покой для глаз, – грустно улыбнулась Шамиз. – Я не люблю обман, и не терплю лжи. Поэтому я превращу для него ложь в горькую, но необходимую правду. Скоро ты сама всё увидишь.

Алия растерялась, почувствовав в её словах что-то скрытое, но очень важное.

Спустя время, когда Джалалуддин, измученный действием лекарств, должен был заснуть, Шамиз снова тихо скользнула в его обитель. В комнате по-прежнему царила глубокая тишина и полный мрак, лишь тусклый свет одинокой свечи на столике у двери мерцал, отбрасывая длинные, почти уродливые тени на стены. Это слабое мерцание напоминало Шамиз о живом, но глубоко израненном сердце, бьющемся в этом мраке.

Вдруг из глубины кровати раздался голос, который показался Шамиз призывом из другого мира. Джалалуддин метался в бреду. Его голос сорвался на шёпот, полный такой безнадёжности, которой она никогда не слышала у живых людей: