Тайна Вождя

Запах сухой бумажной пыли и старой масляной краски постоянно стоит в помещении архива. Лампы горят через одну, и дальние металлические стеллажи полностью тонут во мраке. Кольцов сидит за своим обшарпанным столом в окружении картонных папок. Этот бывший патрульный сержант получил пулю в бедро во время ночного дежурства, списался на бумажную работу и теперь заметно прихрамывает. Он трудится предельно аккуратно и никогда не задает оперативникам лишних вопросов. Кольцов поднимает голову от толстого журнала учета при моем приближении.

— Товарищ майор, — говорит он уважительно. — У вас появилось срочное задание?

— Здравствуй, Кольцов, — я подхожу вплотную и кладу ладони на край его заваленного бумагами стола. — Мне требуются все сводки по пропавшим детям за последние три года. Меня интересуют исключительно незакрытые дела для составления годового аналитического отчета.

— За три года накопилось много папок, — сержант тихо присвистывает. — Я могу собрать этот объем к вечеру, если сильно постараюсь.

— Собери все за один час, — приказываю я. — Я подожду здесь.

Он внимательно смотрит на меня и молча кивает. Сержант привык за пять лет моей службы, что я не повторяю просьбы дважды. Хромота совершенно не мешает ему быстро и почти бесшумно исчезнуть в темном лабиринте стеллажей. Я сажусь на шаткий деревянный стул у стены, вытягиваю уставшие ноги и закуриваю сигарету.

Кольцов возвращается через сорок минут с высокой стопкой картонных дел. Папки глухо ударяются о стол и поднимают в воздух облако серой пыли. Архивариус тщательно отряхивает ладони о брюки.

— Готово. Здесь все нераскрытые дела по несовершеннолетним за указанный период. Я включил сюда бытовые побеги и настоящие исчезновения. Все документы подшиты в строгом хронологическом порядке.

— Спасибо за оперативность, — говорю я и поднимаюсь со стула.

— Товарищ майор… — Кольцов внезапно заминается и неловко переступает с ноги на ногу. — Там находится одно специфическое дело. Я положил его отдельно на самый верх стопки. Сергей Кольцов приходится мне родным племянником. Вы посмотрите его материалы… пожалуйста.

Я беру верхнюю тонкую папку. Фотография десятилетнего мальчика с испуганными глазами смотрит на меня с серого картона. Это та самая ориентировка, которая лежит в моем столе. Я открываю обложку и быстро просматриваю содержимое: заявление убитой горем матери, дата пропажи, домашний адрес. Мальчика последний раз видели возле школьного двора. В деле отсутствуют любые зацепки или показания свидетелей.

— Я обязательно посмотрю, — обещаю я и забираю всю стопку. — Спасибо за работу, Кольцов.

Он коротко кивает и сразу отворачивается к окну. Я замечаю напряженные желваки на его лице. Бывший боевой сержант, прошедший через жесткие уличные перестрелки, сейчас едва сдерживает подступающие слезы. Делаю вид, что ничего не заметил, и ухожу на свой этаж.

Я возвращаюсь в пустой кабинет и раскладываю гору папок на широком столе. Завариваю крепкий индийский чай из дежурного термоса, наливаю горячую жидкость в металлическую кружку и приступаю к методичной работе. Беру чистый лист бумаги и начинаю выписывать фамилии пропавших. Процедура требует внимания к деталям. Я фиксирую дату исчезновения, точный возраст ребенка и адрес последнего места жительства. Затем внимательно перечитываю рапорты участковых и вычеркиваю дела с логичным финалом. Большинство детей находятся через несколько дней у дальних родственников или задерживаются патрулями на железнодорожных вокзалах в попытке уехать на юг. Я уверенно вычеркиваю их имена из своего списка.

На белой бумаге остаются только четыре фамилии.

Эти четверо детей имеют пугающе много общего. Их возраст составляет строго двенадцать или тринадцать лет. Все они проживали в одном спальном микрорайоне на юге столицы, в квадрате между Битцевским лесопарком и станцией метро «Калужская». Все они воспитывались матерями-одиночками. Все исчезли абсолютно бесследно в течение последних двух лет.

Последней в моем коротком списке значится Аня Стеклова.

Я встаю, открываю дверцу шкафа и достаю старую потрепанную карту Москвы. Полотно пестрит масляными пятнами от пальцев оперативников. Я разворачиваю карту поверх открытых папок, нахожу нужные адреса и ставлю четыре жирные точки красным карандашом. Отметки ложатся на бумагу почти идеальным ровным кругом с радиусом около одного километра. В самом геометрическом центре этого круга располагается здание районной детской поликлиники номер семнадцать. Я обвожу здание поликлиники двойным контуром, откидываюсь на спинку стула и закуриваю новую сигарету.

Моя оперативная мысль работает предельно просто и логично. Неизвестный человек отбирает подходящих детей в этом конкретном микрорайоне. Маньяки-одиночки никогда не работают с такой системной точностью и не оставляют идеальных хирургических швов. Детей забирает организованная группа со знанием медицины и доступом к личным карточкам пациентов. Они прекрасно понимают, пропажа каких именно подростков не вызовет громкого общественного резонанса.

Я снова опускаю взгляд на выписанный список. Одна фамилия вызывает у меня болезненное чувство вины. Лена Петрова пропала два года назад в возрасте двенадцати лет. Я официально вел это дело и старательно делал вид активного поиска. Когда ее измученная мать пришла в мой кабинет во второй раз, я привычно солгал о продолжающихся оперативных мероприятиях. Женщина посмотрела мне прямо в глаза и произнесла мертвым голосом: «Вы же ничего не найдете. Вы уже знаете, что не найдете». Я тогда промолчал и отвел взгляд в сторону. Она повесилась в собственной ванной ровно через неделю. До сих пор помню серое лицо этой женщины в морге.

Я переворачиваю исписанный лист лицом вниз и закрываю последнюю папку. Аналитической работы на сегодня достаточно.

До официального судебно-медицинского вскрытия Ани Стекловой остается около двух часов. Я решаю заехать домой, принять горячий душ, переодеться в чистую рубашку и просто показаться жене. Вера должна видеть меня живым.

Паркую машину во дворе своего дома и поднимаюсь на третий этаж. В квартире стоит привычная тишина. Вера находится на кухне и стоит спиной к дверному проему у газовой плиты. Она методично помешивает содержимое небольшой эмалированной кастрюли. На кухонном столе лежит ровно нарезанный хлеб, стеклянная масленка, яркая пачка индийского чая со слоном и почти пустая жестяная банка сгущенки.

— Ты снова провел ночь на оперативном выезде, — констатирует она без вопросительной интонации и не оборачивается.

Я снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула и сажусь за стол.

— Да, мы работали в парке. Опергруппа нашла тело девочки в Битце. Ее звали Аня Стеклова.

Вера медленно откладывает ложку на блюдце. Она вытирает влажные руки о кухонный передник и поворачивается ко мне. Ее лицо сохраняет видимое спокойствие, но я прекрасно знаю, каких колоссальных внутренних усилий ей стоит эта маска.

— Я ходила сегодня утром к ее матери, — говорит жена ровным голосом.

Я мгновенно замираю на стуле.

— Зачем ты туда пошла? И откуда узнала?

— Антонина Стеклова работает на одном химическом комбинате с моей родной теткой, — объясняет Вера. — Мастеру смены сообщили о смерти дочери утром, и Антонина не вышла на работу. Тетка позвонила мне и попросила зайти к ней по-соседски. Я просто хотела посидеть с убитой горем женщиной и налить ей чаю.

— И ты действительно пошла по адресу.

— Да, пошла. А что в этом криминального? — Вера гордо вскидывает голову. — Я сделала что-то плохое?

Я продолжаю молчать и напряженно смотреть на нее. Жена выдерживает мой взгляд, и я понимаю ее абсолютную неосведомленность. Она не совершила глупость намеренно. Она просто продолжает жить в иллюзорном мире обычных советских граждан, где соседка может зайти к соседке с утешением без оглядки на наружное наблюдение КГБ.

— Что именно она тебе рассказала? — спрашиваю я сухо.

— Совершенно ничего, — Вера пожимает плечами. — Она постоянно плакала и повторяла в пустоту, что Аня росла очень хорошей и послушной девочкой. Я посидела рядом и ушла через полчаса. — Жена делает паузу и пристально вглядывается в мое лицо. — Семен, объясни мне суть происходящего. Ты сейчас сидишь белый как мел.

— Ничего особенного не происходит, — я резко встаю со стула. — Просто больше никогда не ходи по таким адресам.

— Это еще почему?

— Потому что смерть Стекловой не является обычным бытовым убийством, — чеканю я каждое слово. — Это дело пахнет большой кровью, и сам подполковник Гуров до дрожи боится его трогать. За мной могут вести плотное наблюдение с этой ночи. Следовательно, за тобой тоже начнут следить после этого визита.

Вера упрямо поджимает губы. Она не закатывает истерику и не повышает голос. Моя жена всегда отличалась умом и выдержкой.

Дверь спальни открывается, и на кухню выходит наш сын Паша. Его школьная форма выглядит измятой, а русые волосы торчат в разные стороны. Он молча садится за стол напротив меня, берет кусок черного хлеба и начинает агрессивно намазывать его сливочным маслом. Он принципиально смотрит только в свою тарелку.

— Тебе вообще есть дело до моей завтрашней контрольной по алгебре? — спрашивает он с вызовом.

— Конечно, сынок, почему ты решил что мне все равно? — отвечаю я примирительным тоном.

— Да потому что тебе плевать на нас! — Паша бросает нож на стол.

Он резко вскакивает со стула и быстро уходит обратно в свою комнату. Дверь захлопывается с громким стуком. Я смотрю в пустой коридор и чувствую привычную тяжесть собственной отстраненности от семьи. Вода в чайнике на плите начинает бурно кипеть, но никто из нас не двигается с места.

— Когда уже закончится этот кошмар? — тихо спрашивает Вера.

— Кошмар этот закончится после завершения моей работы, — отвечаю я.

Я беру пиджак, надеваю его на плечи и выхожу из квартиры без прощального поцелуя.

Морг центральной городской больницы располагается в глубине просторного двора. Серое кирпичное здание с узкими окнами под самой крышей выглядит мрачно на фоне осеннего неба. Я паркую «Москвич» у обшарпанного входа рядом с грязным санитарным УАЗом и выхожу из машины. Влажный холодный воздух мгновенно проникает под одежду. Больничный двор насквозь пропитан тяжелым запахом эфира, едкой карболки и мокрого асфальта.

Я захожу внутрь и спускаюсь в подвал. В секционной горит яркий белый свет. Тело двенадцатилетней Ани Стекловой уже лежит на металлическом анатомическом столе под тонкой простыней. Однако рядом с телом стоит совершенно незнакомый мне человек вместо ожидаемого Гольдберга.

Молодой и подтянутый эксперт лет тридцати в безупречно накрахмаленном халате методично возится с блестящими инструментами. Он замечает мое появление и коротко кивает головой. Его лицо остается гладким и полностью лишенным эмоций.

— Майор Лосев из МУРа, — представляюсь я и останавливаюсь у порога.

— Я ознакомлен с составом опергруппы, — отвечает эксперт и не поднимает глаз от металлического лотка. — Я представляю окружную прокуратуру. Ваш штатный эксперт Гольдберг внезапно заболел ночью, и руководство прислало меня на замену.

— Каков диагноз моего эксперта?

— Я не располагаю подобной информацией, — сухо отрезает врач. — Мне просто выдали предписание и отправили по адресу. Мы можем приступать к процедуре?

Я молча киваю. Эксперт быстрым движением откидывает простыню и начинает работать. Его движения выглядят уверенными, формальными и лишенными лишней суеты. Острый скальпель легко входит под детскую ключицу, и длинный ровный разрез механически опускается вниз по грудине. Я стою у стены, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдаю за процессом. Эксперт проводит манипуляции в абсолютной тишине, и я тоже не произношу ни слова.

Спустя полчаса врач выпрямляет спину, снимает перчатки и начинает монотонно диктовать заключение подошедшей медсестре. Я внимательно слушаю каждое слово. Эксперт произносит фразы «острая остановка сердца» и «полное отсутствие признаков насильственной смерти». Аккуратный хирургический шов на левом предплечье полностью игнорируется и не попадает в официальный протокол. Глубокий след от пункционной инъекции в районе позвоночника также остается неупомянутым.

Эксперт либо обладает феноменальной слепотой, либо прекрасно проинструктирован кураторами. Система провернула зачистку улик с поразительной скоростью. Они изолировали честного Гольдберга за одну ночь и обеспечили стерильный протокол за одно утро. Я смотрю на умиротворенное лицо Ани и трезво оцениваю свои шансы. Если я сейчас подниму скандал и укажу на пропущенные раны, меня ликвидируют так же просто и незаметно. Но это наглое сокрытие фактов подтверждает правильность моего направления.

Я выхожу из секционной без прощания с экспертом. У меня остается еще одно важное дело на сегодня.

Домашний адрес Стекловой находится в том же злополучном микрорайоне на юге Москвы. Типовая панельная девятиэтажка уныло возвышается над пустым двором без деревьев. Разбитый ушастый «Запорожец» без всех четырех колес ржавеет у обшарпанного подъезда. Я захожу внутрь и поднимаюсь на четвертый этаж. На лестничной клетке стоит стойкий запах скисших щей и застарелой сырости. Я нажимаю кнопку звонка.

Дверь открывает женщина примерно сорока лет. На ней застиранный домашний халат, а ее русые волосы небрежно убраны под серую косынку. Глаза женщины воспалены от слез, но сейчас остаются абсолютно сухими. Она смотрит не в мое лицо, а куда-то в сторону дверного косяка.

— Антонина Стеклова? — спрашиваю я официальным тоном. — Майор Лосев, старший оперуполномоченный МУРа. Я расследую обстоятельства трагической гибели вашей дочери.

Она молча сторонится и пропускает меня в коридор. В квартире царит идеальная чистота и гнетущая пустота. Простая дешевая мебель расставлена вдоль стен, обои выцвели от времени, а на стенах нет ни единой фотографии. Только в дальнем углу на деревянной этажерке стоит прямоугольная рамка, но она повернута стеклом к стене.

— У меня крайне мало времени, — говорю я и прохожу в комнату. — Я задам вам несколько уточняющих вопросов.

Женщина покорно садится на жесткий табурет и крепко сцепляет руки на коленях. Я достаю из кармана служебный блокнот и ручку.

— Когда вы видели Аню в последний раз живой?

— За день до того, как она… — Антонина запинается на полуслове. — Она ушла в школу рано утром. Вечером она не вернулась домой. Я подумала о ее ночевке у школьной подруги. У нее есть близкая подруга Оля с пятого этажа. Я позвонила матери Ольги, и та подтвердила их совместный путь из школы. Аня сказала подруге о необходимости куда-то зайти по срочному делу.

— Куда именно она собиралась зайти?

— Я совершенно не знаю, она не поделилась планами. — Антонина произносит слова монотонно, словно читает заученный наизусть текст, и упорно не поднимает глаз.

— Аня страдала какими-либо заболеваниями в последнее время? Она проходила лечение в стационаре?

— Нет, нет. Она росла абсолютно здоровым ребенком.

— На левом предплечье вашей дочери имеется свежий хирургический шов. Вы знаете происхождение этой раны?

Она сжимает пальцы рук до побеления костяшек.

— Я.. я не знаю происхождение шва. Возможно, она случайно поранилась во время школьных занятий или на улице.

Женщина нагло и неумело врет. Хирургические нити не появляются после уличных травм. Я записываю в блокнот одно короткое слово «врет» и продолжаю допрос:

— Кто-то еще из представителей власти или медицины заходил к вам в течение последних дней?

— Нет, никто не заходил. Утром мне позвонили по телефону, и я сразу поехала на процедуру опознания в больницу.

Она наконец поднимает голову и смотрит на меня. Я вижу в ее глазах не бездонное материнское горе, а животный страх. Она боится совершенно не моего присутствия в квартире. Она смертельно боится тех людей, которые неизбежно придут после моего ухода. Я захлопываю блокнот и прячу его в карман.

— Позвоните в городское управление милиции и спросите майора Лосева в случае появления новых деталей, — говорю я напоследок.

Антонина покорно кивает головой. Я выхожу на лестничную клетку, и дверной замок за моей спиной мгновенно щелкает два раза.

Я поднимаюсь на пятый этаж и нахожу нужную дверь квартиры Ольги. На мой настойчивый стук выходит полная женщина в кухонном переднике. Она недовольно выслушивает мое представление и громко зовет дочь из комнаты. Оля выходит в тесный коридор и переминается с ноги на ногу. Эта худенькая тринадцатилетняя девчонка с двумя светлыми косичками смотрит на милиционера крайне настороженно. Я стараюсь смягчить тон и прошу ее вспомнить странности в поведении Ани в последние дни.

— Вы дружили с ней близко? — спрашиваю я.

— Да, мы дружили с первого класса, — отвечает девочка. — Мы делали домашние задания вместе и постоянно гуляли во дворе. Только Аня сильно изменилась в последние дни. Она вела себя очень странно. Она рассказывала о важном взрослом деле и постоянно хвасталась своей новой карточкой.

— О какой именно карточке?

— О красной карточке, — Оля пожимает худыми плечами. — Она говорила о ней как о настоящем пропуске и говорила, что у нее теперь есть важная карточка, как у взрослых, и ее пустят куда-то, куда другим нельзя.

— Куда она планировала проходить?

— Я не знаю точного места. Она хранила эту тайну и просто радовалась.

Красная карточка. Сердце в моей груди делает тяжелый удар. Я припоминаю случайный разговор с моим братом Виктором пять лет назад. Он неосторожно обмолвился в приватной беседе, что на их сверхсекретном медицинском объекте используют именно пластиковые красные карточки для обеспечения высшего уровня доступа. Тогда я списал эти слова на обычную ведомственную бюрократию. Сейчас ледяной холод медленно ползет по моему позвоночнику. Это совпадение выходит за рамки статистической погрешности.

Я коротко благодарю Ольгу с ее матерью и быстро спускаюсь по лестнице во двор. Сажусь на водительское сиденье своего автомобиля, но не спешу поворачивать ключ в замке зажигания. Смотрю на пустой асфальтированный двор, на низкое серое небо и на темные окна панельного дома. Девочка хранила дома ведомственный пропуск в закрытый мир, который ее методично убил.

Я возвращаюсь в управление МУРа ближе к раннему вечеру. Дежурный лейтенант протягивает мне сложенную вдвое записку от капитана Колесникова. Я разворачиваю листок и читаю короткий текст: «Судмедэксперт Гольдберг срочно переведен в закрытый военный госпиталь. Ведомственный приказ пришел сегодня рано утром, еще до начала официального вскрытия в морге».

Сминаю записку в ладони и бросаю ее в урну у входа. Система начала масштабную зачистку свидетелей задолго до моего появления в секционной. Красная пластиковая карточка, идеальный хирургический шов на вене, пропавшие дети из одного конкретного района и изолированный судмедэксперт складываются в единый монолитный пазл. У меня собирается достаточно косвенных фактов для осознания масштаба. Я копаю не под маньяка-одиночку, а под серьезный режимный объект. И об этом объекте Гуров смертельно боится говорить вслух.

Поднимаюсь в кабинет и смотрю на развернутую карту с жирным карандашным кружком вокруг поликлиники номер семнадцать. Буквы фамилий начинают расплываться перед уставшими глазами. Я снимаю тяжелую трубку телефонного аппарата и набираю заученный номер.

— Алло, — раздается глухой голос Михаила после третьего гудка. Он явно ждал моего звонка.

— Все в силе, — говорю я коротко. — Жди меня на месте.

— Я полностью готов, — отвечает лаборант.

Я кладу трубку на рычаг. Скрытый механизм запущен, и обратного пути больше не существует. Гашу настольную лампу, надеваю шинель и выхожу в коридор. Мои шаги гулко отдаются в вечерней пустоте управления. Я спускаюсь по центральной лестнице, выхожу на холодную улицу, сажусь в «Москвич» и еду навстречу ночи.

Глава 3. Ночная смена

Ключ с трудом провернулся в замке зажигания, стартер сухо щелкнул, и двигатель «Москвича» завелся со второго раза. Я включил фары, выхватив из темноты кусок мокрого асфальта у управления, выжал сцепление и медленно тронулся с места. Ночная Москва лежала впереди абсолютно пустая, укрытая тяжелыми осенними облаками. Фонари на проспекте Мира горели тускло, их желтый свет дрожал в лужах, а дворники ритмично смахивали мелкую морось с лобового стекла. Резина тихо скрипела по мокрой дороге. Этот звук обычно помогал мне сосредоточиться, но сегодня он только отсчитывал время, которого у меня почти не осталось.

В зеркале заднего вида появились две круглые фары. Неизвестная машина вынырнула из бокового переулка и пристроилась сзади на расстоянии примерно ста метров. Я ехал ровно пятьдесят километров в час, никуда не торопясь. Фары не приближались и не отставали, они просто висели в серой мгле, как привязанные. Я свернул в узкий проезд между домами, сбросил скорость перед трамвайными путями и снова посмотрел в зеркало. Машина полностью повторила за мной маневр.

Это была темная «Волга». Номера терялись в темноте, но характерный силуэт угадывался четко. Раньше я бы подумал, что это банальное совпадение или паранойя уставшего опера, но сегодня я не гнал от себя плохие мысли. За мной точно установили наружное наблюдение. Кольцо начало сжиматься, и система хотела знать, куда я поеду после визита к матери убитой девочки.

Я не стал ускоряться или пытаться сбросить хвост. Я вел машину ровно, привычно переключая передачи. Если они хотят смотреть на мою спину, пусть смотрят. Им явно многое известно: о том, что я знал о пропавших детях в своем районе, что стабильно убирал ориентировки в стол и молчал. Теперь эксперт Гольдберг исчез за одну ночь, а за мной ехала правительственная машина. Система никогда не прощала любопытства, даже своим верным цепным псам.

Светофор на перекрестке загорелся красным. Я нажал на педаль тормоза и остановился. «Волга» замерла в отдалении, не приближаясь. Зеленый свет загорелся через минуту, я включил первую передачу и поехал дальше. Больничный комплекс находился в трех кварталах отсюда, и я свернул в тупиковый проезд между глухими кирпичными стенами корпусов. «Волга» осталась дежурить на проспекте. Наблюдатели не стали заезжать в тупик, им было вполне достаточно контролировать выезды.

Я припарковал автомобиль у заднего служебного входа в морг. Металлическая дверь сливалась с кирпичной стеной, над ней тускло светила лампа в проволочной сетке. Я заглушил двигатель, сунул ключи в карман шинели и вышел под мелкий холодный дождь. Воздух пах мокрой листвой, бензином и близкой зимой. Я подошел к железной двери и нажал на кнопку звонка. Официально звонок не работал уже год, но внутри висел специальный зуммер для своих. Я нажал дважды: один длинный сигнал и один короткий. Мы договорились о таком стуке с Михаилом еще прошлой осенью.

За дверью было тихо. Прошла минута, дождевые капли стекали по воротнику моей шинели. Я уже поднял руку для повторного звонка, когда массивный замок тяжело лязгнул. Дверь приоткрылась внутрь.

В проеме стоял Михаил. На нем был надет старый синий халат поверх застиранного шерстяного свитера. Лицо покрывал бледно-серый налет усталости, густая щетина пробивалась на впалых щеках. Он посмотрел на меня исподлобья, затем быстро бросил настороженный взгляд на темный двор за моей спиной.

— Заходи быстрее, — сказал он тихо.

Я перешагнул порог, стряхивая воду с плеч. Михаил сразу закрыл дверь, дважды повернул ключ в скважине и задвинул тяжелый железный засов. В коридоре горела только одна тусклая лампа под потолком, стены были выкрашены казенной бледно-зеленой краской. Запах карболки, хлорки и сладковатого формалина мгновенно ударил в нос. Этот специфический запах всегда жил здесь, он пропитывал одежду и волосы за десять минут, и его невозможно было смыть обычным мылом.

— Ты не ложился, — констатировал я, глядя на его красные глаза.

— Да, ждал твоего приезда, — ответил Михаил и пошел вперед по коридору.

Его шаги были абсолютно бесшумными благодаря стоптанным войлочным тапочкам. Я старался ступать мягко, но мои казенные ботинки все равно оставляли гулкое эхо на бетонном полу. Мы миновали ряды закрытых дверей и вошли в его подсобку. Это была тесная душная комната без окон метров в восемь. У обшарпанной стены стоял продавленный скрипучий топчан, в углу громко гудел старый холодильник. На столе пепельница, полная окурков, а рядом стояла кружка с отбитой ручкой и остатками черной заварки. Возле кружки лежала смятая пачка «Беломора». На стене криво висела выцветшая репродукция Ван Гога, звездная ночь, кажется. Михаил повесил эти желтые подсолнухи пять лет назад, когда я помог ему исчезнуть из Института и устроил на эту тихую работу.