- -
- 100%
- +
— Будешь чай? — предложил он, кивнув на чайник.
— Нет времени на чай. Готов работать?
— Готов.
Михаил подошел к металлическому шкафчику, достал чистый белый халат и молча протянул мне. Я снял сырую шинель, повесил ее на крючок у входной двери и надел предложенный халат. Ткань стояла колом от крахмала и пахла прачечной. Михаил тем временем достал резиновые перчатки и натянул их на руки, методично расправляя каждый палец. На его правой руке под тонкой резиной четко выпирал контур старого фамильного перстня.
Мы вышли из подсобки и начали спускаться по широкой бетонной лестнице в подвал. Здесь температура заметно упала, изо рта вырывались облачка пара. Свет горел намного ярче, длинные лампы дневного света гудели ровно и монотонно над головой. Мы толкнули двустворчатые маятниковые двери и оказались в секционной.
Помещение было просторным и стерильным. Стены и пол покрывал белый кафель без единого пятна. В центре стояли три анатомических стола из нержавеющей стали со специальными желобами для стока воды. На двух столах было абсолютно пусто. На третьем столе лежало небольшое тело, накрытое плотной серой простыней.
Михаил подошел к краю стола, взялся за угол простыни и откинул ее одним резким движением.
Аня Стеклова лежала на спине. Ее тело казалось фарфоровым в ярком электрическом свете, с легким синюшным оттенком на скулах. Дневной эксперт из окружной прокуратуры уже сделал свою формальную работу. На груди и животе девочки виднелся длинный, грубо зашитый суровыми нитками разрез. Она выглядела невыносимо маленькой и беззащитной на этом огромном стальном столе.
Я шагнул ближе к изголовью. Свет ламп отражался от кафеля и слегка резал глаза. Я смотрел на спокойное лицо Ани и искал внутри себя хоть каплю привычного сострадания. Мой внутренний голос молчал. Я запретил себе чувствовать жалость много лет назад, оставив только холодную профессиональную злость.
— Дневной эксперт ничего не внес в официальный протокол, — сказал я, не отрывая взгляда от лица девочки.
— Я догадывался, — глухо ответил Михаил. — Я читал копию заключения на столе у дежурного. Остановка сердца на фоне общего истощения. Очень удобный и безопасный диагноз для всех.
— Покажи мне шов на руке.
Михаил взял левую руку девочки и бережно повернул предплечье к свету ближайшей лампы. Я наклонился над столом. Шов достигал примерно пяти сантиметров в длину. Тонкие, идеально ровные стежки стягивали бледную кожу, края раны почти полностью зажили.
— Смотри внимательнее, — сказал Михаил, взял со столика широкую увеличительную лупу и протянул ее мне.
Я приставил стекло к глазам. Нитки оказались тонкими и синтетическими, хирургические узлы располагались на абсолютно равном расстоянии друг от друга.
— Это не скальпель пьяного участкового хирурга, — тихо прокомментировал Михаил над моим ухом. — Это очень тонкая ювелирная работа. Они использовали специальный инструмент и качественный дорогой шовный материал. У нас в городской больнице такого материала отродясь не было. Его выдают по спецраспределению только в закрытые клиники и военные госпитали.
— Для чего именно они делали этот разрез? — спросил я, возвращая лупу на поднос.
— Доступ к глубокой вене или артерии, — ответил лаборант, поправляя перчатку. — Возможно, они устанавливали постоянный катетер для регулярных заборов крови или специфических вливаний. Они брали у нее кровь постоянно. Много и часто. Детский организм просто не успевал восстанавливаться. Я бегло осмотрел ее внутренние органы до того, как дневной мясник зашил их обратно. Налицо все признаки тяжелейшей анемии и кислородного голодания.
Михаил аккуратно положил руку девочки обратно на холодную сталь.
— Теперь смотри на спину, — добавил он.
Он уверенно обхватил тело за узкие плечи и таз, после чего осторожно перевернул девочку на живот. Голова мягко повернулась набок, свет упал на тонкую шею и выступающие позвонки. Михаил указал пальцем в желтой резине на крошечную точку между позвонками в поясничном отделе.
— Вот здесь. Смотри через стекло.
Я снова вооружился лупой. Маленькая красная точка окружилась легким желтоватым венчиком старого синяка. Это был стопроцентный след от толстой иглы.
— Люмбальная пункция, — констатировал Михаил без малейших эмоций в голосе. — Классический забор спинномозговой жидкости или пункция костного мозга. Игла вошла точно между позвонками, без смещений и лишних проколов. Это не случайный медицинский укол в процедурном кабинете. Тот врач, кто это делал, имел колоссальный опыт и набитую руку. Еще есть след от инъекции в шейном отделе, но я не возьмусь предположить.
Я выпрямился во весь рост и положил лупу на металлический столик. Инструменты тонко звякнули в тишине подвала.
— Они методично выкачивали из нее стволовые клетки, — сказал я ровным голосом.
Михаил молча кивнул в ответ. Он принципиально не смотрел мне в глаза, его взгляд был прикован к крошечному следу от иглы на бледной детской спине.
— Я давно не работаю экспертом, Семен. Но такие характерные следы я уже видел своими глазами.
Я замер на месте. Холодный спертый воздух морга словно заледенел в моих легких. Я повернул голову и посмотрел на Михаила в упор.
— Где ты их видел?
— Прямо здесь. На этих самых столах, на других детских телах.
Михаил заговорил медленно, тщательно подбирая слова. Его глухой голос отражался от кафельных стен.
— Их привозили сюда глубокой ночью. На закрытых неприметных машинах, без милиции и без сопроводительных документов из прокуратуры. Мы оформляли их по указанию сверху как неопознанных беспризорников или замерзших на улице бродяг. У всех привезенных были абсолютно идентичные следы. Аккуратные швы на венах. Следы глубоких пункций на позвоночнике. У некоторых детей попадались зажившие шрамы на грудине. Всегда присутствовали признаки крайнего истощения и официальный диагноз остановки сердца.
Я слушал его страшную исповедь и просто фиксировал сухие факты.
— Сколько их было всего? — спросил я.
Михаил поднял голову и посмотрел мне прямо в лицо. Его взгляд был тяжелым, темным и бесконечно усталым.
— Намного больше, чем ты хочешь думать, Семен. За последние два года я лично насчитал около двадцати человек. Это только те, кто прошел через мой подвал в мои смены. Сколько таких детей прошло через другие районные больницы и закрытые крематории, я даже предполагать не берусь.
Двадцать детей только в одной больнице. Я моментально вспомнил свои пыльные стопки дел в кабинете и выписанные на листок фамилии. Восемь исчезновений. Четыре подходящих профиля в моем южном районе. Их было в десятки раз больше.
— Почему ты молчал все это время? — спросил я. Мой вопрос прозвучал ровно, без малейшего намека на осуждение. Я не имел морального права его судить.
— А кому мне было об этом говорить? — Михаил горько и сухо усмехнулся. — Тебе звонить? Железному Семену? Ты сам все эти пять лет стабильно закрывал глаза на милицейские ориентировки. Я прекрасно видел, как ты работал и как ты вовремя отводил взгляд от неудобных дел. Я просто хотел жить, Семен. Как и ты.
Он ударил меня правдой наотмашь, и мне нечем было крыть. Я действительно сам купил билет на этот спектакль и делал вид, что сцена пуста.
— Что они делают с телами после оформления? — спросил я, меняя тему.
— Увозят в неизвестном направлении, — ответил Михаил, потирая переносицу тыльной стороной ладони. — Через день или два приезжает санитарная машина с неприметными ребятами в штатском. Забирает тело вместе с протоколом. Официальная версия для нашего начальства — передача для захоронения в безымянной могиле за государственный счет. Куда они везут детей на самом деле, я никогда не спрашивал. Здоровее буду.
Я снова посмотрел на белую худую спину Ани Стекловой. Ей было двенадцать лет. Она хранила дома красную карточку и гордилась ею. Пропуск в светлое будущее оказался банальным пропуском в смерть.
— Переворачивай ее обратно, — приказал я.
Михаил осторожно перевернул тело на спину, взял край серой казенной простыни и накрыл девочку с головой. Белый кафель подвала снова стал стерильным, безликим и пустым.
Мы вышли из секционной в коридор. Михаил плотно закрыл двустворчатые маятниковые двери и щелкнул старым тугим выключателем. Подвал мгновенно погрузился во мрак. Мы молча поднялись по бетонной лестнице на первый этаж. Мои тяжелые ботинки снова монотонно отсчитывали серые ступени.
Вернувшись в подсобку, Михаил стянул резиновые перчатки и небрежно бросил их в мусорное эмалированное ведро под раковиной. Он тяжело опустился на скрипучий топчан, взял мятую пачку «Беломора», достал папиросу и привычно размял картонный мундштук грубыми пальцами. Спичка чиркнула о коробок с первого раза. Сизый дым поплыл к низкому потолку, смешиваясь с запахом карболки. Я снял белый халат, повесил его на деревянный стул и остался в костюме.
— Твоего знакомого эксперта убрали совершенно не просто так, — сказал Михаил, выпуская тонкую струю дыма в сторону Ван Гога. — Гольдберг старый опытный волк. Он сразу понял, на какие именно швы он смотрит в лесопарке. И он смертельно испугался.
— Я в курсе, — сказал я, подходя к раковине. — Приказ о его срочном переводе в военный госпиталь пришел сегодня ранним утром, еще до официального вскрытия.
— Они полностью контролируют систему на всех возможных уровнях, — продолжил лаборант. — От обычной районной поликлиники до руководства городского управления милиции. Ты сейчас лезешь с голыми руками прямо в пасть к дракону, Семен.
Я повернул ржавый вентиль крана. Ледяная вода с громким шипением ударила в пожелтевшую металлическую раковину. Я сложил ладони лодочкой, набрал воды и умыл лицо. Холод обжег кожу и мгновенно прояснил тяжелые мысли. Я снял со стены вафельное полотенце и насухо вытер щеки.
— Я уже нахожусь внутри этой пасти, — ответил я, бросая полотенце обратно на крючок. — Обратного пути у меня нет. Я окончательно засветился перед кураторами. Вчера вечером я опрашивал мать девочки и школьную подругу. Вера тоже ходила к Стекловым домой по своей инициативе. За мной уже пустили плотный автомобильный хвост.
Михаил перестал курить. Тлеющая папироса замерла в его руке, пепел упал на штанину.
— Вера? — переспросил он изменившимся голосом. — Ты втянул в это дерьмо собственную семью?
— Я никого никуда не втягивал. Она сама пошла к этой женщине. Из глупой человеческой жалости и желания помочь.
Михаил медленно покачал головой. Он превосходно знал, как безжалостно работает государственная машина. Он сам едва спасся от зачистки пять лет назад только благодаря моему вмешательству.
— Тебе нужно срочно думать о надежных путях отхода, — сказал он очень тихо. — Если кто-то поймет, что ты знаешь слишком много, тебя гарантированно уберут. И Веру уберут. И Пашку твоего не пожалеют.
Я подошел к столу и сел на стул напротив него. Ножки противно скрипнули по линолеуму. Я смотрел на выцветшую репродукцию и видел перед собой серую стену.
— У меня есть один сырой план, — сказал я. — Но он требует времени и везения. Мне необходимо найти железные доказательства. Найти само место проведения процедур. И найти того человека, кто непосредственно курирует отбор детей.
— Отбор курируют на самом верху. Ты сам это прекрасно знаешь с прошлого раза.
— Знаю. Но мне нужно фактическое подтверждение для передачи наверх или наружу. И мне жизненно необходимо встретиться с Виктором лицом к лицу.
Михаил раздраженно затушил окурок в переполненной стеклянной пепельнице.
— Твой гениальный брат давно мертв для нормального человеческого мира, — жестко и безапелляционно сказал он. — Он добровольно выбрал свою сытую сторону в закрытом санатории.
— Он должен ответить мне на один единственный вопрос. Вопрос о смерти нашей матери.
Михаил посмотрел мне прямо в глаза. Он уловил суть моей внезапной одержимости. Он не стал развивать эту опасную тему и просто понимающе кивнул.
— Если тебе понадобится радикальная помощь… — Михаил замялся, опустив взгляд на свои руки с въевшейся грязью. — Есть один нестандартный способ.
Молча жду продолжения. Я никогда не тянул из него слова клещами.
— Я неофициально обслуживаю некоторые спецобъекты, — продолжил он совсем глухо, почти шепотом. — Там, где тихо сжигают иностранцев. Закрытый дипломатический крематорий для иностранных граждан с посольскими номерами и особым статусом. Я туда стабильно заезжаю пару раз в месяц. Забираю биологические отходы на утилизацию. У меня есть постоянный пропуск на территорию. Я никогда туда не лез дальше положенной зоны разгрузки. Но если нас совсем прижмет к стенке…
Он намеренно не стал договаривать фразу до конца. Это не был готовый четкий план спасения. Это было совместное осознание появившейся возможности. Дипломатический канал передачи. Узкая серая зона. Единственное место в Москве, где всемогущая система не имела абсолютного тотального контроля над каждым квадратным метром и каждым вздохом.
Я медленно кивнул, принимая информацию к сведению.
— Запомню этот вариант. Спасибо тебе.
Я встал со стула, снял тяжелую шинель с крючка и набросил ее на плечи. Ткань все еще оставалась холодной и влажной.
— Больше не звони мне по открытой рабочей линии в управление, — предупредил я.
— Я прекрасно знаю эти правила игры, — ответил Михаил.
Он поднялся с топчана и проводил меня по длинному коридору до задней металлической двери. Засов лязгнул, отодвигаясь в сторону. Дверь приоткрылась, впуская порцию уличного холода. На улице продолжал нудно моросить мелкий осенний дождь. Я шагнул в сырую темноту, и Михаил молча закрыл за мной стальную преграду.
Я дошел до своего «Москвича» и сел за руль. Выехал из темного больничного двора на широкий освещенный проспект. Черной «Волги» нигде не было видно. Они либо временно сняли плотное наблюдение, либо передали меня по невидимой эстафете другому экипажу. Сейчас это не имело абсолютно никакого значения.
Я направил машину в сторону управления МУРа. Ночь постепенно отступала, сдавая свои позиции. Небо над спящей Москвой становилось из черного мутно-серым. Знакомые контуры монументальных сталинских зданий проступали сквозь утреннюю мглу. Город медленно просыпался под звуки первых трамваев. Огромный город готовился идти на заводы, в министерства, в школы и институты. Этот город свято верил в завтрашний день и совершенно не знал, что глубоко под его чистыми улицами работает отлаженная машина, методично пожирающая детей ради неизвестной цели. И я пять лет был послушной шестеренкой этой самой машины.
В управление я приехал ровно в семь часов утра. Длинные коридоры были еще полупустыми и тихими. Пожилая уборщица в синем халате лениво мыла полы на первом этаже возле дежурки. Я коротко поздоровался с зевающим лейтенантом за стеклом и поднялся по лестнице на свой этаж.
В моем кабинете было невыносимо душно после дождливой улицы. Я подошел к узкому окну и с силой потянул вверх тугой металлический шпингалет. Форточка открылась с сухим противным скрипом. Холодный свежий воздух ворвался внутрь, шевеля бумаги на столе. Я бросил случайный взгляд вниз, на проезжую часть.
На противоположной стороне дороги, прямо под голыми ветками старого тополя, стояла черная «Волга». Она стояла идеально ровно, двигатель был заглушен. В салоне неподвижно сидели два крепких человека в одинаковых темных пальто. Они не читали утренних газет. Они не разговаривали друг с другом. Они просто смотрели на фасад управления МУРа. Смотрели точно на мои окна.
Раньше я всегда гнал от себя подобные параноидальные мысли. Я убеждал себя, что это случайная ведомственная машина ждет свое начальство. Теперь я не гнал эту мысль. Значит, они засекли меня окончательно и бесповоротно. Либо мой ночной визит в морг к Михаилу, либо подробный допрос матери Стекловой переполнил чашу их терпения. Слежка перешла в наглую, открытую фазу. Они намеренно хотели, чтобы я их ясно видел. Они демонстрировали свою абсолютную власть над моей жизнью.
Я отошел от окна и сел за свой рабочий стол. Поверх моих вчерашних стопок с делами и сводками лежал небольшой белый листок бумаги. Это была свежая записка. Я сразу узнал размашистый почерк Гурова. Буквы нервно прыгали по строчкам, шариковая ручка в нескольких местах продавила тонкую бумагу насквозь.
«Срочно зайди ко мне. Гуров».
Смяв записку в плотный комок, метким броском отправил ее на пол рядом с урной. Я не стал торопиться выполнять приказ, достал из кармана связку ключей, открыл нижний ящик стола и извлек свой личный потертый блокнот в кожаной обложке. Быстро переписал на чистую страницу два важнейших адреса: точный адрес средней школы погибшей Ани Стекловой и адрес районной детской поликлиники номер семнадцать. Сунул блокнот во внутренний карман пиджака и привычным движением поправил кобуру с пистолетом на поясе брюк.
Вышел из кабинета, запер дверь на ключ и пошел по длинному коридору к кабинету заместителя начальника.
Массивная дубовая дверь Гурова была приоткрыта на ладонь. Я толкнул ее плечом и вошел внутрь без дежурного стука.
Гуров сидел за своим огромным Т-образным столом. Сегодня он выглядел значительно хуже, чем вчерашним утром. Его одутловатое лицо покрывал бледно-серый землистый налет. Под глазами залегли глубокие темные тени, превращая его в старика. На широком лбу блестели мелкие капли холодного пота. Он не пил свой любимый чай из подстаканника и не читал свежий выпуск «Правды». Он просто сидел неподвижно, положив пухлые руки на полированную столешницу. Его короткие пальцы мелко и безостановочно дрожали.
Увидев меня на пороге, он резко вскочил. Тяжелый стул с грохотом отлетел назад и ударился о деревянные панели на стене.
— Закрой эту чертову дверь, — прошипел он.
Я спокойно обернулся и плотно прикрыл за собой створку. Врезной замок сухо щелкнул, отрезая нас от коридора. Я подошел к столу и сел на свой привычный стул для посетителей.
— Ты совсем с ума сошел, Лосев? — Голос Гурова срывался на свистящий панический шепот. — Ты вообще соображаешь, что ты сейчас творишь?
— Я просто работаю, — ответил я максимально ровным тоном. — Провожу стандартное дознание. Опрашиваю ключевых свидетелей по делу об убийстве гражданки Стекловой.
Гуров стремительно обошел стол и навис надо мной. От него остро пахло потом, грязной рубашкой и аптечным валидолом.
— Я тебе вчера прямым текстом приказал закрыть это проклятое дело! Русским языком приказал! Не раздувать проблему! А ты самовольно поперся к матери покойной. Ты поперся к ее школьной подруге и задавал вопросы. Твоя жена тоже туда ходила и болтала с соседями. Ты хоть понимаешь, какую кашу ты заварил за одни сутки?
Я смотрел на него снизу вверх и видел его первобытный животный страх. Этот страх был абсолютно настоящим и осязаемым. Подполковник Гуров всегда был удобным винтиком системы. Он годами сидел в теплом кожаном кресле, подписывал нужные бумажки, распределял дела и регулярно получал спецпаек в распределителе. Он никогда не хотел лезть в большую политическую игру. И теперь эта большая игра сама пришла за ним и взяла за горло.
— Дело находится в активном процессе, товарищ подполковник, — сказал я официальным языком. — В первичных показаниях свидетелей имеются серьезные неувязки. Я по долгу службы обязан их тщательно проверить. Таков милицейский протокол.
Гуров изо всех сил ударил пухлым кулаком по столешнице. Хрустальный графин с водой жалобно звякнул и подпрыгнул на столе.
— Да пошел ты к черту со своим протоколом! — истерично крикнул он, но тут же испуганно понизил голос до шепота. — Ты ничего не понимаешь, Лосев. Это была не моя личная просьба закрыть дело. Это прямой приказ.
Он многозначительно ткнул дрожащим указательным пальцем в белый потолок кабинета.
— Приказ оттуда. С самого-самого верха. Дело Стекловой закрыто окончательно. Судебно-медицинская экспертиза в лице окружного специалиста подтвердила естественную остановку сердца без признаков насильственной смерти. Тело официально передано родственникам для немедленного захоронения. Все сопутствующие документы уже ушли в городскую прокуратуру. Следователь Трошин час назад подписал окончательный отказ в возбуждении уголовного дела. Всё. На этом поставлена жирная точка.
Я выдержал паузу и медленно скрестил пальцы рук в замок на коленях. Большие пальцы тихо стукнули друг о друга.
— Ваши документы ушли слишком быстро для обычной бюрократии, — сказал я, глядя ему в переносицу. — Опытного судмедэксперта Гольдберга перевели в военный госпиталь за одну ночь без объяснения причин. За мной пустили наружное автомобильное наблюдение. Прямо сейчас там внизу, под вашими окнами, стоит их черная «Волга» с двумя топтунами.
Лицо Гурова мгновенно побледнело, приобретя оттенок старого пергамента. Он отшатнулся от моего стула, тяжело обошел стол и бессильно осел в свое поднятое кресло. Он трясущимися руками достал из кармана брюк несвежий скомканный платок и принялся вытирать мокрый лоб и шею.
— Ты клинический идиот, Семен. Железный Семен, твою мать. Ты думаешь, ты самый умный опер в столице? Ты всерьез думаешь, что можешь в одиночку лбом сломать эту бетонную стену?
Он посмотрел на меня воспаленными глазами. В его взгляде стояли настоящие слезы управленческого отчаяния.
— Это они требуют твоей головы, — сказал он тихо и обреченно. — Они звонили мне сегодня ночью. На мой домашний телефон. Ты вообще понимаешь, кто имеет право звонить начальнику МУРа на домашний в три часа ночи? Секретариат Особой комиссии при Совмине! Они до секунды знают каждый твой гребаный шаг. Они знают, куда вчера ходила твоя жена и с кем она говорила. Ты хочешь, чтобы нас обоих завтра убрали в безымянный ров? Ты хочешь, чтобы твоя семья прямо сегодня пошла по этапу в лагерь?
Я молчал. Я спокойно смотрел на его трясущиеся пухлые руки с обгрызенными ногтями.
— Закрой это дело сам, Семен. Официально и красиво, — взмолился Гуров, подаваясь вперед. — Напиши подробный рапорт на мое имя. Напиши, что ты лично все перепроверил и полностью согласен с выводами следователя прокуратуры. Я немедленно подпишу эту бумагу. И мы оба навсегда забудем об этом инциденте как о страшном сне.
Он смотрел на меня с неприкрытой щенячьей надеждой. Он умолял меня спасти его жалкую номенклатурную жизнь. И заодно сохранить мою собственную.
Я медленно расцепил замок из пальцев и положил руки на подлокотники стула.
— Я не могу этого сделать, Константин Трофимович.
Гуров замер с открытым ртом. Грязный носовой платок выскользнул из его ослабевших пальцев и упал на сукно стола.
— Я уже написал свой итоговый рапорт, — солгал я абсолютно ровным и уверенным голосом. — Вчера поздно вечером. Я отправил официальную копию напрямую в городскую прокуратуру по каналам спецпочты. С прямым указанием на подозрительные медицинские улики на теле ребенка. Хирургический шов. След от глубокой пункции. Я физически не могу отозвать этот рапорт обратно. Он уже зарегистрирован во входящих документах канцелярии.
Лицо Гурова исказила жуткая гримаса животного ужаса. Он широко открыл рот, но его голосовые связки спазмировало, и он не смог издать ни единого звука. Он хватал спертый воздух ртом, напоминая выброшенную на сухой берег рыбу.
— Ты… ты уже труп, Лосев, — прохрипел он наконец, с трудом проталкивая слова через горло. — Ты просто ходячий мертвец. И меня за собой в могилу тянешь.
Я решительно встал. Деревянный стул противно скрипнул ножками по линолеуму.
— Я сейчас спасаю вашу личную репутацию, товарищ подполковник, — сказал я сухо, глядя на его панику. — Если это грязное дело завтра всплывет на поверхность, вы сможете с чистой совестью заявить кураторам, что я действовал втайне от прямого руководства. Вы абсолютно ни при чем. Вы честно приказывали мне все закрыть. Вся ответственность за последствия лежит исключительно на мне.
Гуров смотрел на меня снизу вверх с нескрываемой первобытной ненавистью. Его страх моментально сменился слепой злобой загнанного в угол маленького человека.
— Пошел вон из моего кабинета, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. — Сдай табельное оружие и удостоверение дежурному по управлению. Ты отстранен от оперативной службы до выяснения всех обстоятельств.