Когда боги глухи

2

– Ирюня, золотце, я достал два роскошных билета в Дом кино, говорят, такой фильм – очугунеть можно! Софи Лорен и этот… Мастураяни.

– Мастроянни, – машинально поправила Ирина Головина.

– Я за тобой заеду на такси, – ворковал в трубку Илья Федичев. – Ты выходи… – он, наверное, взглянул на часы, – ровно без двадцати восемь… Там будет нынче весь бомонд! Картина-то не для широкого показа. Пришлось подсуетиться, чтобы билеты достать…

– Ты знаешь… – заколебалась Ирина, но ничего путного с ходу не смогла придумать.

– Я все знаю! – рассмеялся Илья. – Ты мне еще сто раз спасибо скажешь. Одевайся и выходи, чао!

«Словечками-то какими бросается: „бомонд“, „чао“, „очугунеть! – насмешливо подумала Ирина. – Софи Лорен и Мастроянни – это, конечно, интересно… Надо идти“.

– Мама, ты куда? – спросила Оля, увидев, что она переодевается.

– Ты уроки сделала? – строго взглянула на нее мать.

– По-моему, я домой двойки не приношу?

– И я за книжкой что-то тебя не часто вижу.

– Я папину повесть наизусть знаю…

– А что, других книжек у нас нет в доме? – заподозрив дочь в желании ее уколоть, спросила Ирина.

– Андрюшка будет телевизор смотреть, а мне чего делать? – плаксиво заговорила дочь. – Можно я к бабушке пойду?

– И ты смотри.

– Он меня прогоняет, – пожаловалась Оля, – говорит, мне рано еще смотреть фильмы для взрослых. А бабушка разрешает.

– У бабушки телевизор испортился, – вспомнила Ирина.

Из соседней комнаты доносилась джазовая музыка – Андрей слушал свои любимые записи. Этому безразлично, куда она пойдет: после разрыва с Вадимом сын сильно изменился, стал часто грубить, иногда она за столом ловила на себе его недобрый испытующий взгляд, который раздражал. Андрей в свои тринадцать лет был уже выше ее, у него темно-русые волосы, налезающие на черные брови, прямой, абросимовский нос, крепкий подбородок и высокий чистый лоб, который он уродовал своей дурацкой челкой. Глаза у него серые с прозеленью, как у отца, губы часто складывались в презрительную усмешку, которая тоже не нравилась Ирине. Ей казалось, что он похож на Вадима, но Павел Дмитриевич утверждал, что сын больше походит на своего погибшего в войну прадеда Андрея, которым все Абросимовы очень гордились, особенно Вадим.

Ни она, ни муж ничего не сказали детям, но разве от них что скроешь? Отец и раньше-то не так уж часто бывал дома, а теперь появлялся на Чайковской и совсем редко. Его комната была свободной, и там поселился Андрей. Он часто вытаскивал ящики письменного стола, увлеченно копался в отцовских бумагах, в которые сама Ирина и то не заглядывала. Дома облачался в отцовскую куртку, что раздражало ее. Учился он средне, зато много читал, бегал на Невский, в Лавку писателей, где отец заказывал книжки сразу на год, приносил очередную порцию и за несколько дней проглатывал. Читал он все без разбору, Ирина несколько раз делала ему замечания, что такое бессистемное чтение ничего не дает, – сын не обращал внимания. Он и разговаривал-то с ней теперь редко. Зато когда звонил из Андреевки отец, он даже в лице изменялся, прислушивался к их разговору. Ирина по глазам видела, что ему до смерти хочется узнать дословно все, что сказал Вадим. А что он скажет? Спросит, нет ли чего срочного, кто звонил из издательства. Важные письма она ему пересылала, а тоненькие конверты с приглашениями на мероприятия в Союз писателей складывала в письменный стол: он сам просил их не посылать в Андреевку. Муж был всегда вежлив с ней, расспрашивал про детей, как здоровье, какие отметки… Иногда просил передать трубку Андрею или Оле. Сын даже терялся, когда с ним разговаривал, зато Оля болтала всякую чепуху и весело смеялась, звала отца домой, укоряла, что на зимние каникулы не взял ее тоже в Андреевку…

Ирина подумала, что в Доме кино нужно будет снимать верхнюю одежду, и надела на себя красивое темное платье с белой оторочкой, она знала, что оно идет ей, об этом не раз говорил Илья…

Илья… После той жуткой ночи, когда в мастерскую заявился Вадим, главный художник стал ей противен, она решила порвать с ним, но Федичеву было не занимать упорства, все-таки хочешь не хочешь, а по работе им приходилось встречаться. Поразмыслив, Ирина решила не отталкивать Илью, тем более что Вадим твердо заявил: дескать, между ними все кончено, когда она пожелает, они разведутся. Если раньше Ирина мало думала о муже, то теперь он занимал все ее мысли: она часто сравнивала его с Ильей, другими мужчинами и приходила к выводу, что плохо его ценила. О Вадиме все его знакомые отзывались уважительно. Последней дурой обозвала ее и Вика, она заявила, что на месте Ирины руками и ногами бы держалась за такого мужчину, как Вадим.

– Что же ты его не удержала? – сорвалось с языка у Ирины.

– Я не хотела его насовсем отбивать у тебя, – цинично призналась подруга. – И потом, я умных мужиков не люблю.

Илья встретил ее у входа на улице Толмачева. Он был в короткой коричневой дубленке и пыжиковой шапке. Увидев Ирину, заулыбался, приосанился. Оглянувшись, чмокнул ее в щеку, уколов бородой.

– У нас в запасе десять минут, заскочим в буфет?

Когда мимо прошел какой-то невысокий, с помятым лицом мужчина, Илья вскочил со стула и сунулся поздороваться с ним за руку. Тот удивленно взглянул на Федичева, явно не узнавая, но руку подал, тонкие губы его тронула легкая усмешка.

– Это Аникеев, – понизив голос, уважительно сообщил Федичев. Ирина не имела ни малейшего понятия, кто такой Аникеев, тогда Илья пояснил: – Большой человек! Может все!

Это была его высшая оценка нужного человека.

Фильм Ирине понравился, особенно Софи Лорен. Когда они вышли на Невский, с Фонтанки повеяло холодным ветром, мелкий снег стал покалывать щеки. На широкой груди юноши, сдерживающего вздыбившегося коня на Аничковом мосту, образовалась корка из белого снега, с оскаленной морды коня свисала длинная сосулька. Люди кутались в шарфы, поднимали воротники. Ветер заносил черную бороду Ильи набок, темные глаза его довольно поблескивали, он беспрерывно что-то говорил про фильм, но Ирина не слушала. Ей показалось, что на такси мимо проехал Вадим. У него такая же серая ондатровая шапка, что-то было знакомое в посадке головы. Машина проскочила мимо и исчезла в потоке других. Ирина понимала, что этого не может быть, муж в Андреевке, два дня назад только звонил, и тайно приезжать в Ленинград ему нет никакой нужды. Он уже давно делает все, что ему захочется, не считаясь с Ириной…

– Ирчонок, нырнем во Дворец искусств? – предложил Илья. – Там отличный кабачок!

«И что у него за привычка называть меня разными дурацкими именами?» – с раздражением подумала Ирина.

– У меня взрослые дети, – отказалась она. – Что они обо мне подумают, если я заявлюсь поздно?

– Ты же свободная женщина, Ируля?

– Проводи меня, Илья, домой, – твердо сказала она.

Он сразу нахохлился, демонстративно отвернулся и стал смотреть на женщин, попадавшихся навстречу, даже несколько раз оглянулся, провожая некоторых взглядом. Ирина вспомнила, как он стоял на подоконнике мастерской на Литейном с подсвечником в руке, и ей стало смешно. Потом он ей все уши прожужжал по телефону, чтобы она вернула свитер, в который Вадим сгоряча завернув икону в ту памятную ночь. Когда Ирина упрекнула его в мелочности – свитер она, конечно, принесла ему на стоянку такси у Казанского собора, – Федичев беспечно рассмеялся и сказал, что он просто очень хотел с ней встретиться, а это был удачный повод.

– Ты можешь мне наконец объяснить, что случилось? – недовольно обратился к ней Илья у метро «Площадь Восстания» – здесь они обычно расставались.

«Вот он, удобный случай порвать с ним!» – мелькнуло в голове. Обычно Илья ловко избегал ссор… Ирина решила пока этого не делать. Или привыкла к Илье, или страшилась одиночества?.. Говорят же, что утопающий хватается за соломинку… Может, Федичев и есть ее «соломинка»?..

– Как-нибудь на неделе, – неопределенно сказала она. – Я тебе сама позвоню.

– В четверг, – немного оживился Илья. – В одиннадцать утра я жду твоего звонка… Кстати, ты когда сдашь раскраску, которую я тебе поручил?

– Ты же мне дал три месяца.

– Не подведи, Ирина, – сказал он. И непонятно было, что он имел в виду – сдачу рисунков в срок или встречу в четверг? Когда Федичев сердился, он называл ее Ириной.

Доехав на автобусе почти до самого дома на улице Чайковского, Ирина вдруг решила завтра же взять билет и поехать к Вадиму. Там она закончит рисунки для книжки-раскраски. Мать поживет у них, присмотрит за детьми. Она улыбнулась, представив себе, какое будет лицо у мужа, когда он ее увидит! Может, эта поездка что-то решит в их жизни? Но так, как они сейчас живут, больше не может продолжаться. Должен ведь быть какой-то выход? Любит ли она Вадима? На этот вопрос Ирина не смогла бы и сама ответить. Как бы там ни было, но вот сейчас он вдруг стал ей необходим, а почему – она и сама не знала… А Федичев? Он переживет… Сейчас ей не хотелось о нем думать. Вадим занимал ее мысли. Вспомнилась пословица: что имеем – не храним, потерявши – плачем…

Приняв решение поехать в Андреевку, Ирина повеселела. Открыв дверь ключом, она обнаружила, что изнутри накинута металлическая цепочка, раньше ничего подобного не случалось. Она позвонила, и цепочку откинул Андрей. Он и не думал еще ложиться спать.

– Чего это ты? – недовольно сказала Ирина, кивнув на цепочку.

– Я думал, ты сегодня не придешь, – насмешливо уронил сын, глядя на нее зеленоватыми глазами. Из комнаты приглушенно доносилась музыка.

– В чем ты меня упрекаешь? – вспыхнула Ирина.

– Я? – округлил он свои глазищи. – Тебя отец ни в чем не упрекает, а я какое имею право?

– Вот именно, – заметила она, проходя мимо него к вешалке.

С выражением продекламировав отрывок, Андрей невинно спросил: – Мама, ты не знаешь, почему наш отец изображает из себя резвого гаруна?

– Ты у него спроси, – не сдержала улыбку Ирина.

– Я спросил, – невозмутимо заметил сын, – он сегодня звонил из поселкового Совета.

– И что же он сказал? – поправляя волосы перед зеркалом, осведомилась Ирина. В зеркале она видела лукавое лицо сына, шея у него трогательно тонкая.

– Довольно странную фразу: «Деревню сотворил бог, а город – сатана!» – произнес Андрей. – Весь вечер ломаю голову: что бы это значило?

– Лучше ломай голову над геометрией, – ворчливо заметила мать. – Иди спать… – А когда он направился в отцовскую комнату, прибавила: – Твой отец любит говорить загадками, но я его тоже решила удивить: завтра отправляюсь на неделю в Андреевку, а с вами поживет тут бабушка.

– Я тебе завидую, – улыбнулся сын. – Спокойной ночи, мама.

Она ответила ему и подумала, что когда он улыбается, то становится очень симпатичным. Только последнее время Андрей редко улыбался.

3

В марте на «газике» к Дмитрию Андреевичу Абросимову в детдом приехал первый секретарь обкома Иван Степанович Борисов. Был он в черном полушубке, белых валенках с галошами и пушистой зимней шапке. Абросимов – он колол дрова у своего дома – глазам не поверил, когда неожиданный гость довольно проворно выскочил из машины и подошел к нему.

– Не ждал, Дмитрий Андреевич? – улыбнулся Борисов. – Был на строительстве птицефермы в вашем районе, по пути домой и решил к тебе заехать. Ты, помнится, хвастал, что у тебя тут отличная рыбалка.

– Неужели увлекаетесь?

– Еще как! Только вот редко мне такое счастье выпадает… – Иван Степанович, прищурившись от солнца, посмотрел на расстилающееся перед ними заснеженное озеро. – И погода нынче как на заказ. Бери два ведра, зимние удочки, и пойдем на озеро!

– Мне ребята вчера мотыля намыли, – улыбнулся Дмитрий Андреевич. – Может, сначала пообедаем, как говорила моя мать, чем бог послал?

– Покажи лучше свое хозяйство, – сказал Борисов. – Говорят, у тебя тут не детдом, а настоящий совхоз. Сами себя всеми продуктами обеспечиваете?

– А разве плохо, когда ребята с детства привыкают к сельскохозяйственному труду?

– Это замечательно, – заметил Борисов. – Старики доживают свой век, а потом что? Сколько заколоченных домов в нашей области! Да что домов – есть полностью брошенные деревни. Больно смотреть, как, дома умирают.

– Это вы хорошо сказали: умирают дома…

– Как же нам в них жизнь-то вдохнуть, а?

– Даже вы не знаете? – усмехнулся Абросимов.

Они обошли детдом; уроки уже закончились, и ребята занимались – кто на фермах, кто в ремонтных мастерских, где под присмотром механика готовили к весне оба своих трактора и сельхозтехнику. При виде старших мальчики и девочки отрывались от своего дела и вежливо здоровались. У многих на груди алели пионерские галстуки. В мастерской, где стоял полуразобранный трактор «Беларусь», Генка Сизов копался в моторе, руки у него по локоть в масляных разводах, даже на лбу мазутное пятно. Длинным гаечным ключом он отворачивал какую-то гайку в неудобном месте. На носу мальчишки от усердия блестела капля. Он даже головы не поднял при их приближении. Наверное, не заметил.

– Занятный паренек, – кивнув на него, проговорил Абросимов.

Иван Степанович остановился возле увлеченно работающего мальчика, понаблюдал за ним, потом спросил:

– Как тебя звать, мастер?

Генка взглянул на него, распрямился, положил ключ на гигантское колесо трактора, вытер руки ветошью и только после этого степенно ответил:

– Генка Сизов.

– Умеешь на тракторе?

– Я умею и на машине, – улыбнулся Генка, – а вот прав мне не дают… Разве это справедливо?

– Безобразие, – согласился секретарь обкома. – А за чем стало дело?

– Видите ли, мне еще нет шестнадцати! – возмущенно ответил Генка. – А если я трактор знаю, как таблицу умножения, а на грузовике могу на крошечной полянке восьмерку выкрутить хоть сто раз подряд? При чем тут возраст?

– Потерпи уж до шестнадцати и получишь права, – улыбнулся Борисов.

Когда они оказались со снастями, пешней и удочками на льду, Борисов задумчиво заметил:

– Я убежден, ваши ребята не побегут в город!

– Есть, конечно, и такие, которые не рвутся на сельскохозяйственную работу, – справедливости ради заметил Абросимов. – Но каждый знает, что плоды этого труда достанутся ему. Мы ведь на самообеспечении. И потом, ребятам приятно видеть, как на поле взошло то, что они сами посадили. А вот от разведения кроликов пришлось отказаться: девочки привыкают к зверюшкам, и когда нужно их забивать, рёв стоит на весь детдом…

Чтобы не долбить тяжелой пешней лунки, Абросимов привел Борисова на знакомые места, где недавно рыбачил. Лунки затянуло тонким льдом с ртутным блеском, специальной ложкой с дырками они очистили их от ледяного крошева и, нацепив мотыля на крючки с мормышками, опустили их в воду. У Борисова сразу же дернуло – тонкий конец удочки с резиновым ниппелем быстро-быстро закивал. Ему попался небольшой юркий окунь. Довольный Иван Степанович снял его с крючка и осторожно положил на снег. Рыба клевала хорошо, правда, попадалась больше мелочь. Солнце сияло на чистом небе, снег слепил глаза, сосны на берегу сверкали яркой зеленью. На озере тихо. Воспитатели, работавшие вместе с Абросимовым, зимней рыбалкой не увлекались, а у ребят сейчас производственные занятия. Да и среди них не так уж много было любителей.

Дмитрий Андреевич ломал голову: просто порыбачить приехал Иван Степанович или что-то другое привело его сюда? Лицо у него довольное, искренне радуется каждой пойманной рыбешке.

– Вот о чем я иногда задумываюсь: мы воевали, победили фашистскую нечисть, освободили от нее Европу, а наши внуки как-то равнодушно относятся к тому, что было. И не ценят то, что для них сделано. Они родились под ясным, мирным небом, и им неведомы бомбежки, вой снарядов над головой, грохот танков… Вот у тебя богатое хозяйство, и правильно ты ребятишек воспитываешь, а одного очень важного обстоятельства не учел!