Когда боги глухи

3

Вадим удивился, когда первый утренний телефонный звонок, раздавшийся сразу же после его приезда в Ленинград из Андреевки, был от начальника станции техобслуживания Михаила Ильича Бобрикова. Жизнерадостным голосом, будто старый закадычный друг, он радостно приветствовал Вадима, попенял, что тот долго не звонил ему, и, спросив адрес, заявил, что ровно в восемнадцать ноль-ноль будет у него. Вадим сказал, что будет ждать. Повесив трубку, задумался: с чего бы это начальник СТО воспылал к нему вдруг дружескими чувствами? Мелькнула было мысль, что тому лестно иметь среди своих приятелей литератора, но тут же отбросил ее: к Бобрикову приезжали на станцию и писатели, и знаменитые артисты, и ученые. Что для него какой-то неизвестный писатель? Скорее всего, Вадим понадобился ему как журналист. Наверное, какие-нибудь неприятности на станции. Как-то у Вики Савицкой на даче Бобриков то ли в шутку, то ли всерьез сказал, что не возражал бы, если бы Вадим как-нибудь написал про его дружный коллектив хвалебную статейку в газету… Написать давно надо было бы, Вадим, вернувшись из Судака, начал уже материал собирать, только не для «хвалебной статейки», а для фельетона. Он еще не знал, напишет ли его: все-таки раз или два воспользовался услугами Бобрикова…

Если Михаил Ильич попросит написать в газету положительный материал о его станции, Вадим откажется: там халтурщик на халтурщике и халтурщиком погоняет!..

Бобриков приехал на своих сверкающих «Жигулях» точно в шесть вечера и не один, а с Васей Попковым. Оба в черных кожаных пиджаках, только брюки разные: у Михаила Ильича – коричневые, а у Попкова – серые. Поздоровавшись и небрежно похвалив квартиру, Бобриков подсел к телефону. Вася присел на краешек тахты и с видимым удовольствием слушал приятеля. Казалось, про хозяина они забыли.

– Мне, пожалуйста, чаю, только покрепче, – распорядился Михаил Ильич.

Потолковали о многосерийном фильме, с успехом прошедшем на днях, Бобриков ввернул, что его друг кинорежиссер Саша Беззубов ставит «обалденный» фильм про уголовников, там есть сцена угона «Жигулей», так он пригласил консультантом его, Бобрикова…

Вадим поил их чаем с печеньем и терпеливо ждал, когда гости перейдут к делу, – так просто они вряд ли к нему пожаловали. Бобриков с Попковым переглянулись, будто решили, что хватит, как говорится, резину тянуть…

– Могу я тебя считать другом-приятелем? – глядя ему в глаза, спросил Михаил Ильич.

– Приятелем? – промямлил Вадим. Нет, своим приятелем назвать Бобрикова он никак не мог…

– Короче говоря, Вадик, нужна твоя помощь, – напористо продолжал тот.

– В каком смысле? – удивился Казаков.

– Ты будто только что на свет родился! – рассмеялся Вася Попков. – Есть у тебя знакомые свои люди? Из начальства, разумеется?

– Я многих в городе знаю, но никогда никого не считал «своими людьми», – ответил Вадим. – А в чем, собственно, дело?

Конечно, он знал, что такое «свои люди», предполагал, что приятелям нужно провернуть какую-то аферу, но не понимал одного: почему они посмели обратиться с этим к нему?

– Ты не пугайся, – рассмеялся Бобриков. – Дело выеденного яйца не стоит… Никто тебе не предлагает ничего незаконного. Есть возможность за умеренную сумму приобрести «мерседес» в хорошем состоянии…

– «Мерседес» – это мечта автомобилиста! – вставил Вася.

– А я тут при чем?

– Тебе нужен «мерседес»? – спросил Бобриков.

– Меня «Жигули» устраивают, – ответил Вадим.

– А мне нужен, – заявил Попков. – Это голубая мечта моей жизни!

Дополняя друг друга, друзья-приятели наконец объяснили Казакову, что им от него требуется.

– Тебе «мерседес» продадут, – подытожил Бобриков. – Журналист и все такое… Нужно только заявление написать одному влиятельному человеку – и «мерседес» в кармане!

– Но он мне не нужен! – воскликнул Вадим.

Приятели переглянулись.

– Ты действительно туповат или притворяешься? – испытующе взглянул на него Бобриков. – Машина нужна нам, точнее – Васе! – Он кивнул на приятеля. – Ты заплатишь за нее деньги, напишешь доверенность на Попкова – и дело в шляпе. Дошло?

– За хлопоты получишь кусочек, – ввернул Вася. – Тысячу карбованцев.

– Сколько тебе нужно статей написать, чтобы получить такие деньги? – с улыбкой заметил Бобриков. – А тут и всего-то – заявление и доверенность. Два машинописных листа примитивного текста. Если ты не против, мы сами и составим эти бумаженции. Всего за две подписи – тысяча рублей!

«Наиглупейшее положение! – размышлял Вадим. – Встать и зычным голосом заявить, мол, вы меня не за того приняли, марш отсюда вон!» Но ведь он – журналист, собирался написать фельетон про станцию Бобрикова, а материал сам в руки идет… Вот он, тот самый случай, который вряд ли еще когда представится: ему, Казакову, дают взятку! Впервые в жизни. Согласиться на эту аферу, а потом вывести их на чистую воду?..

Каким ни заманчивым это казалось, натуру свою не переломишь! Он и так еле сдерживался, чтобы не сказать им, что он сейчас о них думает! Почему сейчас? Он и раньше догадывался, что «друзья-приятели» занимаются грязными делами. «Взяток не беру! – вспомнил Вадим слова Бобрикова. – Мне никто на горло не наступит!» Зачем ему взятки брать, когда он умеет более крупные дела проворачивать? Какой же у Михаила Ильича от всего этого свой интерес?..

Но гнев уже накатывал на Вадима, он чувствовал, как горячо стало скулам, а это первый признак, что он вот-вот взорвется…

Наверное, они по его лицу догадались, что сейчас чувствует Вадим. Глядя на портрет Ирины, написанный ее отцом, Бобриков отрывисто проговорил:

– Принеси, пожалуйста, чаю!

Потом, анализируя свое поведение в тот момент, Казаков пытался понять, почему он покорно встал и вышел из комнаты, где они сидели, на кухню. Или ему было противно смотреть на их наглые рожи, или сработал инстинкт гостеприимства, если так можно выразиться?.. А ведь нужно было в глаза сказать им, что они оба – отъявленные жулики и пусть немедленно убираются вон!..

Когда он вернулся в комнату, то заметил, что дверца платяного шкафа приоткрыта, правда, он на этом не заострил своего внимания, а зря…

К стакану с чаем Бобриков не притронулся, в пальцах он крутил серебристую зажигалку, Вася Попков курил сигарету, стряхивая пепел на учебник химии, оставленный на журнальном столике Андреем.

– А Вика про это знает? – глядя на него, поинтересовался Казаков.

– Женщин наши дела не касаются, – сказал Попков.

– Вика всю жизнь мечтала прокатиться на «мерседесе», – прибавил Михаил Ильич. – Ну что тебе стоит, Вадим? Две подписи, а остальное все мы провернем сами. Мы бы к тебе не обратились, но, понимаешь, дело срочное. Если завтра с утра не подадим документы, машинка уплывет в другие руки.

– Да нет, Миша, – заметил Вася. – Наш друг – честный, принципиальный, он не пойдет на это… Пусть «мерседес» покупают другие. А кто купит? Наверняка какой-нибудь жулик, у которого большой блат.

– Неужели вы думали, что я на это пойду? – наконец задал Вадим мучивший его вопрос. – Неужели я дал вам повод так думать обо мне?

– Теперь все продается и покупается, – сказал Михаил Ильич. – И ты, как журналист, должен был бы об этом знать. Спорим, что «мерседес» купит крутой парень питерский? И будет ездить по Невскому как король…

– А если тебя Вика попросит? – взглянул на Казакова Вася.

– Вика никогда об этом не попросит, – сказал тот. – Вика…

– Я все про вас знаю, – усмехнулся Попков. – А вот ты, Вадим, Вику плохо знаешь!

Они ушли, ни один, ни другой не подали руки, будто знали, что Вадим не протянул бы своей.

А на другой день Вадим, заглянув в платяной шкаф, не обнаружил на верхней полке завернутой в полиэтиленовый пакет своей зимней пыжиковой шапки.

Но это было на другой день, а нынче Вадим в самом отвратительном настроении поехал на Суворовский проспект, где отмечали день рождения тестя Вадима – Тихона Емельяновича Головина. Ирина с детьми туда уехала еще днем.

Раскрасневшийся Головин радостно встретил зятя, – ни он, ни его жена не были посвящены в дрязги Вадима и Ирины, – они расцеловались, Вадима сразу усадили за стол, бородатые и безбородые художники произносили тосты в честь именинника, называли его учителем, мастером, лезли к нему целоваться. Олю теща уложила спать в другой комнате, а Андрей скромно сидел в сторонке, листал каталоги, а сам слушал художников. Иногда иронически улыбался, Вадим ловил на себе его любопытные взгляды, но сегодня он в споры не ввязывался, из головы не шли «друзья-приятели» Бобриков и Попков. Как это всегда бывает, Вадим был недоволен собой, мог бы сразу поставить их на место, а он развел с ними тары-бары, зачем-то про Вику спросил. Интересно – купят они этот «мерседес» или нет? Вадим не единственный человек, к кому могут обратиться. У Михаила Ильича – он сам хвастал – многие «схвачены»…

– Что ты так поздно? – улучив момент, спросила жена.

– Лучше поздно, чем никогда, – рассмеялся Тихон Емельянович. – Вадим, хочешь развеселю тебя? Сразу два художника хотят написать твой портрет… Я им сказал, что ты не любишь позировать.

– Я его уговорю, – заметила Ирина. Нежданный приезд жены в Андреевку примирил их.

Ирина была внимательна к мужу, постирала белье, вымыла полы, даже заштопала шерстяные носки. Привезла с собой гуся и стушила его с картошкой. Гусь получился на славу. В общем, они вернулись в Ленинград примиренные и довольные друг другом. Сильно поднимало настроение Вадима и то обстоятельство, что он хорошо поработал в Андреевке, да и, честно говоря, жить бобылем надоело.

Оля еще не очень-то вникала в родительские отношения, а Андрей явно обрадовался примирению отца с матерью. Ирина сказала мужу, что сын никогда бы ей не простил их развода. Он очень уважает отца и считает его непогрешимым. Во всем винил бы только ее одну. Андрей серьезно стал увлекаться литературой, много читал, про отцовские книги никогда не заводил разговора, но Ирина сказала, что детскую военную повесть Вадима он прочел раза три. Память у него редкостная. Вадим вспомнил себя в его годы и должен был с горечью признаться, что знал тогда гораздо меньше, хотя и много читал. Да разве, когда он был мальчишкой, видел такое, что сейчас видят дети? Они и не слыхали о телевизоре, только из романов Жюля Верна и Герберта Уэллса знали о космосе. Такой поток информации, который обрушивается каждый день на новое поколение, им и не снился. Умнее, образованнее стали нынешние дети. Как-то зашел у них разговор с Андреем о колдовстве и ведовстве, так сын стал приводить такие факты, о которых Вадим и не слыхал. Вадим поражался и наблюдательности сына, однажды после просмотра какого-то фильма Андрей заявил, что даже в самых безобидных сценах, происходящих на лоне природы, чувствуется фальшь. В любом кинофильме без исключения при показе природы громко кричат петухи, ни к селу ни к городу каркают вороны, кукуют кукушки, стучат дятлы, стрекочут цикады, жужжат пчелы и жуки. Причем в любое время суток… А когда герой просто двигается, пусть в комнате или на улице, его шаги звучат так же громко и впечатляюще, как шаги статуи командора… Разве в жизни люди так громко дышат, кашляют, ходят, передвигают вещи, говорят?

После этого разговора Вадим стал обращать внимание на все это и полностью признал правоту Андрея. Перенасыщенность кинофильмов назойливыми шумами, петушиными и птичьими криками, жужжанием насекомых стала и его раздражать.

– Хотите, я напишу ваш портрет? – вдруг предложил Казакову бородатый художник. – На пленэре или за письменным столом? В вашем лице что-то есть…

– Что именно? – улыбаясь, поинтересовался Вадим.

– Одухотворенность, – убежденно заметил художник.

Андрей бросил на отца смешливый взгляд и снова уткнулся в каталог.

– Скоро пятнадцать лет живу в семье художников, а вы первый, кто предложил написать мой портрет, – рассмеялся Вадим.

– А сталевар у горнила? Хлебороб в поле? – принялся перечислять Тихон Емельянович. – Член бюро райкома? Твое лицо запечатлено в лучших моих картинах…

Андрей не выдержал и фыркнул. Дед метнул на него недовольный взгляд и сердито заметил:

– Попробуй только завтра не прийти в мастерскую после школы… – Он повернул голову к Вадиму: – Он мне позирует для картины «Юные хоккеисты».

– У меня клюшка сломалась, – подал голос Андрей.

– Наденька, дай ему деньги на новую клюшку, – обратился Головин к жене. – Даже на две, а то он и эту сломает!

Бородатый художник протянул Вадиму визитную карточку с адресом и телефоном. Оказалось, что он заслуженный художник РСФСР.

– Может, завтра и начнем? – предложил он.

– Я вам позвоню… – Вадим еще раз взглянул на карточку: – … Виктор Васильевич, обязательно позвоню.

Когда они возвращались домой, Ирина сказала, что Виктор Васильевич считается одним из лучших портретистов в Ленинграде, его работы часто выставляются на международных выставках. Вадим вытащил из кармана визитную карточку и разорвал.

– Мне надоело позировать твоему папаше, – ворчливо заметил он. – И живет этот знаменитый портретист у черта на куличках!

– Не отвертишься, милый, – улыбнулась Ирина. – Если уж Виктор Васильевич на тебя глаз положил, не оставит в покое, пока портрет не напишет.

– Снова сбегу в Андреевку, – отмахнулся Вадим.

– Он тебя и там найдет, – поддразнивала жена. – Неподалеку от твоих родных пенатов находится поселок художников. У Виктора Васильевича там дача.

– Папа, ты зря отказываешься, – вступил в разговор Андрей. – Он действительно хороший художник.

– Караул! – рассмеялся Вадим. – На край света убегу, а позировать не стану. Хватит с меня сталевара, хлебороба и члена бюро райкома!

– Андрюша, и охота тебе часами сидеть в углу и слушать застольные разговоры? – обратилась Ирина к сыну.

– Интересно, – улыбнулся Андрей. – Хотя я и не берусь утверждать, что все художники – гиганты мысли.

– Слышишь, что он говорит? – взглянула на мужа Ирина.

– А писатели – гиганты мысли? – рассмеялся Вадим. – Или самые завзятые интеллектуалы у нас – это спортсмены?

– Если ты имеешь в виду меня, – невозмутимо ответил Андрей, – то я не собираюсь всю свою жизнь посвящать спорту.

Глава двадцать третья