Автор. Неоконченная повесть

Глава 1.

Память под лопаткой

Спина всегда была моим самым уязвимым местом. Простая инъекция под лопатку выбивала почву у меня из-под ног: обморок, темнота, резкая реакция организма. Ни я, ни родители, ни врачи не могли объяснить причину такого отклика. Она приоткрылась, когда мне уже было двадцать один год.

Я только что окончил первый курс университета. Впереди нас ждал трудовой семестр — летняя работа в студенческом строительном отряде. Но перед выездом требовалось пройти обязательное медицинское освидетельствование и сделать прививку от столбняка. Вакцину вводили под лопатку.

Едва игла коснулась кожи, как тело отозвалось мгновенным сбоем. Я вышел к своим однокурсникам и успел лишь одно — попросить дать мне стул. Я даже не успел объяснить, что мне стало плохо. Всё вокруг мгновенно померкло, и я оказался в плохо освещённом помещении.

Это была церковь, построенная в романском стиле: стены полутораметровой толщины, узкие окна-бойницы, пара горящих факелов у входа и несколько толстых свечей в напольных подсвечниках по центру — вокруг гроба, в котором лежало тело старика-горбуна. Моё тело. Как я это понял — объяснить невозможно. Я это знал.

Вокруг гроба стояли и молились монахи. К ним и к телу старика я был абсолютно равнодушен, однако, один из стоявших у гроба вызывал у меня настоящую отеческую любовь. Все молились молча, а этот монах читал заупокойную молитву вслух — и молился так искренне, что не почувствовать это было невозможно.

Я находился где-то под сводами церкви и постепенно спускался вниз. Забавно и очень необычно было ощущать себя чем-то нематериальным, способным видеть и слышать, но не имея при этом физических глаз и ушей.

В момент, когда слова молитвы стали слышны почти отчётливо, и я коснулся лба мёртвого горбуна, я очнулся — сидя на стуле, в окружении моих однокурсников и хлопотавшей надо мной медсестры. Но мне казалось, что я по-прежнему лежу в гробу, что стоявшие рядом люди прощаются со мной… и что сейчас меня закопают. Я даже попытался сказать им, что мол рано ещё… Но язык меня не слушался, и сил объяснять что-либо не было.

Врачи поставили мне диагноз — посттравматическая энцефалопатия.

К счастью, рассказать о том, что я только что видел, у меня не хватило сил. Вдобавок ко всему, в кабинете врача, куда меня отвели после случившегося, я снова потерял сознание — на этот раз без всяких видений. Просто тьма, обычная и бессмысленная, как будто тело хотело убедиться, что настоящий обморок выглядит совсем не так.

Но даже если бы я рассказал об этом, то кому? Однокурсникам?.. Врачам?.. Полагаю, мне поставили бы совсем другой диагноз.

После видения в университете я в течение нескольких лет упорно пытался найти ответы на мучившие меня вопросы: кто он, тот горбун? Я понимал, что это был я, но где это было? Детали, подробности — мне хотелось узнать больше. И постепенно картина складывалась как пазл.

Всплывали детские воспоминания, которые раньше казались странными и несвязанными. Я с детства боялся лошадей. Один раз я сел верхом на стреноженную лошадь, которая паслась на лугу возле большого пруда, куда мы, дети, ходили купаться. Лошадь была флегматичной и, кажется, даже не заметила появления седока. Но я испытал очень сложное чувство, описать которое даже не берусь.

Есть ещё одно свидетельство — на этот раз не тревоги, а особого отношения к цветам, которое сохранилось во мне до сих пор. И проявлялось оно необычно уже в детстве. Мне было лет пять, когда мы пришли в гости к маминой школьной подруге. У неё был сад — настоящий, ухоженный, цветущий. И мне повезло попасть туда в самый разгар цветения.

Я ходил по саду как зачарованный. Не мешал взрослым разговаривать, не бегал, не шумел — просто тихо бродил между клумбами, пребывая в необычном состоянии, и смотрел. Мне казалось, что я попал в какое-то другое пространство, где всё живёт своей жизнью и где мне позволено быть только наблюдателем.

Но каково же было моё негодование, когда мамина подруга, заметив моё поведение, нарезала огромный букет и вынесла его нам на прощание. Я разрыдался в голос и повторял лишь одну фразу:

— Им же больно!

Приблизительно в том же возрасте я любил стоять перед зеркалом с игрушечной шпагой и большим шерстяным платком вместо плаща. Я постоянно пытался рассмотреть свою спину и упорно просил взрослых вызвать ко мне художника и нарисовать мой портрет в полный рост. Это не было игрой. Обращаясь ко взрослым, я был строг, но справедлив. Говорил достаточно твёрдо и решительно. Мне было непонятно, почему это вызывает у них улыбки или даже смех. Я говорил с чувством собственного достоинства. И мне очень нравилось то, что я видел в зеркале — хотелось запечатлеть свою прямую, ровную спину.

Укол под лопатку будто пробудил во мне память о травме, пережитой в другом теле. Подтверждение тому пришло самым неожиданным образом. Одна моя знакомая занималась психографикой. Я назвал ей только имя — Бонли, — а она нарисовала портрет. Это был очень сильный по ощущениям момент. Представьте себе: вы видите того, кем вы были почти 300 лет назад.

Тогда я получил два изображения — молодого и старого человека, каким он стал спустя годы. На первом портрете — уверенный взгляд, дорогой камзол с золотым шитьём: таким он был в юности. На втором — лицо под капюшоном грубого монашеского одеяния, глубокие морщины, взгляд, в котором уже нет ни гордости, ни горечи — только смирение и прожитая до конца боль.

Оба портрета я впоследствии потерял и восстанавливал по памяти уже спустя десятилетия, но взгляд старика, в капюшоне, поразил меня сильнее всего. Я, если так можно выразиться, узнал себя.

Глава 2.

Падение и тень

До четырнадцати лет мир Роберта Бонли был полон света, движения и больших надежд. Выходец из старинного рода, он рос в окружении зелёных холмов родовой усадьбы. В его детстве было всё, что полагалось юному дворянину: уроки латыни, фехтование, верховая езда и чувство абсолютной уверенности в завтрашнем дне. Спина его была прямой, а шаги — лёгкими.

Всё изменилось в один прохладный осенний день, когда воздух был пропитан запахом прелой листвы и сырой земли.

Это была обычная верховая прогулка. Молодой конь — горячий, ещё не до конца объезженный — внезапно шарахнулся в сторону от резкой тени или скользнувшей в траве мелкой дичи. Вспышка движения, потеря равновесия — и Роберт не удержался в седле.

Падение длилось долю секунды, но в памяти запечатлелся каждый его миг. Земля метнулась навстречу, и глухой, страшный удар спиной о притаившийся в траве валун оборвал детство.

То, что последовало за этим, слилось в долгий, пропитанный болью туман: испуганные крики слуг, холодные руки лекарей, бесконечные недели и месяцы на жесткой постели в темной спальне. Бонли выжил, но цена жизни оказалась огромной. Позвоночник, сросшийся неправильно, навсегда лишил его прежней стати и грации.

На месте прямой аристократической осанки вырос тяжкий, нескрываемый горб.

Вместе с телом изменилось и отношение окружающих. Взгляды, прежде полные уважения или ласки, теперь прятались. Слуги отводили глаза, гости усадьбы пытались скрыть неловкость за чересчур громкими разговорами, а сверстники… сверстники просто перестали видеть в нём равного.

Выходы в свет стали настоящим испытанием. Каждая поездка в соседние поместья или появление в обществе сопровождались шепотками за спиной и сочувственными, отравляющими душу минами. Лошади, фехтование и шумные охоты навсегда остались в прошлом.

Тогда Роберт Бонли ушёл в иной мир — мир книг, поэзии и музыки. В тишине усадебной библиотеки, под размеренный стук дождевых капель по стеклу, он находил то, что приготовила ему судьба. Его главным утешением стали вёрджинал и скрипка. Особенно последняя. Её голос — то тихий и плачущий, то глубокий и страстный — умел говорить о том, для чего у Бонли не находилось слов. Смычок в его руках не знал суеты, а струны не умели судить по внешности.

Он научился жить со своей болью и свыкся со своей ролью невидимого наблюдателя. Но он ещё не знал, что главное испытание его духа ждёт впереди — когда в его замкнутый, тихий мир войдёт Генриетта.

Глава 3.

Неприступный образ

Генриетта была миниатюрной, хрупкой на вид женщиной — и старше Роберта на добрый десяток лет. Эта хрупкость, однако, была обманчивой. Она жила в соседнем поместье и казалась Роберту существом из совершенно иного, недосягаемого мира.

В ней не было ни капли той кокетливой мягкости, которую юный дворянин мог бы надеяться привлечь к себе. Холодная, сдержанная, безупречно строгая в каждом движении и повороте головы, она держалась с той абсолютной неприступностью, которая полностью исключала даже мысль о близости или простом, доверительном разговоре. Общение между ними было невозможно по определению.

Роберт Бонли мог только смотреть на неё. Смотреть украдкой.

Из тени галерей, из-за тяжелых драпировок на окнах или сквозь полумрак церкви во время воскресных служб он ловил её силуэт. Каждое её появление становилось для него событием, скрытым от всех. Он видел, как она проходит мимо — спокойная, отстранённая, не замечающая или делающая вид, что не замечает согнутую фигуру юноши, застывшего в углу.

В этом тайном созерцании не было надежды. Роберт был достаточно трезвомыслящ, чтобы питать какие-либо иллюзии. Он видел непреодолимую пропасть, которую создавали не только его увечье и искривлённая спина, но и её холодность, её возраст, её социальное положение. Её образ был для него прекрасным, но абсолютно недосягаемым.

Именно этот молчаливый опыт — любовь без единого слова, без права быть высказанной и без малейшего шанса на ответ — окончательно довершил его внутреннее уединение.

Скрипка в его руках больше не искала слушателей. Она звучала только в тишине его комнат, ставя точку в его связях с мирской жизнью. Если мир предлагал ему лишь роль зрителя у подножия чужой холодной гордыни, то путь его лежал в иную обитель — туда, где искалеченное тело переставало быть приговором, а тишина давала долгожданный покой.

Глава 4.

Монастырский сад и выпрямление души

Оставить прошлую жизнь означало переступить порог, за которым светские законы, родовое имя и чужие оценки теряли всякую силу.

Для Роберта Бонли монастырь стал не местом бегства, а единственным пространством, где искалеченное тело больше не определяло его человеческую суть.

Толстые, полутораметровые стены, узкие окна-бойницы и размеренный уклад обители дали ему то, чего так не хватало в миру — целебную тишину. Здесь, среди цветов в монастырском саду, он проводил долгие часы. Земля не требовала от него ровной осанки, а растения откликались на заботу молчаливой благодарностью — и лишь эта тихая работа была ему по силам.