По обе стороны времени
- -
- 100%
- +
– Что это, Сев? Как это? Для чего это? – вопросы посыпались, как семечки из порванного кулька.
– Погоди, сейчас узнаешь, – отмахнулся тот. – Ну ты чего, Даш? Давай уже!
Даша, не оборачиваясь, поманила ребят к окну и подала бинокль Севке:
– Посмотри-ка на дорогу. По-моему, там что-то странное.
Варя дорогу видела хорошо и без бинокля. Поэтому даже не обиделась, что подруга подала бинокль не ей. Она втиснулась между боковым косяком окна и Дашей и стала разглядывать, что же такого там странного, а значит, интересного.
Усадьба и магазин Антоновых располагались у дороги, ведущей в Угорье. А может, из Угорья – это как посмотреть. В сотне метров от магазина к дороге подходил просёлок – малонаезженная колея. И вот на этой развилке сейчас стоял фургон – чем-то крытая большая телега. Варя видела такие в кино про американских индейцев. В фургон была впряжена пара лошадей, наверно, тоже по-американски. Может, конечно, и не по-американски, но не по-русски, это уж точно: Варя никогда не видела, чтобы у телеги была одна оглобля. Правда, с рождения живя в областном городе, Варя и телег-то видела совсем мало, но таких – никогда. Пегие лошадки помахивали головами и хвостами: наверно, отгоняли мух, оводов и паутов, которых жарким летом расплодилось видимо-невидимо. На облучке фургона сидел паренёк лет семнадцати в клетчатой рубахе и широкополой, похожей на ковбойскую, шляпе, сдвинутой на затылок. Из-под неё выбивались рыжие вихры. Лицо его Варе поначалу тоже показалось странным – длинное, с большим носом и перекошенным ртом. «Прям как у Квазимодо», – подумала Варя. Квазимодо она видела по телику. Но через мгновение рот паренька стал нормальным: похоже, он просто кривился от укуса какого-нибудь крылатого кровопийцы. У задних колёс фургона высокая черноволосая женщина разговаривала с полицейским. На обочине дороги лежал велосипед. В Угорье у полиции была всего одна машина, старенький уазик, на нем ездил начальник отделения майор Владыкин, по прозвищу Шериф. Остальные полицейские, а их было трое или четверо, Варя точно не знала, передвигались либо пешком, либо на своих велосипедах.
– Рамон кого-то задержал. Ничего особенного, – сказал Севка, опуская бинокль.
Варя сразу его ухватила и принялась разглядывать – то паренька, то женщину с полицейским. Полицейский был красивый парень с шевелюрой, как у какого-то молодого киноартиста. А женщина – обыкновенная, только лицо уж больно суровое.
– Ну да! – возразила Даша. – С чего бы Рамон стал кого-то задерживать? Они же вон хотят свернуть к Тихому омуту, а туда же никто не ездит.
– Наверно, поэтому Рамон их и задержал. Чего им там понадобилось? Усадьба старая, никто не живёт. Я туда как-то заглядывал…
– Без меня? – ревниво вскинулась Даша.
– Ты болела, – спокойно ответил Сева. – Прошлой осенью.
– И чего ты там углядел, ёшки-матрёшки?
– Да много чего. Как-нибудь потом расскажу. Давай лучше астрофон тестировать.
– Вот на них и протестируем! – ткнула пальцем за окно Даша. Она явно осталась недовольна тем, что Севка чего-то недоговаривает, но сдержалась. – Расстояние – самое то!
Сева пожал плечами:
– Давай.
Он взял со стола приборчик с торчащим микрофоном и двумя шнурами, одним шнуром с вилкой подключил его к электрической розетке, другим – к старому транзисторному приёмнику, выставил микрофон в окно и подкрутил ручку настройки. Из приёмника зазвучали два голоса – хрипловатый женский и чистый молодой мужской.
– …в Тихом омуте заброшенная усадьба, – это слова Рамона, полицейского.
– Усадьба наша, семейства Балагулов, – устало сказала женщина. – Нас долго не было, но она не заброшенная.
– Ну-ну, разберёмся…
Даша хлопнула Севу по плечу и показала большой палец: молодец, мол! Тот улыбнулся и хотел выключить устройство, но Даша придержала. И не напрасно: разговор у развилки становился интересным.
– А документы имеются? – спросил вкрадчиво полицейский, словно на допросе преступника, уличая его во лжи.
– Какие ещё документы? – удивилась женщина.
– А такие – о том, что усадьба именно ваша, что вы не рейдеры.
– Кто мы? Какие такие рейтары?! – в голосе женщины послышались злые нотки.
– Не рейтары, а рейдеры. То есть самозахватчики. Есть у вас бумаги о том, что усадьба ваша?
– А-а, эти… Само собой, имеются. Кент, подай господину городовому бумагу, что нам в губернии выписали.
– Айн момент, муттерхен, – отозвался паренёк на облучке.
Он повернулся, откинул полог, и ребята увидели, как из фургона сама собой вынырнула большая сумка прямо ему в руки. Паренёк буркнул что-то вроде «вердаммт», порылся в сумке, вытащил листок и подал женщине, а та передала его Рамону.
Полицейский принял документ, а сам глянул на Кента:
– Вы из Германии, что ли?
– Почему из Германии?
– Да паренёк ваш по-немецки говорит.
– А он не только по-немецки может, к языкам очень даже способный.
– Ага, ну-ну, разберёмся…
А Кент широко зевнул, словно не о нём шла речь, и взялся за вожжи. Кони мгновенно учуяли предстоящее движение и дёрнулись было вперёд, но парень сказал: «Штеен!», и умные животные остановились.
– Ну, смех да и только, на бумаге-то ничего не написано, – вдруг сказала Варя, глядя в бинокль. Рамон стоял боком, листок в его руках был хорошо освещён и виден наблюдателям на вышке. Тем более при двадцатикратном увеличении.
Даша выхватила у подруги бинокль.
– Ёшки-матрёшки! – ахнула она. – Бумажка из школьной тетрадки, вон даже линейки видны. И чего её Рамон так долго разглядывает? Там же ни единого словечка! Севка, глянь!
Она передала бинокль Севе, тот поглядел, пожал плечами и вернул Даше со словами:
– Гипноз. Я читал, что Мессинг в юности так обманул контролёров на железной дороге. Подал им кусочек картона, и они поверили, что это билет.
– Класс! – восхитилась Даша. – Это что же получается? А получается, что Балагулы эти никакие не хозяева усадьбы, а самые настоящие мошенники! Мы должны их разоблачить!
Тем временем Рамон вернул листок женщине, откозырял и взялся за велосипед. Похоже, претензий у него больше не было.
– Не спеши, – сказал Сева. – Разоблачить всегда успеем. А вот то, что они могут гипнотизировать – это здорово! Может быть, ещё и не то умеют – надо хорошенько разузнать.
Фургон тронулся. Женщина пошла рядом. Из приёмника донеслось «Нно!», скрип колёс и лошадиное фырканье: фургон свернул на дорогу к Тихому омуту. Послышался разговор.
– А быстро фатер нас нашёл. Не успели соскучиться, – это насмешливый голос паренька.
– А где он сам-то? Спрятался, что ли? – удивилась женщина и заглянула сзади в фургон.
– Да тут я, тут. Отдыхаю, – басовито откликнулся глухой мужской голос.
– Ну, слава богам, вернулся! Лихо ты нас догнал.
– Не так уж и лихо. Четыре дня по дорогам рыскал.
– Ладно, отдыхай, отец, отдыхай.
Женщина прикрыла полог и прошла вперёд, к лошадям.
– Мамань, а за нами подсматривали… – Парень посмотрел на дом Антоновых.
– Знаю. С чердака, в трубки подзорные.
– Она же в нашу сторону даже не глянула! – удивилась Варя.
Сева хмыкнул:
– Может, у неё боковое зрение острое…
– Не трубки, а бинокль, – неожиданно поправил женщину тот же мужской голос.
– Всё-то ты, фатер, знаешь! – съехидничал Кент. – Все науки превзошёл, ни одну не пропустил.
– Отец наш – учёный! – уважительно сказала женщина. – А вот сын…
– А сын – оболтус, который никак не может понять, что ученье – свет! – ввернул невидимый «фатер».
– Мне света и без ученья хватает, – проворчал Кент.
– Где же он, этот учёный? – бормотала Даша, не отрываясь от бинокля. – Хоть бы высунулся из фургона – посмотреть на него.
– А у этого городового матушка болеет, – задумчиво сказал неведомый «фатер». – Люди они хорошие, сразу видно, надо бы помочь.
– Попросят – помогу, – откликнулась женщина.
– А ты не жди, пока попросят, – мужчина вроде бы даже рассердился. – Добро без просьбы надо творить. На то мы и Балагулы.
– Мало мы без просьб делов натворили!
– А я не тебе, я Иннокентию говорю…
Голоса их затихали по мере того, как удалялся фургон.
– Хорошо протестировали, – подвёл итог Севка и выключил технику.
– Годнота! – подтвердила Варя.
– Слушай, Варь, – сердито сказала Даша, – ты опять перебарщиваешь со своей продвинутостью. Уши вянут.
Севка усмехнулся. Варя покраснела:
– Да я же не нарочно. Привычка. Дома же всё время с компом, со смартфоном. Да и в школе, если не знаешь сленга, назовут лалкой. Обидно!
Севка засмеялся:
– Не переживай. У меня тоже сленга хватает. Технического.
– А у Рамона мама, что ли, болеет? – ни к кому не обращаясь, вдруг спросила Даша. – Что-то он ни словечком не обмолвился.
– Болеет, – подтвердила Варя. – Бабуля говорила: совсем не встаёт.
Она точно знала: дом её бабушки соседствовал с домом полицейского.
– Так вот почему Рамон в полицейские подался, – сказал Сева. – Деньги на лечение нужны, а пением в кафешке много не заработаешь.
– Рамон поёт? – удивилась Варя. – Вот уж не думала!
Она пребывала в Угорье всего две недели и многого ещё не знала.
– А ты послушай, – посоветовала Даша. – Послезавтра суббота, он вечером как раз петь будет. Он по выходным поёт. И песни у него свои – лучше, чем у звёзд московских! Верно, Севка?
– Да, песни классные, – согласился тот. – И музыка не штампованная, и тексты клёвые.
– Да ладно! – отмахнулась Варя. – Откуда вы знаете, у кого какие песни? В Угорье ни интернета, ни мобильников нет. Настоящий медвежий угол!
– Ну, положим, у меня интернет есть, – важно сказал Севка. – Я спутниковую антенну поставил на крыше сарая. Сто каналов ловлю! Так что в курсе и про песни Рамона могу сказать авторитетно.
– Да уж, ты прям знаток всего! – усмехнулась Варя. – Кстати, почему он – Рамон? На испанца ни капельки не похож.
– Много ты испанцев видела, – проворчала Даша. – Рамон – это у него и не имя вовсе, а сценический псевдоним. – Последние слова Даша произнесла с особым нажимом и даже палец вверх подняла, как восклицательный знак. – А зовут его просто – Роман. Ну что, пойдём в субботу, послушаем?
– Говорят, вечером в кафе детей не пускают. Мы же дети! – с грустной язвительностью напомнила Варя.
– Вот ещё! – рассердилась Даша. – Не пускают eё! И пускай не пускают! Окна открыты, сиди на улице на скамейке и слушай.
– Даш, я пошёл. У меня дома дел невпроворот. – Севка сложил свой странный микрофон в картонную коробку и поставил на полку.
– А что за дела? – спросила Даша. – Может, помощь нужна?
– Да маме надо калькулятор починить, что-то глючит.
Сева жил с мамой, она работала в администрации Угорья. Даша в технике ничего не смыслила, поэтому сказала довольно равнодушно:
– А-а, ну тогда иди.
– Постойте! – возразила Варя. – Вы что, эту штуку, – она показала на коробку, – для подслушивания сделали?!
– Ха! Для подслушивания! – возмутилась Даша. – Стали бы мы для подслушивания делать! Верно, Севка?
– Это – астрофон, – веско произнёс тот. – Но ты, Варя, в чём-то права: за основу я взял схему узконаправленного микрофона и немного её модернизировал.
– А для чего он нужен, этот… астрофон? – почему-то робея от «космического звучания» незнакомого слова, поинтересовалась Варя.
– Ты когда-нибудь слышала, что такое шёпот звёзд? – спросила Даша. Варя отрицательно мотнула головой. – Вот его мы и будем ловить.
Варя кивнула, мол, поняла, хотя на самом деле ей показалось странным: зачем ловить то, что всё равно останется непонятным? Звёзды если и шепчут, так не по-русски же. И ещё спросила, уже в спину уходящему Севке:
– А кто такой Мессинг?
– Ты не знаешь Мессинга? – удивилась Даша. – Сериал был такой, два сезона.
Однако Севка задержался, чтобы ответить:
– Мессинг был гипнотизёр, предсказатель будущего, мысли читал. Можно сказать – волшебник.
– Думаешь, эти Балагулы тоже мысли прочитали? Ну, что мама Рамона больная?
– Может быть, и прочитали. Поживём – увидим.
Глава 2,
в которой выясняется, что в Тихом омуте не черти водятся
Иван Коробейников в свои сорок с хвостиком лет слыл в Угорье классным мастером по ремонту бытовой техники, но после закрытия райпромкомбината остался без штатной работы и перешёл «на вольные хлеба». То есть принимал частные заказы, а в свободное время занимался любимым хобби – большим саком ловил рыбу в речке Сандайке. Речка извилистая, неширокая, мелководная, но имелись на её завитках довольно глубокие омуты (Иван говорил: «омутá»), в которых водилась годная для обеденного стола рыба.
В этот июльский вечер Иван добрался до Тихого омута. Так рыбаки, да и вообще все местные жители, называли один из витков Сандайки – пожалуй, самый большой по ширине и самый глубокий. Здесь, на границе течений, где быстрое журчливое сменялось спокойным плёсом, хорошо ловился голавль. Любой рыбак знает, как непросто справиться с голавлём, попавшим на крючок, а Иван слыхал, что какой-то счастливчик сумел вытащить почти метровую рыбину, и мечтал зацепить такую же своим саком. Правда, он отлично понимал, что саком такую рыбину не возьмёшь – силы она немереной и сетку запросто может порвать, – но помечтать-то можно.
Поглощённый ловлей, Коробейников и не думал о том, что рядом в лесу находится заброшенная усадьба с нехорошей историей, как вдруг до его ушей донеслись странные звуки. Вообще-то звуки были обычные – стук топора по дереву и молотка по гвоздям, повизгивание пилы, похоже, циркулярной, – он хорошо их знал по работе на промкомбинате, но здесь к ним примешивалось что-то иное, можно сказать, звериное. Будто лесное население вздумало привести усадьбу в порядок. Иван какое-то время старался не обращать внимания, но любопытство взяло верх. Он положил сак на кусты, чтобы сетка подсохла, и полез вверх по травянистому склону к опушке леса, из глубины которого прилетали взбудоражившие воображение звуки.
Пока Иван добрался до трухлявого забора, окружавшего усадьбу, акустическое однообразие заметно изменилось. Мужской хрипловатый баритон запел бодрую песню, наверно, призванную прибавить сил и энтузиазма ремонтной бригаде:
В буднях великих строек,
В весёлом грохоте, огнях и звонах,
Здравствуй, страна героев,
Страна мечтателей, страна учёных…
Песню эту Иван знал по какому-то старому фильму. Самое интересное, что баритон поддерживали два или три грубых баса, но они не выговаривали слова, а только вырёвывали окончания строк. «Прям медведи», – подумал Коробейников, подыскивая подходящую щель в заборе. А когда нашёл и приник к ней – окаменел: подпевали действительно два громадных медведя. В ритме «Марша энтузиастов» один подтаскивал брёвна к станку с циркулярной пилой (он ходил вразвалку на задних лапах, держа в обнимку в передних очередную заготовку), второй укладывал в штабель свежеспиленные доски. Пила работала как бы автономно: брёвна сами ложились на лоток и сами же двигались к режущему диску.
Иван порыскал глазами по обширному двору и окаменел во второй раз: расположившись в сторонке возле горки берёзовых сутунков, парочка бобров заготавливала фигурные столбики – наверное, балясины для перил. Зубы зверьков работали не хуже токарных станков: минута, и очередной столбик готов.
Бобров на Сандайке было немного: испокон веку они обосновались на старой заводи, построили себе несколько хаток. Люди их не трогали – во-первых, запрещено, во-вторых, пользы от них было немало: как говорят, помогали экологии. Но вот чтобы кто-то обучил их столярно-токарному делу – это в голове Коробейникова не укладывалось никаким боком.
Да и медведи – тоже.
Но где же люди? Где скрывается любитель старых маршевых песен? Он, кстати, закончил петь, откашлялся и сказал:
– Хорошие были песни! Теперь такие не поют, а жаль. Ты – человек! А человек – это звучит гордо! И песни надо петь гордые…
– Да что ты заладил, фатер? Гордые… гордо! Я делом занят, петь некогда.
Коробейников поискал Иннокентия и увидел парнишку в клетчатой рубахе и широкополой шляпе, из-под которой выбивались рыжие волосы. Он работал за верстаком в тени дома и не сразу попался на глаза. На верстаке лежала длинная тонкая доска, и парень колдовал над ней, выписывая каким-то устройством вензеля. Дойдя до конца доски, он отложил устройство и поднял дощечку, разглядывая на свет, что получилось. А получились такие кружева, что Коробейников шумно выдохнул и покрутил головой от восторга. И тут же невольно ойкнул, увидев, как узорная доска вырвалась из рук Иннокентия и повисла в воздухе.
– Лепота! – произнёс знакомый баритон, а доска сама собой легла на верстак. – Ты, Иннокентий, всё ж таки не технарь, а художник.
– Вот видишь, фатер, у меня и без учёбы получается красиво, – с нескрываемым ехидством отозвался парень. – А ты сколь наук превзошел, а только и можешь медведями командовать.
– Ты как с отцом разговариваешь, паршивец?!
От невидимой затрещины с Иннокентия на верстак слетела шляпа и сбила устройство на землю. Что-то громко щёлкнуло с последующим звоном, и Коробейников невольно подумал: «Пружина лопнула».
Так оно и оказалось.
– Фатер! – заорал Иннокентий, подхватив с земли пострадавший аппарат. – Ты чего наделал?! Как мы теперь курей выращивать будем? Накрылся вандлер! Где я возьму новую пружину?!
– Да ладно, ладно… – смущённо забормотал баритон. – Ты только не говори мамане, а мы чего-нибудь придумаем. Наверняка в городе какая-нито лавка торгует железной мелочью.
– И что? – не унимался рыжий. – Мне опять бегать и искать? А ты будешь песни гордые распевать?
– Сходим вместе, спросим у кого-нибудь.
– Ага! Представляю, как ты будешь спрашивать.
Коробейников явственно чувствовал, как у него едет крыша, то бишь мозги съезжают набекрень от всего происходящего. Он уже хотел потихоньку ретироваться, как вдруг неведомая сила подняла его над забором, перенесла и поставила рядом с Иннокентием.
Несмотря на аккуратность переноса, Ивана затрясло.
– А мы спросим у аборигена, – громом прозвучал баритон над самым его ухом, и он присел от новой неожиданности.
– Господин… как тебя зовут? – спросил парень и сам ответил: – А, понял: Иван Коробейников. Да не трясись ты, никто тебя не съест. – Иван и впрямь перестал трястись, всё происходящее показалось простым и естественным. – Скажи нам, господин Коробейников, где в Угорье торгуют скобяными товарами? Ну, мелочью железной, пригодной для хозяйства?
– А в магазине Антоновой Тани, – бодро ответил Иван. – «Тодасё» магазин. Он на самом въезде в Угорье стоит. А может, на выезде. В общем, рядом с развилкой, что к вам ведёт. Ну, я пошёл? – заторопился он, желая поскорее очутиться подальше от двора, по которому шастали медведи с пиломатериалами, а бобры заменяли токарный станок.
– Погоди, – остановил баритон. – Скажи, мил человек, а каков теперь народ в Угорье? А то мы давно тут не были, всё изменилось…
– Народ? – Иван покрутил головой, не зная, с кем говорить. – Народ хороший. Только живём бедновато, на подножном корму. Работы мало, денег нету. Так я пойду?
– Иди, иди, коли нечего более сказать. Иннокентий, проводи.
Рыжий пошёл впереди, к новым тесовым воротам. «Ишь ты, – подумал Иван, поспешая за ним. – К дому ещё не притронулись, а ворота уже обновили. Хозяева! Как бы на омут лапу не наложили».
– Омут нам ни к чему, – сказал рыжий, не оглядываясь. – Три-четыре рыбки к столу – и ладно.
Ивана прошиб пот: «Мысли, стервец, читает!» Снова стало страшно.
За воротами Иннокентий сказал:
– Сейчас вернёшься к омуту и всё, что тут увидел, забудешь. А рыбки к ужину наловишь вдоволь. Ферштанден?
– Ферштанден, – покорно кивнул Иван, догадавшись о смысле вопроса. – То есть понял.
С рыбкой так оно и вышло. С памятью – тоже.
Глава 3,
в которой Даша и Варя знакомятся с Кентом Балагулом
В субботу, в семь часов вечера, Варя и Даша сошлись на скамейке под окном кафе с очень оригинальным названием «Ромашка». Кафе занимало часть старого угорьевского Дома культуры и работало, когда в ДК не показывали кино. Тогда его заполняла молодёжь, которой хотелось потусоваться и попрыгать под современную музыку в исполнении местной группы «Хайтек». Вокальной звездой группы и автором многих её песен был Рамон. Так поющего полицейского называло всё Угорье, хотя по паспорту он был просто – Роман Величко.
Из раскрытого настежь окна на улицу вырывался разноголосый шум. Слышно также было, как музыканты настраивают свои инструменты…
– Щас начнут… – зачарованно прошептала Даша.
Варя удивлённо посмотрела на подругу: не иначе как у неё от Рамона крыша едет, прям зомби становится.
– Друзья! – донёсся из окна микрофонный голос.
Шум разом стих. Потом кто-то захлопал, аплодисменты прокатились волной и тоже стихли.
– Сегодня у нас премьера, – продолжил тот же голос. – Новая песня Рамона «Санни». Как вы знаете, Рамон пишет свои песни не просто так, он поёт про нас с вами, и сейчас та, кому посвящена новая песня, находится в зале.
Грянули новые аплодисменты.
– Ёшки-матрёшки, знаю я эту Санни, – сердито сказала Даша. – Ноги от ушей, а сама – дура дурой!
– Тебе Рамон нравится, – хихикнула Варя, – вот ты и наговариваешь.
– Он всем нравится, – отрезала Даша. И добавила со вздохом: – Кроме своего Шерифа. Тот вечно на него тару катит. А Санька, точно, – дура!
Варя хотела спросить: «А ты откуда знаешь?» – не про неведомую Саньку, а про Шерифа и тару, но из окна вырвалась замысловатая гитарная импровизация, потом в ней наметился ритм, гитару поддержали ударные, мелодию ручьисто подхватил аккордеон, и полилась задорная песня:
Не Бэтмен я, не Фантомас – простой мальчишка среди вас,
но я влюблён и чудеса творить умею:
могу вас к звёздам прокатить, могу сквозь время проходить,
всё, что хочу, смогу, но только рядом с нею.
Санни, Санни! Ну, задержись хотя бы раз —
хоть не на час, а на минуту – сделай милость.
Санни, Санни, ты вновь ушла, и свет погас,
как будто в полудённый час внезапно солнце закатилось.
Заслушавшись, Варя забыла про Дашу, а когда спохватилась и взглянула, то даже испугалась: лицо подруги было залито слезами.
– Ты чего, Дашунь?! Ревнуешь, что ли?
– Сама ты ревнуешь! – Даша ладонями вытерла щёки. – Песня клёвая!
– Годнота, – согласилась Варя и, спохватившись, даже плюнула: – Вот привязалось!
– Скажите, ниедлихе мэдхен[1], а Рамон правда может проходить сквозь время?
Вопрос прозвучал как выстрел над ухом. Варя и Даша вместе вскочили и обернулись: позади скамейки стоял Кент, тот самый парень из фургона. Он по-прежнему был в ковбойской шляпе и клетчатой рубахе с закатанными рукавами.
– Ты… ты… – У Вари не было слов от возмущения – так сильно она напугалась. Зато слова нашлись у Даши.
– Ты что, с приветом? – спросила она, сопя от злости. – Иди куда шёл!
Кент широко улыбнулся, отчего его длинное лицо стало похоже на грушу. Но грушу очень симпатичную.
– Я сюда шёл, к вам. Считай, что с приветом. – Он протянул руку Даше. – Иннокентий Балагул. Можно просто – Кент. Да вы меня видели. Это ведь вы сидели на чердаке, когда нас Рамон на дороге остановил?
Даша руки не приняла, даже отвернулась, а Варя потянулась и легонько пожала. Рука Кента оказалась жёсткой и холодной.
– Варвара Белова, – сказала Варя. – Да, мы были на чердаке. А как ты узнал?
Кент пристальней вгляделся в неё:
– Барбара?! Ты уже здесь?! И почему такая… другая? – Он тряхнул головой и тут же сильно смутился: – Ой, привиделось…
– Кент Балагул? – Даша криво усмехнулась. – С таким имечком с дуба падают. Или ты – нерусский?
Варя удивилась: она не слышала, чтобы Даша раньше так говорила – грубо и недобро. Но Кент то ли не понял неприязни, то ли не придал её словам значения – ответил обстоятельно, чётко выговаривая слова, за которыми – Варя точно уловила – скрывалась усмешка:
– С крыши, энтшульдигунг, – нет. С башни Бастилии меня сбрасывали, но я успел сгруппироваться и слевитировал… А вот русский или нет – не знаю, не думал об этом. Но Кент – это…
– Кент, мент, Чимкент – меня не колышет! – оборвала Даша. – Тоже мне – еншульдигун!
– Энтшульдигунг. Это по-немецки «извините», – пояснил Кент. – Мы только что из Германии, я к русскому ещё не совсем привык.
– Так ты – фриц! – фыркнула Даша. – То-то, я гляжу, рыжий, рыжий, конопатый…
– Даш, подожди… – вмешалась Варя. – Кент, когда это тебя с башни Бастилии сбрасывали? Бастилии ведь уже… – Варя быстро посчитала в уме, – …уже двести двадцать семь лет как нету! Ну ты и вру-у-н! Даш, ты посмотри на него: не с дуба, а с Бастилии рухнул – и столько лет живой!
– Ne croyez pas, – невозмутимо отозвался Кент. Девочки с изумлением уставились на него. Кент перевёл: – Не веришь – не надо. Это по-французски. Мы тогда не Балагулы были, а Косьеры. Вообще-то, мы в разных местах бывали, потому и фамилии были разные. Про нас даже книжки сочиняли. В Америке один такое наколбасил – мы рты пораскрывали! И вдобавок Хогбенами обозвал – обхохочешься!