По обе стороны времени

Глава 8,

в которой глава угорьевской полиции хочет убить приятеля

Начальник Угорьевского отделения полиции Кузьма Петрович Владыкин, по прозвищу Шериф, очень любил петь под гитару, и пел, надо сказать, неплохо. В узком кругу, для собственного удовольствия. Вот и этим июльским вечером, изнывая от жары и радуясь, что за день в Угорье не случилось ничего криминального, Шериф расположился в своём кабинете на потёртом диване с гитарой в руках. На деревянном подлокотнике дивана стояла запотевшая банка безалкогольной «Балтики» (Шериф, в отличие от многих коллег, не любил пиво «с градусами»). В маленьком холодильнике выстроились в очередь не меньше десятка таких же, дома Кузьму Петровича никто не ждал – чего ещё желать для полного счастья уставшему от беспокойной жизни человеку средних лет?

Владыкин и не желал. Отхлёбывая время от времени прохладной жидкости из мягкой жестянки, он лениво перебирал струны и мурлыкал песенку, сочинённую однажды по его просьбе Рамоном:

Ах, деньги, деньги! Где их раздобыть —

с утра меня одно желанье гложет.

Пятёрку за день заработаю, быть может,

решив шекспировское «бить или не бить».

Следует заметить, что текст песенки, несмотря на шутливый тон, был настоящим «криком души» Кузьмы Петровича. Пару лет назад любимая супруга Шерифа заявила, что она бесконечно устала от постоянной нехватки денег (а денежное довольствие главы отделения полиции действительно не приносило ни сил, ни бодрости), и уехала в Благолепинск. Тогда-то Шериф и попросил Рамона сочинить что-нибудь о деньгах.

Ах, деньги, деньги! Даже буквари

«Мы не рабы» твердят, а денег рабство,

скрывая от людей своё коварство,

влечёт, влечёт к себе, что там ни говори, —

глотнув в очередной раз из банки, спел Кузьма Петрович и перешёл к самой любимой части песни – припеву:

«Не в деньгах счастье, – говорят, – а в их количестве».

И это верно, чёрт меня возьми!

Ведь сколько нужно их отдельно взятой личности?

Да чтоб хватало на пивко наличности

без унизительной с домашними грызни.

Как ни был Кузьма Петрович увлечён пением, его чуткое ухо уловило лёгкий скрип, и в следующую секунду гитара отлетела в угол дивана, а в сторону двери уже глядел ствол табельного пистолета главы угорьевской полиции.

– Руки вверх!

– Но-но-но, Шериф!

Человек в дверях поднял одну руку, поскольку вторая была занята каким-то свёртком.

Владыкин, не опуская пистолета, окинул взглядом фигуру – от белой бейсболки и тёмных очков до шортов и кроссовок – и опустил оружие.

– Входите, входите, профессор Хайдаров. Рад видеть вас в добром здравии.

– А я-то как рад! – с изрядной долей сарказма произнес профессор, проходя в кабинет и кладя свёрток на стол. – Особенно после встречи с рэкетирами.

– О-о! Неужто у вас хотели отнять вечный двигатель?

– Шутить изволите, Шериф. А между тем рэкет в Угорье чувствует себя весьма вольготно.

– Это вы шутите, профессор. С тех пор как вы уехали учиться в университет, а я – в школу милиции, о рэкете в Угорье никто и не вспоминал.

Владыкин хохотнул и спрятал оружие в кобуру под мышкой.

– Тогда и слова-то такого не было, – в том же тоне отозвался Хайдаров. – Просто взламывали киоски – и всё! Денег это, как ты помнишь, приносило мало, но и они были нужны…

Шериф посмотрел на гитару, сиротливо лежащую в углу дивана:

– Они и сейчас нужны. Даже больше, чем тогда.

Он взялся за потеплевшую пивную банку, глотнул содержимого, поморщился и бросил её в корзину. Встал с дивана, достал из холодильника пару свежих ёмкостей, протянул одну Хайдарову, другую открыл сам, сдул вылезшую пену, глотнул жидкой прохлады и лишь после этого продолжил:

– Чего тебе понадобилось в Угорье, Эйнштейн?

– Не забыл мое школьное погоняло? – Хайдаров тоже с удовольствием приложился к пиву. – Вернёмся к рэкету, дядя Стёпа. Я весело провёл полчаса в лавочке «Тодасё». А потом туда явились Крошка Рита и громила Федя Боксёр. Знаешь таких? Она только что из тюрьмы и сразу пошла по той же борозде…

– Что же они могли урвать в этой жалкой лавчонке?

– Ты присядь, Кузя, не то грохнешься с дяди-Стёпиной высоты – костей не соберёшь. – Хайдаров и сам уселся на стол возле свёртка, любовно погладил его, попивая прохладительный напиток.

Владыкин с удивлением посмотрел на него, но совету последовал, потому что рост его, и верно, соответствовал дяди-Стёпиному – не меньше двух метров, и падать не хотелось. Даже в переносном смысле.

– Ну, выкладывай свою сенсацию. Чем они поживились у тётки Тани?

– Взяли не меньше тридцати килограммов чистого золота, полученного из железа с помощью вот этого энергопреобразователя.

Шериф с минуту смотрел на профессора, который освободил устройство от дерюжки и теперь нежно прижимал его к груди.

– Что-то я не въезжаю, – сказал, наконец, глава угорьевских сил правопорядка. – Ты меня за дурака держишь или сам полный идиот?

– Я бы сказал, – ухмыльнулся Хайдаров, – да ты насмерть обидишься.

– Но-но! – грозно приподнялся Владыкин.

– Ладно уж, сиди. Ты вот такие гвозди видел? – Профессор вынул из кармана натуральный четырёхдюймовый гвоздь, только жёлтого цвета.

Шериф взял, прикинул вес и покрутил головой: тяжёл, однако. С сомнением глянул на приятеля.

– Ты на зуб, на зуб попробуй, – посоветовал тот.

Шериф ухватил острый конец гвоздя крупными зубами, крепко тиснул и… откусил. Уколов язык, как-то по-детски ойкнул и выплюнул откушенное на ладонь. Гвоздь оказался жёлтым насквозь.

– Убедился? – торжествующе спросил Хайдаров. – Час назад он был железным!

– Неужто правда золото? – внезапно севшим от волнения голосом произнёс Шериф. Он вскочил, выхватил у профессора преобразователь и ощупал со всех сторон. Руки его дрожали. – Из железа? С помощью этой штуки?!

– Осторожней, чёрт возьми! – вскричал Хайдаров. – Ещё нажмёшь не на то!

– Да тут нажимать не на что – ни крючка спускового, ни клавиши! Кнопки какие-то… Где ты его украл? Не сам же превращал железо в золото?!

– Если бы сам… – проворчал Хайдаров. – И не смей обо мне говорить «украл». Я всё-таки профессор!

– А я – майор полиции и знаю, что и профессора воруют. И не только в юности.

– Да пошёл ты… – Хайдаров спрыгнул со стола и забрал у майора прибор. – Я к тебе как к другу, а ты…

– Ладно, ладно… друг! Не украл, а одолжил. У кого? Кто, кроме рэкетиров, был в лавке? Кто превратил железо в золото?!

– В лавке был некий Кент Балагул, парнишка лет шестнадцати-семнадцати. В подсобном помещении скрытно находились я и школьник Сева. Его подружка убежала за полицией и привела в лавку полицейского… того, который поёт в кафе…

– Ромку Величко?

– Возможно. Но они появились уже после того, как всё случилось. Ну… после превращения железа в золото. Меня с мальчишкой тоже можно исключить. Остаётся Кент Балагул.

– Ну ты прямо Холмс! Такая дедукция! А кто такой Кент, да ещё и Балагул? – Шериф хотел ехидно усмехнуться, но вдруг посерьёзнел. – Постой, постой… Балагулы… Балагулы… Усадьба у Тихого омута…

– Про усадьбу эту, помню, отец говорил: проклятое место… – задумчиво произнёс Хайдаров. – И всё время прибавлял: мол, в Тихом омуте черти водятся.

– Вот именно – черти! Да мы же с тобой бывали там. Сколько нам тогда было? Десять? Двенадцать? Помнишь, воздух голубым светился, шарики горящие летали?.. Я, уже в милиции, пару раз туда съездил. И знаешь, дом, конечно, обветшал, но не так чтобы очень, а двор чистый, будто каждый день метут, и бурьян не растёт.

– А шарики летают?

– Шариков не видел. Значит, говоришь, Кент Балагул… парнишка… Железо в золото превращает… – бормотал Владыкин, меряя кабинет шагами вдоль и поперёк. – Забавно… Откуда же у него такая машинка и как она работает?

Профессор повертел в руках прибор:

– Наверное, использованы интегральные схемы, квантовые преобразователи… Но откуда берётся энергия? Её же требуется невероятное количество! Неужели прав Никола Тесла и эфир существует?

– Какой там ещё Никола? – недовольно морщась, спросил Шериф. – Новый фигурант?

– Тесла – великий сербский учёный, – тоном лектора объявил Хайдаров. – Леонардо да Винчи двадцатого века! Он говорил, что вокруг нас эфир, а в нём скрыт неисчерпаемый океан энергии – надо только уметь её извлекать.

– Эфир – это который под нос суют, чтобы кого-то вырубить?

– Под нос суют другой эфир, а про этот великий Менделеев говорил…

– Говорить все умеют, – сварливо прервал Шериф, – а золото делает какой-то мальчишка. И если он может запросто скинуть бандюкам тридцать кэгэ, почему не подарить нам хотя бы по килограммчику? Или по два? А?

– Как ты это себе представляешь? Принесём ему эту штуковину – извините, мол, прихватили по ошибке…

– Ты прихватил. По глупости.

– Может, и по глупости. Но и возвращать – глупо! Будем пробовать сами. Если не получится, тогда что-нибудь придумаем. Есть у тебя что-то железное?

– Железное? – задумался Шериф. – Сейф есть… Вот шкаф железный…

Хайдаров отрицательно мотнул головой:

– Куда мы денемся с золотым шкафом? Давай чего помельче.

– Наручники есть. Годятся?

– Пожалуй, годятся. Давай их сюда.

Майор открыл упомянутый шкаф и достал пару наручников. Положил на стол. Игнатий Васильевич начал нажимать на кнопки, планки, выпуклости на корпусе прибора. Кузьма Петрович следил за этими манипуляциями с нарастающей тревогой, и, как оказалось, не напрасно. При одном из нажатий что-то щёлкнуло, послышался свист, быстро перешедший в вой, затем гул. Тональность его понижалась, а громкость росла. Владыкин схватился за уши и сам заорал, видимо, от боли. Хайдаров беспорядочно елозил пальцами по корпусу преобразователя, пытаясь остановить звуковой натиск, и он вдруг прекратился. Но не прекратились вопли Шерифа, а к ним присоединились и другие – с улицы. Хайдаров выглянул в окно и увидел, как взрослые люди мечутся, схватившись за голову, и голосят, голосят…

– Странно, – сказал профессор. – Такое впечатление, что у всех одновременно заболела голова.

– Заболела?! Ты это называешь «заболела»?! – Владыкин хищно заозирался, явно стремясь найти что-нибудь тяжёлое. Но на глаза ничего подходящего не попадалось. Тогда он грохнул об пол подвернувшийся под руку стул для посетителей, да грохнул так, что тот рассыпался на детали, схватил ножку и ринулся на Хайдарова. – Убью, сукин ты сын!..

Профессор, не дожидаясь, пока глава полиции исполнит своё обещание, помчался от него вокруг стола, крича:

– Ты рехнулся! Я-то при чём?

Владыкин остановился, глаза его сверкали, по лицу струился пот:

– О-ох, это же невыносимо…

– Но у меня-то ничего не болит! – тяжело дыша, сказал Хайдаров.

– Тем хуже для тебя. Скажу людям, кто это устроил, и тебя распнут. Я сам буду гвозди вбивать в твои руки и ноги! Мерзавец!

Игнатий Васильевич, бегая вокруг стола, прибор из рук не выпустил и сейчас вдруг приложил его к уху.

– Вибрирует… Слушай, Кузьма, я, кажется, понял, в чём дело. Это – инфразвук. Он вызывает головную боль и панику. На меня он не действует – почему, не знаю…

– На тебя не действует, потому что у тебя мозгов нет. Выключай эту хрень, не то я разобью её о твою голову!

– Как?! Как я выключу?!

– А вот так! – Владыкин выхватил прибор из рук приятеля и грохнул его о стол.

Вылетели какие-то железки, и всё прекратилось.

– Уф-ф! – Шериф плюхнулся на диван. – Как хорошо-то, господи!

На улице тоже стихло.

– И что теперь делать? – спросил профессор, уныло глядя на останки волшебного устройства.

– Что делать, что делать! – Кузьма Петрович развёл руками и зацепил гриф гитары, лежащей в углу дивана. Пальцы сами ухватили его, гитара вмиг оказалась на коленях, и струны зазвучали в тон бодрым словам: – Искать Балагула и добывать золото.

А вслед за тем глава Угорьевского отделения полиции запел в полный голос:

Но деньги – деньги! Мне без них – нельзя:

ведь я не травка – солнышком питаться.

Они нужны мне, чтобы вновь и вновь пытаться

от них избавиться. И это – жизнь, друзья!

Игнатий Васильевич слушал, приоткрыв рот от удивления: никогда прежде он не замечал за старинным приятелем склонности к вокалу.

А Шериф, закончив сольное выступление, отложил гитару и заключил со вздохом:

– Может, и домашние у меня снова появятся.

Глава 9,

в которой усадьба у Тихого омута принимает гостей

Слушать шёпот звёзд Даша, Варя и Сева отправились в усадьбу у Тихого омута. Решили совместить приятное с полезным. Рамон не смог – дежурил по отделению. Правда, он предлагал не спешить, а позже поехать вместе, но после событий в магазине и случившегося вечером того же дня всеобщего сильнейшего приступа головной боли, который внезапно начался и столь же внезапно кончился (Севка, кстати, немедленно связал его с исчезновением вандлера), им не терпелось во всём разобраться. По возможности. Взрослым, естественно, никто ничего не сказал.

Два километра на велосипедах по малоезженой просёлочной дороге – без грязи, пыли и колдобин – не езда, а сплошное удовольствие. Даже та мелкая колея, что была оставлена колёсами любителей пикников, поросла густой муравой, а за полкилометра от усадьбы и вовсе кончилась. Людей пугала нехорошая слава этого места, замешенная на чёрных слухах о чертовщине; образ колдовского убежища дорисовывали ветвистые дубы по обеим сторонам дороги на последнем полукилометре. Они образовывали сводчатый, довольно сумрачный тоннель, и приехавшие на весёлый отдых горожане, заглянув в не обещавшую уюта «трубу», предпочитали сворачивать к песчаным солнечным косам Сандайки. Там можно было искупаться, и рыбки поудить, и костерок разложить, и мангал установить для ароматных шашлычков.

Поскольку прослушивание звёзд, по предположению Севы, могло затянуться до полуночи и даже позже, тётя Таня отпустила Дашу под клятвенное слово юного рыцаря жизнь положить ради безопасности прекрасных дам. Варя же просто отпросилась у своей бабушки переночевать у подружки. Правда была тут одна неувязка: они предварительно не договорились с Кентом о ночёвке. Однако Севка уверенно заявил, что в большущей усадьбе наверняка найдётся уголок для приюта и что-нибудь более-менее мягкое для подстилки.

– Кент говорил, что Балагулы помешаны на добрых делах, вот мы и проверим, – заключил он.

Как бы то ни было, к дубовой аллее они подъехали, когда солнце уже ушло за кромку леса и под сводом ветвей сгущались сумерки. Несмотря на вечер, всю дорогу до «тоннеля» их овевал сухой и жаркий ветерок, а тут из тёмной глубины вдруг пахнуло плотной прохладой и сыростью. Ребята остановились в нерешительности.

– Как же мы в темень такую поедем? – спросила Варя. – Там же повороты могут быть или корни из земли торчать. Сверзишься с велика и что-нибудь себе сломаешь.

– Подумаешь! – фыркнула Даша. – Тоже мне, проблема, ёшки-матрёшки! Ножками пойдём.

– У меня вообще-то фонарик есть, – сказал Севка, – хотя тут он вряд ли поможет.

И словно в ответ на его слова, в «тоннеле» появился свет. Он напоминал лунный и проникал в аллею сквозь сплетение ветвей, придавая дороге меж дубов таинственно-сказочный вид. Притом освещения хватало, чтобы разглядеть под ногами даже отдельные травинки.

– Только воя волков не хватает, – поёжившись, сказала Варя.

– Опять ей неладно! – рассердилась Даша. – То темно, то волков не слышно! Это же Балагулы! Осветили нам дорогу – уже хорошо! Поехали!

Она первая прыгнула в седло и нажала на педали.

– Ты, Даша, последнее время стала какая-то не такая… – огорчённо сказала Варя, догнав подругу. По хорошо освещённой дороге ехать рядом было легко, Сева приотстал, так что разговор мог быть как бы секретным.

Даша глянула искоса:

– Какая не такая?

– Ну-у… – Варя замялась, подыскивая слово. – Дёрганая, что ли.

– Что, так заметно?

– Я заметила…

– Знаешь… – Даша оглянулась на Севу, далеко ли он, и вполголоса произнесла: – Мне кажется, на меня Кент влияет.

– Да ладно! – забывшись, громко воскликнула Варя. И добавила, уже гораздо тише: – А как же Рамон?

– Да я не в том смысле, – досадливо откликнулась подруга. – Понимаешь, когда Кент рядом, во мне начинает что-то ворочаться, словно кто-то внутри ищет выход… Ладно, потом скажу. Мы уже приехали.

Тесовые ворота были распахнуты. Ребята с удовольствием воспользовались возможностью на полном ходу влететь во двор и, не сговариваясь, лихо затормозить у высокого и просторного крыльца.

Крыльцо сияло свежеоструганными плахами ступенек. По ним туманно-радужными полосами скользил свет больших шаров, плавающих в воздухе на разной высоте. Новые резные столбики поддерживали двускатную крышу крыльца, от них в обе стороны, огибая крыльцо, протянулись перила на фигурных балясинах.

– Ух, какой коллаб! – восторженно воскликнула Варя.

Дашка только взглянула на неё, ничего не сказала, но Варя поняла упрёк и помотала головой: больше не буду!

– Ничего себе! – пробормотал Сева. – А ведь сплошная гниль была!

Даша тоже озиралась с неменьшим восторгом. Не прошло и полуминуты, как на крыльце материализовались хозяева. Материализовались – так по-научному выразился бы Севка, а для девочек они просто появились «из ничего».

На верхней ступеньке стояли Кент и высокая черноволосая женщина со строгим лицом; в ней ребята узнали его маму. Но стояли они не рядом: между ними оставалось пустое место, как раз ещё для одного человека.

– Там, наверное, папа Кента, – шепнула Варя Даше.

Её шёпот услыхали все Балагулы. Кент невольно посмотрел на пустоту возле себя – пустота хохотнула. Сара Балагул кивнула, добродушно улыбнулась и сказала:

– Добро пожаловать в наш дом. Друзья Иннокентия – наши друзья, а Балагулы друзьям всегда рады.

Она повела рукой, разноцветные шары взлетели выше и разгорелись ярче, осветив скрытые до того сумерками стены дома из толстых брёвен, распахнутые настежь большие окна в узорчатых наличниках и множество разнообразных лесных птиц, рассевшихся по карнизам. Из-за угла дома выглянул и скрылся олень с большими ветвистыми рогами. Варя успела заметить, что на его голове сидела и держалась лапками за отростки рогов рыжая белка с большим пушистым хвостом. «Интересно, как она смотрелась бы на плече папы-невидимки», – подумала Варя и в то же мгновение увидела ещё одного зверька, словно висящего в воздухе между Кентом и его мамой. От столь неожиданного исполнения желания Варя хихикнула, и зверёк исчез.

Между тем на приветствие надо было как-то отвечать. Ребята неуклюже поклонились, а Даша сказала:

– Кент, извини, что не предупредили, у тебя же телефона нет.

– А нам он и не нужен, – снова улыбнулась Сара Балагул. – Мы без телефона узнали о вашем приезде. Проходите в дом, будем чай пить. Или вы хотите осмотреться?

– Хотелось бы, – сказал Сева и смущённо кашлянул.

– Кент, – строго сказала хозяйка, – проведи гостей по усадьбе, покажи, расскажи…

– …что сочтёшь нужным, – добавил голос из пустоты. – Но не увлекайся. А то я знаю: у тебя язык…

– Ладно, ладно, – перебил Кент. – Языки у нас с тобой одинаковы.

Он отвёл ребят в сторону, спросил вполголоса:

– Ну, чего вам тут осматривать? Двор как двор: свинарник, коровник, курятник – ничего интересного.

– А курей и прочих ты этим… вандлером вырастил? – иронически поинтересовалась Даша.

– Ну да. Не веришь – можешь посмотреть.

– Чего на них смотреть? То ли я дома не насмотрелась!

– А как вы так быстро с ремонтом управились? – спросил Сева.

– Да звери помогли. Батя с ними запросто ладит.

– Какие звери? Откуда тут звери? – тревожно оглядываясь по сторонам, поинтересовалась Варя.

– Да разные, их в лесу полно. Медведи… бобры…

– Ой! – тихо вскрикнула Варя и невольно прижалась к Кенту. Тот, успокаивая, обнял её за плечи, но тут же отстранился.

Варя с усмешкой взглянула на него:

– Опять обознался?

Кент покраснел, но ничего на это не сказал.

Они вернулись к крыльцу. Сара Балагул по-прежнему стояла наверху.

– Ну, всё посмотрели? Пойдёмте в дом, самовар уже заждался.

– А звёзды потом послушаем, ежели захочется, – добавил Кент. – Они тут не шепчут – орут!

Даша хотела спросить, откуда он знает про шёпот звёзд, но вовремя прикусила язык: если Кент запросто проходит сквозь стены и вот так, из ничего, появляется на крыльце, то узнать чужие мысли для него, да и для всех Балагулов, – плёвое дело!

– Правильно, деточка, – неожиданно подтвердил голос из пустого места. – Мысли человека обладают огромной энергией и ловятся очень даже легко. Любой человек может научиться – надо лишь захотеть и потренироваться. Желание и тренировка – главные правила в любом деле.

Ребята, хоть и догадывались, что невидимка может быть рядом, всё же почувствовали себя не очень уютно, словно вдруг обнаружили, что кто-то их подслушивает.

– Так вы всё-таки папа Кента, да? – голос Вари дрогнул: не каждый же день доводится разговаривать с невидимкой.

А тот хмыкнул:

– Что-то я не помню, называл ли он меня когда-нибудь папой. Батей недавно назвал – и на том спасибо. А то всё – «фатер», «фатер»…

– Я же не виноват, – смутился Кент, – что мы по разным странам шатаемся и на разных языках говорим. По-английски, к примеру, ты вообще не папа, а дэд.

Ребята засмеялись, оценив шутку Кента.

– А как мы должны вас называть? – деловито осведомилась Даша. – Мы же не можем обращаться: «мама Кента», «папа Кента».

– Ну, меня зовут Сара, мужа моего – Яков, – ответила хозяйка.

– А отчества?

– А-а, ну да, теперь и отчества полагаются. По именам отцов. – Сара задумалась. – Знаете, их сложно выговаривать. Зовите просто: Яков Иванович, Сара Ивановна. – И спохватилась: – Ой, что ж мы опять встали? Проходите, гости дорогие!

…Чаепитие было поистине сказочным. Чашки с блюдцами сами выстраивались в очередь к начищенному до блеска самовару, краник открывался, наполняя их кипятком, расписной заварник добавлял ароматной заварки, и чашки, не расплескав ни единой капли, приплывали по воздуху на положенные места. На столе было полно всяческой вкуснятины – ешь не хочу! Плетёные корзиночки с различной сдобой не пустели: стоило взять пирожок или шанежку, как тут же на их месте появлялись новые. После второй выпитой чашки Сева вдруг сказал:

– А вы, Сара Ивановна, можете о вашей семье рассказать? Про нас-то вы наверняка уже всё знаете, – Сара и Кент дружно кивнули, – а мы про вас – ничего.

– Это у нас батя мастер байки сказывать, – усмехнулся Кент. – Заслушаетесь!