Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук

Фалес

Имя Фалеса небезызвестно нашим ученым специалистам, т. е. физикам, химикам и натуралистам. В каждом трактате физики говорится, что этому философу мы обязаны первым наблюдением электрических явлений. Фалес открыл, говорится в физиках, что, если потереть янтарь, он начинает притягивать легкие тела. Там же упоминается, что он считал воду единственным началом, из которого образован мир.

Этим ограничиваются познания наших преподавателей физики, следовательно, и их слушателей об основатели Ионийской школы. Мы надеемся изложить здесь более верно и пространно познания этого знаменитого ученого.

Фалес родился в Милете, городе Малой Азии, самой знаменитой из ионийских колоний, в тридцать восьмую олимпиаду (около 630 до Р.Х.).

Плодоносные берега Ионии, эти счастливые берега, которые простираются вдоль моря, омывающего Европу и Азию, видели рождение этого человека, которому суждено было вывести из храмов философию и науку и разлить по всему миру их бесценные благодеяния.

Фалес. Гравюра XIX в.

Греческие биографы, имеющие обычай все относить к своей земле и в особенности к Афинам, говорят, что Фалес, первым заслуживший имя мудреца, процветал при архонте Дамазиасе и что в то же время другие мудрецы получили это название.

Так как название мудреца будет часто встречаться в нашем рассказе, то небесполезно будет указать на историческое значение этого слова в древности.

Название мудрецов дано было нескольким лицам, которые в шестом веке до Р.Х. прославились в Греции и в Малой Азии своими талантами и своими добродетелями. Но этот титул не был дан им при жизни: это почесть, которую воздало им признательное потомство. Не все эти мудрецы, впрочем, были учеными, хотя этому слову долго придавалось такое значение. Аристотель говорит относительно этого предмета следующее в шестой книге О морали к Пикомаху: «Из того, что мы сказали, следует, что мудрость есть знание и понимание вещей, наиболее почтенных по своей природе. Вот почему говорят, что Фалес и Анаксагор и другие были мудрецы; это не то, что благоразумные, так как они пренебрегали своими собственными выгодами, зная в то же время вещи излишние, удивительные, трудные для познания и божественные, но, как говорится, бесполезные, и так как они не стремились к человеческим вещам, особенно к тем, которым дает большой вес благоразумие».

Сами древние далеко не были согласны относительно имени и числа граждан, заслуживших название мудрецов. Обыкновенно их считают семь; число это иногда возвышают до десяти и даже до пятнадцати. Самые знаменитые были: Солон, Фалес, Виас, Хилон, Питтак, Клеобул, Анахарсис и Периандр.

Солон и Фалес одни только из этого числа были действительно ученые. Другие были только люди, превосходные по своим достоинствам, или только благоразумные, как говорил Аристотель. Они обязаны были своею славою своему здравому смыслу и, без сомнения, глубокой опытности, которую употребляли в свое собственное благо, а также во благо народов, так как многие из них были цари или из царских семейств.

«Рассказывают, – говорит Плутарх, – что семь мудрецов сошлись вместе в Дельфах, а в другой раз – в Коринфе, куда Периандр созвал их на пиршество»[9].

Плутарх не ограничился одним упоминанием этого баснословного пира. Он сочинил целый разговор, называемый Пир семи мудрецов и составляющий часть его Моральных сочинений.

Плутарх предполагает, что человек пятнадцать философов сошлись в Коринфе на пиру, данном Периандром. Эти люди никогда еще не встречались вместе, из чего видно, что Плутарх имел в виду только приятную философскую фантазию, только тему для прекрасных и интересных разговоров. На этом гипотетическом пиру они не все сидят за одним столом; они входят и выходят, рассуждая о самых возвышенных началах философии или о событиях, важных в истории их времени.

Пир семи мудрецов древности. Гравюра XIX в.

На рисунке против этой страницы читатель видит пир, выдуманный Плутархом. Периандр и его жена, как амфитрионы праздника, сидят на почетном месте. Позади их Анахарсис; Фалес стоит, заправляя разговором. Позади его виден Питтак и Солон. У ног этого последнего Эзоп. В самом деле, в тексте Плутарха сказано: «Эзоп сидел на очень низком седалище, ниже Солона»[10]. На заднем плане Виас, Анахарсис и Клеобул.

Поспешим прибавить, что этого Периандра следовало бы вычеркнуть из списка мудрецов, и очень странно, что Плутарх поместил собрание семи мудрецов во дворце и под покровительством подобного тирана. Периандр был отчаянный злодей, тиран худшего свойства. В Коринфе, своем отечестве, он захватил абсолютную власть и поддерживал ее огнем и железом. Он убил свою беременную жену, ударив ее ногой, отчего она упала с высоты своей комнаты во двор дворца. Он сжег живыми своих наложниц, подозревая их в ложных изветах на добродетель его жены. Он выгнал и лишил наследства своего сына за то, что юноша оплакивал смерть своей матери. Наконец, так как жизнь ему стала в тягость, он решился прекратить ее. Но, боясь, что его память будет проклинаема и позорима, он выдумал следующее сочетание злодейств, для того чтобы его подданные не знали, что сделалось с его телом.

Он призвал двух преданных слуг и велел им во время ночи отправиться на некоторую пустынную дорогу.

«Вы убьете, – сказал он им, – первого человека, которого встретите, и зароете его тело».

Потом он приказывает четырем другим слугам идти на ту же дорогу, убить двух людей, которых они там найдут, и точно так же погребсти их.

Другие слуги, посланные им, убили в свою очередь и этих четырех убийц.

Вот как коринфский тиран был умерщвлен и зарыт, так что никто не мог узнать, что сделалось с его телом. Это не помешало ему, однако же, остаться в числе семи греческих мудрецов.

Несмотря на свои злодейства, Периандр писал прекрасные нравственные правила и, что еще хуже, перелагал их в стихи. Мы приведем некоторые из этих правил, не столько, чтобы доказать контраст, существующий между словами и действиями тирана, сколько для того, чтобы дать понятие, в чем состояла философия этих греческих мудрецов, к которым принадлежали Фалес и Солон.

«Чтобы царствовать спокойно, нужно быть охраняемым более любовью народов, чем оружием.

Отказываться от тирании так же опасно, как и быть вынужденным ее покинуть.

Нет ничего полезнее покоя; нет ничего опаснее безрассудства.

Надежда на выгоду не должна руководить нашими действиями.

Наслаждение – благо преходящее, а честь и слава – блага бессмертные.

Человек, не гордись своим возвышением и не теряй мужества, когда счастье тебя оставляет.

Одинаково принимай несчастного друга и того, кому судьба благоприятствует.

Храни ненарушимо слово, тобою данное.

Не говори много, чтобы не проговориться о какой-нибудь тайне.

Так как мы наказываем тех, кто делает зло, то следует так же наказывать и тех, кто имеет намерение делать зло.

Народное правление лучше тиранического».

Стихотворные, но малопоэтические изречения Хилона, Питтака, Виаса, Клеобула, Анахарсиса, вообще говоря, не могут равняться с изречениями Периандра; и в особенности не следует в них искать ничего, даже похожего на то, что мы теперь называем наукой и что греки позднее стали называть философией. В этом отношении семь мудрецов гораздо ниже таких поэтов, которые явились за несколько веков до них, и даже гномиков[11], как Теогнис и Фокилид, бывшие почти их современниками.

Эти гномики продолжали работать в области науки и не менее решительно, чем Гомер и Гесиод, брались за самые трудные вопросы о началах вещей, о природе богов и животных, о размерах и движении небесных тел. Впрочем, Фалес и Солон, вследствие полезных и важных сведений, которые они переложили в стихи, были также причисляемы к гномикам, – название более почетное, чем название, общее им с семью мудрецами, столь мало сведущими, о которых мы должны были сказать здесь несколько слов, так как и в наше время они еще внушают некоторое уважение большинству людей, мало склонному к разбору и обсуждению славы, освященной преданием и древностью. Major a longinquo reverentia[12].

Между новыми писателями Бленвиль, по-видимому, всего менее обманывался в действительном философском значении мудрецов Греции. Все, что по справедливости должно за ними признать, заключается в том, что это были люди, вероятно, одаренные отличными качествами ума и сердца (за исключением, конечно, Периандра).

«Соединяя с познаниями, которые тогда считались полезными, благоразумие, развитое опытом жизни и годами, это были, – говорит Бленвиль, – люди, к которым обращались за советом в важных обстоятельствах и которых употребляли в самых трудных общественных делах… Они старались сделать своих сограждан лучшими, сочинив изречения, полные смысла и легко запечатлевающиеся в памяти народов».

Поспешим прибавить, что многие из этих изречений неправильно были приписываемы мудрецам. На это указывает Диоген Лаэртий[13] (Лаэртский. – Примеч. ред.). Если изречения древни, то и тогда они довольно произвольно приписываются семи мудрецам, ибо сами греки не были согласны в том, какие принадлежат каждому из них. Может быть, это было общее достояние, как Притчи, собранные Соломоном.

Очень удивительно, что в эпоху, когда так мало нужно было, чтобы заслужить название мудреца, никто не вздумал отдать эту честь человеку, который, будучи современником Фалеса, Солона и пяти других членов в знаменитой плеяде, один сумел найти и пустить в обращение больше правил и полезных наставлений, чем все семь мудрецов вместе. Он притом не ограничился формулированием правил; он сумел еще пояснить их и сделать общедоступными посредством образов, обнаруживающих необыкновенно плодовитое воображение. Мы говорим об Эзопе[14].

Баснописец Эзоп жил в то же время, как и мудрецы, и обитал в той же стране, в Малой Азии. Поэтому историки, нам кажется, не должны бы забывать его, говоря о семи мудрецах, как они забывают о Конфуции, другом современнике, тоже мастере в правилах и наставлениях, который, однако же, был осужден писать для одних китайцев, для народа, совершенно неизвестного древним, хотя гораздо раньше их сделавшего успехи в науках и в цивилизации.

Эзоп. Гравюра XIX в.

Кроме достоинства моралиста, Эзоп, вероятно, обладал очень обширными познаниями в естественной истории. Это доказывается необыкновенным разнообразием его басен. Сами греки так смотрели на него, потому что богатое содержание его апологов было ими обрабатываемо в различных формах, в прозе и стихах. Сократ в своей темнице занимался переложением в стихи апологов Эзопа. Эти апологи так долго были популярны в Греции, что двести тридцать лет спустя после смерти автора Дмитрий Фалерейский издал их первое собрание, за которым в течение веков следовали многие другие. Подобной судьбы не имели изречения семи мудрецов.

Может быть, нам возразят, что писатели, которые трудились над баснями Эзопа, вероятно, украсили их своими поправками и придали первоначальному автору свой собственный ум. Тут кстати было бы заметить, что в долг дают только богатым! В самом деле, каким образом можно бы было возвеличить эту личность сравнительно с другими, если бы она не была велика сама по себе? Достоверно, впрочем, что во время своей жизни Эзоп пользовался большою славою мудрости и остроумия. В качестве такого человека он, подобно Солону, был приглашен ко двору Креза и внушил этому царю, другу ученых, больше доверия, чем знаменитый законодатель Афин.

Итак, чего же недоставало Эзопу, чтобы примкнуть к числу мудрецов? Мы можем сделать только предположение, и для этого мы не станем прибегать к его безобразию. Но, если не было необходимости быть красивым, чтобы заслужить имя мудреца, то, может быть, в глазах греков следовало быть свободнорожденным или по крайней мере никогда не бывать рабом. Эзоп был невольник. Одна эта причина была достаточна, чтобы исключить его из плеяды семи мудрецов и отказать ему в названии, общем с лицами, из которых некоторые были цари, а другие – влиятельные граждане своего отечества. Знатность, конечно, ничего не значит для истинной славы, но во всех странах она определяет почести. Итак, весьма вероятно, что бедный фригийский невольник, даже освободившись, постоянно был признаваем ничтожным человеком среди аристократии греческих умов.

Некоторые новейшие биографы решились сказать, что если фригиец был допущен к лидийскому двору, то только в качестве шута! Шут – баснописец, у которого под прозрачным порывом аллегорий мы видим такое глубокое знание человеческого сердца! Шут – человек, соединявший с остроумием удивительную рассудительность и здравый смысл; человек, которому Крез оказывал самую глубокую доверенность и который, когда этот царь послал его в Дельфы для совета с оракулом, так смело высказал жителям свое мнение об их боге и его храме, что они убили его, сбросив с Гиампейской скалы!

Мы описали среду, в которой находился Фалес, когда учреждал в Ионии первую философскую школу Греции. Можно составить себе понятие о средствах, какие он мог найти у своих современников. Некоторого рода практическая мораль, некоторые политические принципы для руководства правительства, известное искусство действовать на умы народов в маленьких городах – цель всех умственных усилий мудрецов; при этом ничтожные познания, но умы, достаточно свободные от религиозного влияния и подготовленные свободою к великим научным изысканиям, – вот что нашел основатель первой философской школы, той Ионийской школы, которая, по словам Кювье, «породила большую часть правильных взглядов на естественные науки, хотя самые знаменитые ее члены мало успели в искусстве изучать природу». Прибавим, что Фалесом были положены истинные основания астрономии.

Но обратимся к истории его жизни.

Этот необыкновенный человек, вокруг которого в скором времени должно было сгруппироваться столько учеников, по-видимому, не имел учителя. Это обстоятельство сократит нам рассказ о его первых годах. Платон производит его от Кадма – финикиянина, принесшего в Грецию алфавит своей страны. Таким образом он в своем собственном семействе мог найти грамотных наставников.

Эта генеалогия отвергается некоторыми биографами, утверждающими, что родители Фалеса больше отличались благородством чувств, чем блеском происхождения.

Оба эти показания, может быть, возможно согласить. Когда Фалес родился, все равно, в Милете или в другом месте, после смерти Кадма прошло восемьсот или девятьсот лет. В этом промежутке потомство финикийских царей могло сильно упасть.

Как бы то ни было, Фалес был сын Экзамиуса и Клеобулины, которые, не будучи уже знатными, были все-таки очень богаты. Они, вероятно, занимались торговлей, – занятие, не приносившее бесчестия у финикиян. Говорят, что на своей родине, ставшей жертвой низких тиранов, они покинули большие богатства, чтобы не быть ни свидетелями, ни соучастниками жестоких дел.

Город Милет, избранный ими как убежище, сделал им благосклонный прием. Они получили в нем право гражданства и скоро стали в первом ряду граждан. Неизвестно, были ли у них еще дети, кроме Фалеса.

Воспитание, данное ими сыну, должно было приготовить его к общественным делам. Он изучил законы своей страны и в скором времени стал настолько в них сведущ, что увидел необходимость их исправления. Занявшись этой реформой, Фалес убедился, что она всегда будет неполной, если он не поведет дела к радикальному изменению, к тому, что у нас называется революцией.

Милет был соединен федеративно с остальными ионийскими городами. Задача, которую нужно было решить в проекте правительства, задуманного Фалесом, состояла в соглашении автономии частных городов с свободой и могуществом всей нации. Мы не знаем, что сталось с этим планом; но нужно было упомянуть об нем как о доказательстве той роли, которую Фалес в юности думал играть в правительстве своей страны.

Весьма вероятно, что он исполнял в Милете какие-нибудь общественные обязанности. По Диогену Лаэртию, он даже оказал большую услугу милетцам: он отговорил их от союза, в который Крез приглашал их против персидского царя, вследствие чего они были пощажены Киром, когда он победил лидийцев.

Фалес удивительно успевал во всех предметах, которыми занимался. Он особенно имел способность к отвлеченностям и понимал их с удивительной легкостью. Этот особый дар не дал ему долго предаваться заботам об общественных делах. Он удалился от них, как только убедился, что в Милете было достаточно государственных людей. Неизвестно, в каком возрасте Фалес принял решимость посвятить себя вполне философии.

Так как он был сперва в числе семи мудрецов и даже был первый, которому дано было это имя, то нас не удивит, что он был моралистом. Все его биографы говорят, что он занимался моралью с таким же успехом, как и всем другим. Его считают первым автором знаменитого правила Γνῶθι σεαυτόν (познай самого себя), впоследствии приписанного Сократу.

Конечно, не нам решать этот вопрос, восходящий к столь древнему времени. Чтоб дать понятие о Фалесе как о моралисте, мы приведем здесь несколько правил или изречений, которые ему приписывают:

«Обилие слов не есть признак ума. Если вы мудры, то изберите какой-нибудь один предмет, достойный вашего прилежания; этим вы заставите замолчать многих, наделенных одною гибкостью языка.

Старый тиран – одна из самых больших редкостей в мире.

Мы будем переносить свои несчастья с большим терпением, если подумаем, что судьба наших врагов еще хуже.

Чтобы хорошо вести себя, нужно только избегать того, что мы порицаем в других.

Можно почитать счастливым того, кто наслаждается здоровьем тела, у кого есть достаток и чей ум не расслаблен леностью и не притуплен невежеством.

Нужно одинаково быть внимательным к друзьям, с нами ли они или отсутствуют.

Истинная красота состоит не в украшении лица, а в обогащении души наукою.

Не собирайте имущества дурными путями.

Старайтесь, чтобы чужие речи не возбуждали вас против тех, кто пользовался вашим доверием.

Помните, что дети ваши будут обходиться с вами так же, как вы обходились с своими родителями».

Так как Фалес не был простым или специальным моралистом, подобно другим мудрецам Греции, то мы имеем от него несколько изречений, представляющих как бы сокращение его метафизики и психологии.

«Бог есть древнейшее существо, так как не был никогда рожден.

Мир есть великолепнейшая из всех вещей, так как он есть создание Бога; пространство – самая большая, так как заключает в себе все; ум – самая быстрая, так как пробегает все протяжение мира; необходимость – самая сильная, так как все побеждает; время – самая мудрая, так как открывает все, что скрыто».

После морали и, вероятно, вместе с нею размышления Фалеса были заняты отысканием первых начал и первой причины.

Такова естественная смелость молодых ученых, что они прежде всего берутся за самые трудные вопросы. Бог и мир – таковы два великие предмета, над которыми Фалес прилежно упражняет свою мысль. Он говорит, что, будучи гражданином мира, он не мог не желать знать свою страну и того, Кто ее создал.

Чтобы предаться без помехи столь глубоким изысканиям, он избрал себе убежище, недоступное для городского шума, для нахалов и любопытных, но постоянно открытое для тех, кого приводила к нему любовь к истине или нужда в его советах. Он выходил из этого святилища только для того, чтобы пообедать с одним из своих друзей, Фразивулом, впоследствии царствовавшим в Милете. В этом уединении более, чем в беседах с другими мудрецами, Фалес приобрел свои великие познания и возымел мысль научных изысканий, которым впоследствии предался.

Бог, мир и человек не перестали до сих пор быть главными предметами всякой философии, да других и быть не может. Первая несозданная причина, абсолютно необходимая – Бог; его произведение – созданный мир; существо, также созданное, но одаренное умом и могущее относить действие к его причине, человек, – вот три предмета великой философии. Фалес понимал это, если справедливо, что формула Γνῶθι σεαυτόν принадлежит ему. Конечно, Фалес имел предшественников; и, может быть, не выходя из Азии, можно найти у поэтов, особенно у Гомера, отдельные элементы его философии. Но у Фалеса она является в новом виде и с более отчетливым характером. Она не облечена в религиозные мифы и не покрыта повязками теократии. Она смела и независима в своем ходе. Она создана свободным духом Милета. Такова отличительная черта и главная заслуга ионийской философии.