- -
- 100%
- +
Так что пока хочу покайфовать от своей свободы… Ха! Хоть где-то в моей жизни свобода!
В целом, не считая учителей, я доволен, быстро освоился. А то, когда только переехал, переживал – как буду? Вдруг здесь одни задроты и фрики? Но нет. В принципе, самый ненормальный здесь Хмурь со своей шишкой. Но он вроде еще никого не съел.
Вообще крайне любопытный экспонат этот Хмурь. С ним в классе, кажется, кто-то и общается, но в то же время его стараются избегать. С ним когда говоришь – он то угрюмо молчит, то, наоборот, как пустится в какой-то нудный треп, что аж уши в трубочку сворачиваются. А еще Хмурь иногда засыпает на уроках. Это поначалу казалось мне просто смешным и странным, но однажды после биологии я взглянул на это иначе.
На том уроке Рысев вдруг толкнул меня в бок, показал на Хмарина. Тот спал сидя с открытым ртом. Рысев достал из ручки стержень, откусил от стерки кусочек, заправил в трубочку от ручки и плюнул в Хмарина. Явно целил в рот, но промазал. Мне стало жалко Хмарина, и я отнял у Рысева оружие. Учительница тем временем вещала:
– Каждая цепочка в ДНК состоит из нуклеотидов. Они кодируют определенный ген. Нуклеотиды подразделяются на четыре вида. А на какие именно, нам ответит… Хмарин.
Тишина. Хмарин дрых. Учительница удивленно посмотрела на него и повторила громче:
– Хмарин! На какие виды подразделяются нуклеотиды? Хмарин! Данил!
Сосед сзади потряс Хмарина за плечо, тот вскочил. Казалось, что он совершенно не понимает, где он, кто он и что происходит. Класс начал ржать. И еще пуще все закатились, когда Хмурь на одном дыхании отчеканил:
– Республики подразделяются на президентские и парламентские. В президентских республиках, например в США, Аргентине, Бразилии, президент имеет очень широкий круг полномочий и сам возглавляет правительство, а в парламентских…
Его заглушил взрыв хохота. Даже учительнице стало весело. Она улыбнулась и, еле сдерживая смех, сказала:
– Молодец, Данил. Думаю, Вадим Игоревич сегодня поставит тебе пятерку по обществознанию. Но давай все же перейдем к биологии.
К моему удивлению, Хмарин быстро перестроился и выпалил:
– То есть я имел в виду… Нуклеотиды подразделяются на четыре вида: аденин, тимин, гуанин и цитозин.
Про Хмарина я решил спросить у Машки – вот она все про всех знает:
– Чего это с ним? Засыпает часто на уроках. Болеет чем-то?
– Да нет. Вроде он где-то по ночам работает. Вот потом и спит на ходу.
– Работает? – Вот это новости. Кто же работает в пятнадцать лет? – Зачем?
– Вроде у него мамка пьет… Помогает семье, наверное.
Тогда я посмотрел на Хмарина по-другому. Я ведь и сам подмечал, что его семья отличается от остальных жильцов в нашем доме. Я обратил внимание на то, в каком ужасном состоянии у него обувь, на то, что он редко ходит в столовку. И этот пакет вместо рюкзака… все ясно. Еще я вспомнил, как видел Хмуря у нас дома. Я подумал, что он посещает мамины занятия. Но расценки у нее суровые… Что-то не сходилось.
И вот дома я спрашиваю у мамы о том случае: зачем он приходил? Она сразу грустнеет. Оказалось, что в тот день встретила его в подъезде – он там готовился к контрольной, пока его мама с какими-то забулдыгами пьянствовала дома. В общем, моя мама пожалела его и позвала к нам, чтобы он спокойно позанимался.
Разговор меня сильно расстраивает. Иду в свою комнату, беру блокнот и карандаш. Рисую что-то на автомате и думаю об этом парне. Жалко его, тяжело ему приходится. Как-то несправедливо. От мыслей этих в груди что-то такое нехорошее, давящее. Злюсь на себя за то, что думаю, но не думать – не могу.
Вглядываюсь в рисунок и с удивлением осознаю, что бегло набросал сцену: Хмурь сидит в подъезде, обложенный башнями из учебников. Он словно заперт, как в ловушке, в этих чертовых учебниках. Сначала думаю выдрать лист и выбросить его. Но чем дольше смотрю, тем меньше мне хочется это делать.
Рисунок получился каким-то особенно живым. Кажется, что и чувства Хмуря мне удалось передать, хотя я его в тот момент даже не видел.
Глава 6
Недавно маме воткнулось, что она хочет познакомиться с моими друзьями из класса. Просто не знаю, что с этим делать.
– Позови их на чай, – в который раз просит она. – И не когда меня нет дома. – Это мама говорит осуждающим тоном, показывая, что не одобряет «тайных» гостей.
– Ну, ма-а-ам! – ною я. – Не буду я их звать. Чего мы тут делать будем?
– А когда меня нет, сразу находите, что делать! Чайку попьем, поболтаем.
Я представляю эту сцену: Рысев и Фиалкин, чья любимая игра – по очереди с разбегу биться головами о дорожный знак; гламурные Лена и Маша, которые на всех людей 30+ смотрят как на ископаемых; Никитин, который обожает рассказывать о том, что первый сексуальный опыт у него случился в 10 лет; я и моя мама, железная леди с аристократическими замашками, – все дружно и чинно пьем чай в столовой. Из новенького сервиза, как на официальном приеме… Жуть.
Я категоричен: друзей я не приведу. Мама настаивает:
– Мне важно знать, с кем ты общаешься. Не вижу в этом никакой проблемы. Не понимаю, чего ты так уперся? Ведешь себя как маленький…
Я в ужасе мотаю головой:
– Мам, отстань от моих друзей! Общаюсь и общаюсь, какая разница? Нормальные они.
– Вот я и хочу убедиться, что они нормальные, что они не затащат тебя ни в какие неприятности.
– Никуда они меня не затащат.
Маме не удается меня сломить. Но она все равно торжествует уже через несколько дней.
Мы гуляем с компанией. Голодно и холодно, я предлагаю всем пойти в «Макдоналдс».
– Я пас, я на нуле, – стыдливо говорит Никитин.
– Да забей, чел, я тебе дам, – отмахиваюсь я.
– Не, чувак, я тебе и так должен…
– Да ладно тебе, тогда я тебя просто угощу, потом когда-нибудь ты меня.
– У меня только тридцать рублей. – Лена грустно заглядывает в свой кошелек.
– А я деньги вообще забыл дома! – Рысев шарит по карманам.
В итоге я плачу за Лену, Никитина и Рысева. Но в зале оказывается не протолкнуться, и мы решаем взять еду с собой и пойти ко мне. Мама сегодня на работе в универе.
Дома разогреваем остывшие чизбургеры и картошку в микроволновке. Проходим в гостиную, рассаживаемся на полу на ковре. Я открываю мамин бар, заполненный бутылками с ликером и коробками конфет.
– Кто-нибудь чего-нибудь хочет?
– Ничего себе запасы! – присвистывает Никитин. – А мама не спалит?
– Неа. Это ей родители учеников постоянно дарят, она не считает, сколько у нее чего.
Мы рассматриваем запасы и останавливаемся на миндальном ликере «Амаретто».
Я достаю хрустальные бокалы. Откупориваю бутылку.
– Только условие: нам придется выпить всю, чтобы не оставлять улики!
Едим чизбургеры и картошку фри, пьем ликер. Вскоре Фиалкин надевает на голову мамину красную повязку, которую она носит дома, и берет в руки метелку для пыли. Он дурачится, называет себя служанкой Анжелой, сует метелку в лицо Никитину.
Маша макает картошку фри в ликер, пытается угостить Лену, уверяя, что это очень вкусно, но та в ужасе отстраняется и изображает рвоту.
Рысев находит под диваном старый советский тренажер – крутящийся диск. Садится на него с ногами. Одной рукой держит бокал, второй отталкивается от пола и вращается вокруг своей оси. Пьет ликер в движении.
– Ого, так сильнее вшторивает! – доносит он до нас важное открытие.
– Дай попробую! – просит Никитин, и Рысев уступает ему диск.
Никитин отталкивается чересчур сильно, его бешено закручивает, он теряет равновесие, валится вперед и щедро обливает Лену ликером. Она вскакивает и визжит. Машет руками, как будто это поможет ликвидировать последствия аварии. Никитин бегает вокруг нее и извиняется, Маша берет со столика салфетки и подает ей.
– Никитин, я с тобой больше никуда не пойду! Мне аж под футболку залилось! – верещит Лена. – И что мне теперь делать в таком виде?
– Давай поменяемся? Надень мою! – Никитин снимает толстовку. Под ней ничего нет.
Лена снимает испачканную толстовку, а следом и заляпанную футболку. Остается в одном лифчике. Берет толстовку Никитина, морщится и возвращает назад.
– От нее куревом несет!
– Давай я принесу тебе чистую футболку! – предлагаю я.
– Кхм-кхм, – вдруг раздается у двери.
Я подпрыгиваю, разворачиваюсь и с ужасом вижу в проеме… Маму.
Как она так тихо вошла? Будто из-под земли выросла!
Увидев ее, друзья застывают и хором говорят:
– Здрасте!
– М‑мам? – жалобно блею я. – А ты чего так рано?
– В университете пожарная тревога, всех пораньше отпустили. – Она одаряет нас рекламной улыбкой. – Здравствуйте, здравствуйте. Рада увидеть наконец друзей Ярослава.
Дальше она окидывает взглядом голых по пояс Лену и Никитина, затем – Фиалкина. Он так и застыл с повязкой на голове, метелкой в одной руке и бокалом в другой. Мама переводит взгляд на Машу в тот момент, когда она пытается спрятать за спину бутылку с ликером… Изучает упаковки от еды на полу и бокалы… Держится так, словно она в музее разглядывает любопытные экспонаты.
Лена и Никитин быстро одеваются. Маша таращит на Фиалкина глаза, мысленно подавая знак: «СНИМИ!». Не сразу, но до него доходит, он в спешке сдергивает повязку и прячет за спину вместе с метелкой. Повисает мучительная пауза. Я хочу провалиться сквозь землю, остальным тоже неловко. Они не знают, чего ждать от моей мамы. Что она сделает? Наругает?
– Обедаете? – Мама смотрит дружелюбно. Как будто не заметила ничего подозрительного.
– Ага, – снова говорим хором.
– Ну обедайте, обедайте. А потом приходите на чай. Я пирожные купила.
Друзья расслабляются. Никто, кроме меня, не понимает, что мамино дружелюбие показное. А вот я слишком хорошо ее знаю. Прямо сейчас она осуждает все и всех. Лену и Никитина – за топлесс, (а Лену вдвойне еще за стрелки на колготках), Фиалкина – за повязку и метелку, Машу – за красные прядки, а всех в целом – за распитие ликера и срач в гостиной. Мы грубо нарушили ее нормы морали, но она ни за что не покажет свои настоящие чувства: для нее это значит проявить слабость. Равносильно тому, чтобы снять броню на поле боя.
Мама переводит взгляд на меня. В ее глазах – упрек и злобное торжество. «Так и знала, что твои друзья окажутся полным дерьмом. У такого, как ты, просто не может быть нормальных друзей». Вслух же мама говорит, что не будет нас смущать, еще раз зазывает всех на чай с пирожными и выходит из гостиной.
Лицо у меня все горит от стыда. Тщетно гадаем, заметила ли мама бутылку или Маше все-таки удалось ее вовремя спрятать.
– А эклеры будут? – спрашивает Рысев.
Он что, прикалывается? Но лицо у него честное.
– Чел, ты гонишь? Собрался пить чай с моей мамой?
– А что такого? – удивляется Рысев. – Она у тебя вон какая крутая.
Я закатываю глаза:
– Это ты еще ее не знаешь.
Дальше мы обсуждаем, идти или не идти на чай.
– Вообще-то и, в самом деле, лучше сходить… – тихо говорит Маша. – Если не пойдем, будет подозрительно, она догадается, что мы тут и правда бар опустошали, а если пойдем, то покажем: скрывать нам нечего.
Я против, но большинство голосов за, и мы идем. Мои кошмары становятся явью.
Мы все во главе с мамой дружно пьем чай в нашей столовой.
– Сервиз ниче такой. Легкий только какой-то… Пластиковый, что ли? И чашки мелковаты, – отмечает Маша.
– Это китайский костяной фарфор, – холодно поясняет мама, скрывая возмущение.
Ее явно оскорбила Машина оценка. Видимо, все должны знать, что такое костяной фарфор, и восхищаться. А еще мама с осуждением смотрит на Машины ногти с облупленным черным лаком.
– Почему костяной? – спрашивает Лена.
– Такая технология. Такой фарфор особо прочный и гладкий, потому что при его изготовлении добавляют настоящую жженную кость.
Чашки Маши и Лены зависают в воздухе. Девушки переглядываются и синхронно ставят их на блюдца.
– Чего-о, прям из костей настоящих трупаков? – Фиалкин разглядывает свою чашку с воодушевлением археолога-любителя.
Фиалкин маму явно бесит: ее улыбка становится шире, а голос – слаще.
– Домашнего скота. Кости перемалывают в муку, затем обжигают до получения костяной золы… Дорогой, справа лежит лопаточка, – еще более сладким тоном говорит мама Рысеву, который намеревается взять пирожное с блюда руками. – И эту смесь добавляют в производство.
Завершив лекцию об останках животных и фарфоре, мама спрашивает моих друзей, куда они будут поступать и кем работают их родители. Меня это убивает. Она считает, что узна́ет моих друзей по ответам на эти два вопроса. Больше ее не интересует ничего.
А по-моему, любимая песня способна рассказать о человеке в сто тысяч раз больше. Но маму не интересуют ни наша любимая музыка, ни мечты, ни хобби, ничего. Ведь все это «пустая трата времени».
Рысев отвечает, что пойдет в армию. Фиалкин шутит, что станет альфонсом. Маша говорит, что пойдет учиться на парикмахера. Мамина левая бровь медленно поднимается.
Мне кажется, будь мама президентом, она издала бы закон о принудительной стерилизации тех, кто не собирается получать высшее образование. Вышка для нее – что-то вроде обязательной прививки.
Она переводит взгляд на Лену. Та шутит:
– А я никуда не буду поступать, замуж выйду!
Мама смотрит на Лену как на клопа. Лена понимает, что мама восприняла ее слова серьезно. Смущается.
– Шучу, – быстро говорит она. – Буду поступать в лесной.
По лицу мамы непонятно, что лучше – замуж или в лесной. В местный институт лесного хозяйства обычно поступают те, кто не поступил в нормальные вузы.
Один Никитин маму радует: говорит, что собирается поступать в архитектурный университет. Но, задав следующий вопрос, про родителей, она немедленно разочаровывается. Его мать с отцом работают помощниками по хозяйству в доме одной богатой семьи. Они живут там же, в домике для прислуги, а на выходных навещают сына.
– Так, значит, всю неделю ты без присмотра? – удивляется мама.
– Да. С одиннадцати лет.
– И это нормально, по мнению твоих родителей? – спрашивает мама с осуждением.
– Мам… – Мне ужасно за нее стыдно, хочу, чтобы замолчала.
Никитин удивляется:
– Ну да. А что такого? Они мне доверяют. Да и я ничего от них не скрываю. У меня современные родители.
– Нет, ничего такого, ты прав. Видеть своего ребенка два раза в неделю – это так… Современно.
Никитин потупляет взгляд. Я опять готов провалиться сквозь землю.
После чая я провожаю друзей.
– Очень… Интересная у тебя мама, – Никитин осторожно подбирает слова.
Наверное, все мы думаем об одном: лучше было подождать столик в «Макдоналдсе».
* * *Мы с мамой прибираемся после чаепития. Я убираю со стола, она моет посуду. В воздухе искрит напряжение, а в поведении мамы сквозит все то же злорадное торжество. Моет ли она чашки, ставит ли чистые блюдца стопкой, вытирает ли приборы – в каждом ее действии ликование: «А я знала, так и знала!».
Жду, когда же она мне все выскажет. Спустя минут пять мама спрашивает:
– И часто вы заглядываете в мой бар?
Вопрос сбивает меня с толку, я не могу быстро придумать ответ.
– Никуда мы не заглядываем.
– Думаешь, я слепая? Не увидела бутылку?
– Мы выпили-то по глотку, тебе что, жалко? – огрызаюсь я. – У тебя этого добра полно, все лежит и плесневеет!
– Нет, мне не жалко. Мне непонятно, почему это все происходит тайком.
Мама в своем репертуаре: ей надо все контролировать.
– Хорошо, в следующий раз буду вести журнал учета, – язвлю я и тут же получаю уже прямую порцию осуждения:
– Вообще мне не нравятся твои друзья. Я бы не хотела больше видеть их в своем доме. Бескультурные молодые люди, в головах – ветер! И почему я ничуть не удивлена? С кем еще ты мог связаться? Пьющие, небось и курящие… Я уже молчу о нравственной чистоте… – Мама морщится. – Я застала этих двоих… без одежды. А что, если бы я не вернулась с работы раньше? Чем бы они тут занялись?
– Ничем таким они бы не занялись, – устало говорю я, убирая пирожные в контейнер. – Никитин облил Лену, и они собирались поменяться толстовками. Но этого ты, конечно, не увидела, а засекла только финал. А Никитин вообще с Машей встречается.
Я и сам понимаю, что делаю только хуже. Оправдываться – значит, показывать маме, что есть за что. Признавать ее правоту. Делать ее сильнее в нашем поединке. Так и есть, она лишь презрительно просит:
– Избавь меня от подробностей, пожалуйста, кто с кем, кого и куда.
Так просто невозможно! Во мне поднимается гнев. Силясь сдержаться, я беру опустевший заварочный чайник, кладу крышку на стол и высыпаю заварку в мусорку.
– Да, у тебя та еще компашка. Как на подбор! – не унимается мама. – Необразованные, развратные и…
Это уже чересчур! Я шумно ставлю чайник на столешницу возле раковины и рявкаю:
– Не трогай моих друзей! Не тебе с ними общаться!
Мама с остервенением расставляет посуду в стеклянном шкафу-витрине.
– Думаешь, я должна наплевать на то, с кем ты проводишь время?
Фарфор елозит по полке. Раздается противный скрежет. Стискиваю зубы. Терплю.
– Ты говоришь, та девочка, Маша, встречается с Никитиным. – Мама прямо ждет, чтобы я поддался ее провокациям! – А кому тогда досталась Лена? Тебе? Думаешь, я не заметила, как она на тебя смотрит? И не заметила, что у нее на руке твои браслеты?
Мама оставляет витрину открытой, подходит к кухонной столешнице, чтобы забрать оставшиеся блюдца и чашки.
– Я не с Леной, – бурчу я и подхожу к столу. С него все убрали, кроме крышки от заварочного чайника. Беру ее.
– Раздевается она ловко! – говорит мама с комичным восхищением. – Беременеет, наверное, не менее проворно? У нее небогатая семья, верно? Одежка явно из подвальных магазинов, прям плесенью несет… А каким взглядом она нашу квартиру осматривала! Уже представляла, наверное, куда кроватку поставит, куда коляску…
Я чувствую, как вспыхивают щеки. Сжимаю в руке фарфоровую крышку. И взрываюсь ором:
– Хватит нести херню! Ты сама себя хоть слышишь? Достала меня!
Ответа я не жду. С силой бросаю крышку в открытую витрину. Раздается звон. Я попадаю прямо в злосчастный сервиз и одним ударом превращаю полку, которая еще пару секунд назад походила на музейную витрину, в поле боя.
Осознаю, чтó сделал, сразу. Успокаиваюсь, стушевываюсь. Смотрю на кладбище фарфора с ужасом, перевожу на маму стыдливый взгляд. Застыв, она смотрит на останки своего любимого сервиза, предмета гордости. Странно, что она достала его для непроверенных гостей. Почему не побоялась, что мы его разобьем? Непонятно. Мама никогда не перестает меня удивлять, ее просто невозможно понять.
– Принеси пылесос, будь добр, – наконец спокойно просит она. – Осколки могли попасть на пол.
Мы вместе убираем последствия. Почти молча. Говорим только по делу и очень тихо. «Передай совок», «Вон еще один осколок», «Не ходи босиком». Ощущение, что уничтожение фарфора нас примирило. А перед сном мама буднично сообщает, что купила мне новую зубную щетку, выбрасывает старую и ставит в стаканчик новую. Интересуется, подготовился ли я к контрольной по биологии и напоминает, что на завтра записала меня в парикмахерскую.
Ложась в постель, я думаю о том, что мама сводит меня с ума.
Даня
Глава 7
В субботу перед школой наблюдаю из окна, как Катерина Николаевна в юбке-карандаше, приталенном пальто и сапогах на каблуках садится в машину. Машина не заводится. Катерина Николаевна выходит, достает из багажника рабочий фартук, повязывает. Открывает капот, осматривает. Снова идет к багажнику, достает набор инструментов, отбирает нужные и возвращается к капоту. Что-то чинит. Садится за руль, и – вуаля! – машина заводится. Катерина Николаевна закрывает капот, убирает инструменты и фартук, поправляет прическу и одежду. И вот она снова идеальна.
Вздыхаю. Как же понравиться женщине, у которой все есть и которая все может?
В школе обсуждаю с Ксюшей план действий. Рассказываю ей о «Контрольном журнале» Катерины Николаевны.
– Это же отлично! Теперь вспоминай, что было в этом журнале.
Я задумываюсь:
– Так, по вторникам и четвергам у нее бассейн, по средам – закупки в гипермаркете…
– Уже что-то! – удовлетворенно говорит Ксюша. – Что еще?
– Она собиралась в воскресенье на садовый рынок за какой-то Белой Джулией.
Ксюша сияет:
– Есть! Это то, что нам нужно!
Хмурюсь:
– Кто это – Белая Джулия?
– Не «кто», а «что»! Это такой сорт орхидеи.
– И? Ты что-то придумала?
– Да! Нам нужно опередить твою Катерину. Сегодня после школы сгоняем на рынок.
– Зачем? – Я предчувствую недоброе.
– Затем, чтобы купить и подарить ей, дубина!
– Я – что? Подарю ей… цветок? – В моем животе разливается неприятный холодок.
– Именно! Ты же жаловался, что не поблагодарил ее за тот день, когда она разрешила тебе позаниматься у себя дома. И пирогом накормила. Время пришло.
– Но я не смогу, – упрямлюсь я. – Я буду выглядеть ужасно глупо, забуду, что надо говорить, и вообще… Сбегу.
– Мы хорошенько отрепетируем речь. И вообще, что за настрой? – сердится Ксюша. – Кому это надо, мне или тебе?
Ксюша права. Это нужно мне.
«Белая джулия» оказывается растением невероятной красоты. Тонкие стебельки орхидеи увенчаны восхитительными нежными цветами. Правда, чтобы купить ее, мне приходится потратить деньги, на которые я планировал купить новые кеды. Всю дорогу до дома мы с Ксюшей репетируем мою речь. Я все время сбиваюсь и бурчу в нос: выходит не искренне, а как будто меня заставляют.
Дома я утаскиваю «джулию» на балкон и занимаю наблюдательный пост. Судя по голосам из соседней квартиры, и Катерина Николаевна, и Ярослав дома. Дождавшись, когда Ярослав куда-то уйдет, выхожу на лестничную клетку и звоню в дверь.
Катерина Николаевна открывает. Она в бледно-розовом свитере и коричневых брюках-клеш, волосы убраны под повязку в тон свитеру. Я здороваюсь и протягиваю цветок.
– Это мне? Это же… – Катерина Николаевна удивленно вглядывается в него, и мы хором заканчиваем: – …«белая джулия»!
Я на одном дыхании говорю:
– Я вас так и не поблагодарил за то, что вы разрешили мне позаниматься у вас. А благодаря вам я получил пятерку за контрольную.
Катерина Николаевна забирает цветок, но явно смущается:
– Даня, ты что? Не стоило… Давай я отдам тебе деньги…
– Нет, я не возьму. Это подарок.
Все равно он мне окупится. Он стоит всего треть одного урока с вами. А я планирую посетить пятьдесят.
– Но мне неловко…
– Не переживайте. Все нормально.
– Спасибо тебе, – растерянно говорит она. – Я совсем не ожидала… И именно «белая джулия»… Ты знаешь, я ведь собиралась завтра съездить на рынок за орхидеей именно этого сорта. Какое удивительное совпадение!
– Действительно. Рад, что угодил. Ну… Я пойду.
Но Катерина Николаевна все повторяет слова благодарности. Похоже, я ее приятно удивил. А еще она несколько раз пытается настоять на возвращении мне денег, но я снова отказываюсь. Что ж, миссия выполнена!
* * *Неделя начинается с неприятности: в школе появляется новая англичанка. Старая учительница ушла в декрет еще летом, и первое полугодие наш класс был без постоянного учителя. А теперь нам досталась Алла Марковна.
Миниатюрная, с жестким лицом, близко посаженными черными глазами и пересушенным каре, Алла Марковна с первого урока показывает, что отныне станет нашим кошмаром. Она быстро представляется, тараторит что-то на английском, и мы недоуменно переглядываемся: никто ничего не понимает. Наконец, выхватив отдельные слова, я догадываюсь, что речь идет о самостоятельной работе.
Учительница пишет на доске три темы по-английски: Energy metabolism in the cell («Энергетический обмен в клетке»); Totalitarian regimes in the 1930s («Тоталитарные режимы в 30-е годы»); Forest industry of the Russian Federation («Лесная промышленность Российской Федерации»). Все наблюдают за ней круглыми глазами. Алла Марковна хмурится.
– Чего вы ждете? – раздраженно спрашивает она по-русски. – Разве я непонятно объяснила задание? У вас самостоятельная работа, вы раскрываете на английском языке одну из тем. Все эти темы из школьной программы, и вы прекрасно их знаете. Самое время освежить эти знания. Достаем листочки.
Не смея перечить, все послушно выдирают листы. Но после урока, выйдя из кабинета, возмущаются: вообще оборзела! Откуда только взялась? Перешла к нам из пафосной английской школы? Никогда нам не давали таких сложных самостоятельных!
Понимаю, что хорошую оценку можно не ждать, и смиряюсь с этим. Кажется, с английским у меня в этом полугодии будут проблемы, придется уделять ему больше времени.
* * *У Ксюши в комнате я стою перед большим зеркалом и делаю разминку для лица. Ксюша читает учебник по риторике и ораторскому искусству. Рядом лежит учебник по речевому этикету.