Слава – вещь липкая

– Чего?! – резко сменив счастье на гнев, крепко толкнула меня в грудь тётя Дуся. – Как так не видел, если вы с ней у Зинки-кладовщицы вчера до десяти вечера на дне рождения гуляли, а потом приехали переодеться и догуливать пошли?

– Точно, – проворно закивал я гудящей головой, – гуляли, потом часов в десять в деревню вернулись, я позвал Любку к себе, а у неё внезапно голова разболелась, и я домой один пошел.

– Как один?

– Так.

– Врешь! Чего ты мне-то врешь? Любка прибежала в десять, переоделась, как ошпаренная, крикнула на ходу, что ты её на улице ждешь и всё! Чего с девкой сделал, ирод?!

Тетя Дуся отшвырнула меня от родного порога и, широко распахнув дверь в жилую часть моей избы, ворвалась, словно рассерженная буйволица в зеленом платке к накрытому столу. На том столе, среди нашей уже на редкость скромной закуси отдыхал Леха, уронив на свои почти холеные столичные руки коротко стриженую голову. Вокруг Лехиного чела полукругом лежали денежные купюры. На наше с купюрами счастье, тетя Дуся совершенно проигнорировала убранство праздничного стола, и грузно упав на колени, стала выискивать что-то под моей кроватью. Пока соседка, бормоча себе под нос всякую несуразицу, изучала давно не тронутые веником заросли мохнатой пыли под спальным местом одинокого мужчины, я успел сгрести деньги в мятый полиэтиленовый пакет, чтоб подальше спрятать их от греха да людских пересудов. Не любят у нас люди, когда у других денежки водятся. Очень не любят подобного безобразия: чужое богатство для многих – как серпом по причинному месту. Через мгновение богатый пакет нашел себе временное пристанище в углу за помойным ведром. Подальше от чужих глаз. Там ему сейчас было самое место. Только я разобрался с пакетом, как тут же крепкие руки моей потенциальной тещи ухватили меня за грудки совсем не по-родственному.

– Где Любка?! – орала тетя Дуся, вперив прямо мне в глаза свой разъяренный взор. – Отвечай, ирод! Где?!

Мои робкие попытки оправдаться оказались жалкими, бесплодными и безрезультатными. Чем больше я оправдывался, тем крепче трясла меня тетя Дуся. И так у неё это здорово получалось, что я искренне пожалел о том черном костюме, купить который передумал купить в августе месяце. Вот в чём теперь меня, до смерти затрясённого, хоронить будут? Стыдоба! Что люди скажут, глядя на мою неказистую одёжку, в какую оденут меня сердобольные соседи, снаряжая в последний путь. Ведь единственную приличную кофту, я вчера вечером испоганил на дне рождения Зинаиды Васильевны, случайно опрокинув на себя плошку с салатом. И как же теперь мне быть? Срамота! От позора меня спас Леха. Он неторопливо приподнял голову с натруженных лбом предплечий, и, глянув на разъяренную соседку слегка затуманенным взором, властно прохрипел.

– Сядь, женщина.

К моему великому удивлению тетя Дуся прекратила меня трясти и покорно присела на краешек табурет.

– Выпей, – продолжал командовать соседкой мой столичный гость. – Выпей, мать, за нашу удачу. Не стесняйся и будь как дома…

Тетя Дуся выпила мою порцию хмельной влаги. Потом она скромно пожевала корочку черного хлеба, проворно засунула в рот два куска колбасы и, орошая горючей слезой, мгновенно раскрасневшиеся щеки, стала красочно жаловаться на меня Лехе.

– Ирод этот дочку мою похитил. Радость мою, кровиночку ненаглядную. Красоту писаную. Доченьку мою родненькую. Жалельницу мою ласковую. Обрядился подлец этот в овечью шкуру, женихом прикинулся и украл девку темной ночью из избы родной. Я вдова горемычная растила её, пестовала, а он, раз и всё! И нету девки! Украл, надругался и конец в воду! Он же, не иначе, как маньяк! Его по телевизору показывать надо!

– Не бойся, тетка, – грохнул вдруг Леха по столу так крепко, что тетя Дуся от неожиданности чем-то поперхнулась, икнула и торопливо закашлялась. – Наша партия «Соколы правды» заступится за тебя. Мы для того и созданы, чтоб слабых защищать и справедливость на земле твердой рукой устанавливать. Всех маньяков к ногтю прижмем, а тебя, мать, из дерьма за милую душу вытащим! И дочь твою там найдем. Никуда ей от нас не деться! А теперь иди и голосуй за нас. Бюллетень тебе в руку! Партия «Соколы правды» не забудет тебя! И вечно ты будешь жить в сердцах наших!

Слушая речь моего друга, мы с тетей Дусей на пару удивленно хлопали ресницами, а когда недолгое красноречие Лехи подошло к финалу, соседка, молча да вежливо поклонилась оратору в пояс и торопливо покинула мои хоромы, но дверь за ней полностью не закрылась. И не успели мы вдоволь насмотреться на удаляющуюся спину вдовы, а на её месте уже небритые мужские физиономии торчат.

Глава 4

Теперь какой-то уж не совсем чистый дух привел к моему порогу троих односельчан: Витю Тодора, Леву Кокоса и Степанчика. Люди, не знавшие этих товарищей, может быть, и подивились бы их столь внезапному явлению. Да что там «может быть»? Точно подивились бы! Они же ничего не ведали об уникальных способностях этой троицы. А я их способности знал хорошо и больше удивлялся не тому, что они объявились сейчас в моей избе, а тому, почему их так долго здесь не было. Нюху моих односельчан на спиртное могла позавидовать бы самая кровожадная акула, которая чует каплю крови за километр. Тодор с Кокосом и примкнувший к ним Степанчик чуяли запах водки на гораздо больших расстояниях и в гораздо худших условиях. Чувствовали и шли туда куда надо, никогда не сворачивая с нужного пути. Упорства в данном вопросе им было не занимать.

– Андрюха, – вежливо откашлявшись, нарушил чуть затянувшеюся молчаливую паузу в дверном проеме Лева Кокос, – такой вот кокос получается. Мы тут мимо избы твоей проходили, вот, и заспорил я с этими кокосами, как в восемьдесят втором наши в футбол с бразильцами сыграли, а потом решили, что ты должен это точно знать. Ты же спортсмен. Вот такой кокос с нами случился. А у тебя гости?

– Кто это? – поинтересовался Леха, доставая из-за пыльного стекла моего серванта старинной работы три граненых стакана тоже изготовленных ещё при другом режиме.

– Мужики здешние, – протяжно вздохнул я.

– Стоящие люди? – продолжал спрашивать меня друг, откручивая пробку с очередной бутылки.

– Не без того, – еще тяжелее вздохнул я, кивком приглашая односельчан к столу.

После моего кивка небритая троица так резво промчала к столу, что узри их прыть великий русский писатель Николай Васильевич Гоголь, то гореть бы ему со стыда за свои россказни про какую-то там птицу-тройку. Той птице его до наших копьёвских мужиков было как вороне до сокола. Опозорилась бы тройка перед прытью нашенских мужиков вчистую.

Первым за стакан ухватился Степанчик. Он хотя и не коренной наш деревенский, но в резвости и коренным порой не уступит. Проворный, чертяка! Объявился сей экземпляр в нашей й деревне года два назад. Его привела как-то темным дождливым вечером из города Глаша Пепевна, привела да оставила жить у себя, и жили они с ней душа в душу месяцев семь, а потом, вдруг, на удивление всем, Степанчик был изгнан из покосившихся хором Глаши с клеймом – «не способного по мужскому делу». За семь месяцев клейменый изгнанник к нашей деревне прикипел основательно и, решив не искать большего счастья в другой стороне, поселился на дворе у Кокоса, где и проживал до настоящего времени на правах почти друга и помощника по хозяйству.

Пока односельчане, звеня стаканами, знакомились с Лехой, я решил посмотреть, что делается за окнами моей избы. Но лучше бы мне этого не делать. Душевных расстройств тогда у меня намного меньше стало бы. Точно – намного… Только клацать зубами возле локтя уже поздно.

Около моего дома, вокруг машущей руками тети Дуси, собиралась толпа. Какую речь держала перед людьми моя соседка, я не слышал, но об основной сути её очень даже догадывался. Нехорошей виделась мне та суть. Сперва толпа слушала возмущенную женщину, чуть приоткрыв рты, а потом некоторые начали волноваться. Старушки, те, что постарше, стоявшие прямо перед разгоряченной ораторшей, часто крестились, а сгорбленная почти девятью десятками лет жизни тетя Паша Кулькова несколько раз одарила кукишем окна моей избы. Одарила и тут же спряталась за телеграфный столб, словно малолетний проказник. А тетя Дуся уже перешла с торопливого речитатива на крик, призывая деревню к чему-то не особо лицеприятному. Деревня от зазывного крика возмущенной вдовы замерла, приготовилась и стала чесать все доступные места, предчувствуя злое деяние – здорово похожее на самосуд. Спасло меня от того злого замысла лишь начало телевизионной передачи об известных людях да публичных разглашений их подноготных с применением новых методов науки. Спасибо людям учёным за такие нужные народу методы исследования! Оттащить народ от познания тайны чужого зачатия даже у тети Дуси кишка оказалась тонка, да и самой ей тоже не хотелось от народа отставать. Душевное спасибо вам неверные мужья с женами и друзья их с коллегами! Что бы я сегодня без вас делал?! Слава и вам великая, кудесники разноцветного экрана, голосистые ведущие да знатоки душ деревни нашей. И тебе экран благодарность от меня с поклоном. Только благодаря тебе, за пару минут рассосалась взбудораженная толпа из-под окон моих. Один телеграфный столб только и остался. Я же обернулся к столу.

Первое знакомство за столом уже отзвенело и теперь гости, разбившись на группы по интересам, неторопливо беседовали. Кокос со Степанчикам обсуждали какого-то, пока неведомого мне Евгения, а Леха с Тодором говорили о чем-то политическом. Я, как и всякий грамотный человек, больше интересовавшийся политикой, чем Евгением, а потому подсел поближе к разгоряченному беседой Лехе.

– Вот таким как ты, Виктор, – вещал мой армейский друг чуть примолкшему Тодору, – самое место в депутатском корпусе местного самоуправления. Там позарез нужны твои: опыт, мудрость и знание жизни! Кого сейчас избирают в депутаты? Требуху одну. Они жизнь только из окна своего служебного автомобиля и видели. Таким о народе некогда думать. У них другое на уме. Этим жизнь нашу к нужному руслу никогда не подвести. Им бы только мошну свою потуже набить. А вот люди с опытом житейским да деньгами не испорченные, такие как ты, приведут нас именно туда, куда нам надо. Это так наш вождь Архипыч говорит! Он верит в тебя, Виктор!

– А я чего? – гордо расправил плечи Тодор. – Я, ёлы-палы, денька три не попью, сфотографируюсь, паспорт себе выправлю и на работу пойду устраиваться. Ты знаешь, какой я автослесарь был? Я поршневую у КАМАЗа один в два счета разбирал! Я любую машину с закрытыми глазами раскидаю по частям, а потом опять всё назад смастрючу. У меня не забалуешь! Мне бы только три денька не попить, так чего хочешь, то и сделаю! Я же автослесарь пятого разряда! Мне всё нипочем! Чего скажешь, то и будет, потому как ты человек с душой и ко мне с уважением!

– А когда мы будем широко представлены в органах местной власти, – продолжал политизировать застольный разговор Леха, – тогда нам Архипыча к самому верху можно будет двинуть. Представляешь Виктор, где будешь ты, когда Архипыч будет там.

– Так, ё-моё, – нахмурил чело Виктор, представляя себя кем-то значительным, вроде помощника механика фабричного гаража. – Ну, ты дал!

– Давайте за это выпьем! – громко предложил Лёха, тоже здорово разгорячённый всяческими перспективами.

– Давай! – горячо поддержал партийного лидера местного масштаба Тодор. – Это дело нужное!

И вот тут у нас за столом случился облом. Кончилась водка. Леха торопливо пошарил ладонью в своей просторной суме, но и там ничего желанного нам в данный момент не нашлось. Пустой оказалась сумка. Над столом повисла тревожная пауза, запахло кризисом потребления. Народ примолк и насторожился от дурного предчувствия, но Леха мгновенно выхватил из нагрудного кармана рубахи крупную денежную купюру, чем сразу же вывел нас всех из нехорошего состояния. Финансировал, значит, в нужное время и в нужном месте. Это вам не правительство какое-нибудь, а Леха! Он вокруг да около топтаться не будет. Лехе любой кризис нипочем! У него, как подумалось, так и получилось. И желание было и деньги нашлись. Удачно всё срослось. Молодец! И уважение к его партии возвысилось до такого уровня, что…. В общем, куда надо было, туда и оно возвысилось. Степанчик умчал в сторону магазина, а меня ухватил за рукав Кокос.

– Я вот, Андрюха, – продолжил он свою застольную беседу теперь со мной, – вчера бригадира слесарей с ткацкой фабрики Евгения встретил. Кокос ему в бок. Встретил и поразился! Кокос меня задери! Чего же жизнь с людьми творит. Вот ведь кокосина подлая какая. Когда я на ткацкой фабрике работал, Евгений был тогда весь из себя: передовик, непьющий и партийный. Бывало, пойдем всей бригадой на речку выпить после смены, а этот кокос сторонится нас. Нос задирает. Семья у него, дескать. Вот ведь какой кокос получается. Культурный да примерный был. А теперь: идет с палочкой, лицо бледное, что мухомор серый, и сопит, как прохудившийся баян. Вот ведь как. Раньше был весь из себя, а теперь – вон как. Такие вот кокосы в жизни случаются. Правда, меня этот кокос сразу признал. Чуть ли не обниматься полез, а я ему и говорю: вот, мол, ты, Евгений, всю жизнь свою жил правильно, не кокосничал, как мы направо да налево, а она вон с тобой как. Как вот так получается? И что ты выиграл? Я-то, хоть, пожил грудь нараспашку да с удовольствием во многих частях тела. Такого накокосил, что уши порой вянут и волос дыбом. А ты? Днем на работе перед начальником лебезишь, вечером перед бабой своей, а между начальником и бабой – тебя на партийном собрании стругают. Вот ведь какой кокос. За что же она с тобой так? Какого кокоса? Чем же ты-то перед ней нагрешил? А?

Что ответил Кокосу его бывший бригадир я, наверное, никогда уж и не узнаю, потому как Тодор самым наглейшим образом влез в нашу беседу и не совсем цензурно потребовал, чтобы Кокос подтвердил Лехе тодоровскую квалификацию сварщика. Пока Кокос насмешливо и с различными выражениями интересовался, а варил ли Витя когда-нибудь газовую трубу, я тихонько прошмыгнул на кухню, чтоб пожарить еще яичницы на закуску. Пожрать за дармовой выпивкой – мужики у нас гораздые. Только подставляй.

Когда сковорода аппетитно зашипела, за столом беседа о сварочных работах прекратилась, и соло в разговоре перешло вновь к Лехе. Он стал громко проповедовать экономическую политику своей партии. К моему удивлению мужики слушали говорливого партийца внимательно, и лишь когда Леха сказал им предполагаемую цену водки во всех магазинах страны, мои односельчане дружно пожелали себе отсутствия той части тела, каковая наиболее явно подчеркивает их мужскую сущность, а потом несколько раз помянули женщин легкого поведения, презирающих денежное вознаграждение за любовь.

Внешнеполитических вопросов мой друг коснуться успел лишь слегка. Только пообещал кому-то да чего-то оторвать за неправильное поведение на международной арене и всего-то. Углубить эту тему ему не позволил пулей влетевший в избу Степанчик. Его явление было столь стремительным, что Леха от неожиданности закашлял и даже воды у меня попросил. Воды в ведре не оказалось. Пришлось, накинув на плечи телогрейку, прогуляться к колодцу.

За чуть подгнившим палисадом соседней избы, копошилась моя соседка слева – тетя Шура. Она решила на рекламе покормить кур, которые, несмотря на холодную погоду, степенно прогуливались под окнами соседской избы.

– Здравствуй, тетя Шура, – громко прокричал я, приветствуя соседку, ожидая тут же услышать её традиционное «и тебе не хворать».

Так у нас с ней уж испокон веков было заведено, но сегодня многолетняя традиция моей соседкой была нарушена. Она не только не ответила мне, но еще и картинно повернулась спиной в мою сторону.

– Тетя Шура, ты чего? – задело меня вдруг за живое столь дерзкое поведение соседки. – Ты чего со мной разговаривать не хочешь?

– Больно надо с тобой разговаривать, маньяк, – прошипела на мои вопросы старушка, одарив меня косым взглядом через левое плечо. – Тьфу, тьфу, тьфу.

– Кто?!

– Маньяк, а кто ж ты еще? – истошно завопила тетя Шура и гневно глянула на меня. – Дуська вон давеча всем рассказывала, как ты заманил к себе Любку, всячески надругался, а потом убил, разрезал на куски ножичком с резной ручкой и кулеш из неё сварганил! На закусь дружкам своим закадычным…

– Чего?!

– Кулеш! Тот самый, который вы сейчас жрете со своим дружком преступным и с этими хулиганами! У, мафия! Ты что думаешь, мы тут все слепые?! Ничего не видим да не понимаем?! Только вчера про такого как ты в телевизоре показывали! Тоже один всё так же жил! Тьфу, на тебя!

Озлобившаяся соседка еще раз троекратно меня оплевала и умчала к просмотру любимой передачи. Я же принес в дом воды, сел к столу да стал, молча и часто, пить горькую. Сперва хмель никак не хотел меня брать в свои коварные объятья, и я был свеж, словно первый июльский огурец на грядке, потом всё полетело вверх тормашками.

– Друзья, прекрасен наш союз! – ни с того ни с сего принялся я декламировать слова поэта, потом, когда я попробовал залезть на стол, случилось какое-то затмение.

Я что-то старательно говорил в рифму, лица же моих собутыльников с шевелящимися губами сперва закружили вокруг меня, а затем запорхали, будто бабочки на ромашковом поле. Потом среди веселых бабочек я узнал нашего участкового и радостно хотел его приветствовать, обнять да поцеловать троекратно, однако блюститель порядка радости моей не понял и прижал меня лицом к чему-то скользкому и клейкому. Цветочное поле испарилось, отставив после себя запах какой-то блевотины и кислой капусты. Правда, пролежал я в клейком недолго и куда- то упал. Вроде, под стол. Под столом пахло приятнее – собакой. Из-под стола я безуспешно пытался подслушать разговор участкового и Лехи. Беседа наверху часто прерывалась стаканным звоном. О чем они говорили, мне из-под стола понять так и не удалось, но я ясно слышал что-то про должность министра внутренних дел. Услышав про министра, я почему-то загрустил о Любке. Вот ведь стерва какая, а я на ней еще жениться собирался. Хорошо, что не успел. И, вдруг, мне стало до ужаса весело, я закричал о том, что помню чудное мгновенье и радостно впился зубами в чью-то мохнатую ногу. Нога задергалась, заскулила и больно оцарапала мне щёку…

Глава 5

– Андрей, Андрей, – кто-то назойливо тормошил меня за плечо. – Да проснись же ты, наконец! Андрей!

Я попытался открыть глаза. Получилось, но не с первого раза. С первым разом получилась осечка да приступ тошноты. В организме у меня было всё плохо. Попробовал справиться с непослушными веками еще раз, а потом еще. С третьей попытки получилось. Глаза приоткрылись и мне стало вовсе нехорошо. Такого ужасного состояния своего жилища, я не видел никогда. По избе были разбросаны стулья, табуретки и люди. Сам-то я проснулся на диване, а вот Тодор, Кокос и Степанчик жалостливо похрапывали на полу. По правую руку от Кокоса лежала соседская собака неизвестной породы и не менее жалостливо повизгивала. Леха с участковым спали на моей кровати валетом. Кругом всё звенело, и было холодно. И вот этот холод, по всей видимости, помог мне с соображением. Через некоторое время мой, терзаемый тупой болью, мозг смог сообразить, что вырвала меня из объятий похмельного сна тетя Дуся. Она что-то говорила мне, продолжая надоедать действием моему плечу. Я напрягся.

– Ты бы сходил к Любкиному магазину, – пробились в моё сознание слова соседки. – Узнал бы там насчет неё. Вторую, ведь, ночь девка дома не ночевала. Не случилось ли чего? Я бы и сама сходила, но у меня в спину вдруг на нервной почве вступило. Сходи.

– Не пойду, – с превеликим трудом смог я разлепить спекшиеся губы, – мне печку топить надо. Холодно.

– Так я истоплю! – радостно заверещала тетя Дуся и ловко поставила меня на ноги. – Сходи в магазин. Спроси, чего это она домой не показывается? Живая, ведь… Люська Катина вчера её в городе видела. Сходи. Я тебе и на пиво дам.

С пивом тетя Дуся хорошо придумала. С пивом оно полегче будет. Идти-то все равно надо. Без этого сейчас никак. Мне молву народную надо срочно опровергать, пока клеймо маньяка намертво не приклеилось. Нельзя терять ни минуты! И нужны мне для опровержения факты. Достойного опровержения без фактов никак случиться не может. И я им эти факты раздобуду. Приведу Любку в деревню, покажу её народу, чтоб он успокоился и не думал про меня черт знает что! А то ишь ты….

Я медленно поднялся. Принял из теплой до влажности руки соседки две мятые бумажки низкого достоинства и пошагал в автобусной остановке. На улице было серо, зябко и ветрено. Осенняя хлябь вперемежку с повсеместно валяющимся мусором стали навевать на меня мысли том, что жизнь моя не мед и даже не сахар-рафинад. Да только куда от неё денешься? Жить надо…

Укрывая лицо в воротник куртки, я, чуть покачиваясь, добрел до ближайшего магазина. Взял там пиво, выпил половину бутылки, не отходя от кассы, а потом, присев на мокрые ступеньки крыльца, «добил» остальное. Подождал, когда мне станет малость полегче и пошел к автобусной остановке.

В автобусе я здорово просчитался, усевшись на свободное место сзади. Лучше бы мне было стоять спереди, где свободных сидячих мест не было. Лишний раз на примере своих внутренностей убедился, к чему отсутствие свободы выбора привести может. Впереди не было свободы, а сзади была такая тряска, что весь эффект от пива в моем организме скоро сошел на нуль. Легче уже не было, а даже наоборот. В правом боку у меня зародился какой-то упругий комок. Зародился и настырно полз к горлу. Я пытался утихомирить его, часто сглатывая горьковатую слюну, но получалось это у меня не очень, хотя и получалось – немного. И от этого «немного» да «не очень» становилось мне всё хуже и хуже. И мне ничего другого не оставалось, как только терпеть. Вставать и освободить кому-то место тоже не хотелось. И я вытерпел все. Собрал всю волю свою на битву праведную у горла и вытерпел. Около автобусной остановки в центре города продавали пиво, и я потратил на него всю свою оставшуюся наличность. Домой придется идти пешком.

Магазин, в котором трудилась Любка, стоял метрах в пятидесяти от автобусной остановки. Как я их прошел – не помню. Вернее, не до того мне было, чтоб всякую чепуху запоминать. Мне хотелось поскорее взглянуть в бесстыжие Любкины глаза, потом взять её за руку, привести в деревню, поставить возле пожарного рельса, ударить в набат да вчистую оправдаться перед народом. Другого выхода у меня теперь не было. Без Любки появиться в деревне было совестно. Не люблю я, когда люди про меня плохо думают. Сейчас же за руку её – и в деревню! Будет артачиться, так промеж глаз сразу и получит! Ни куда не денется…

Кроме деревни мне сегодня идти больше никуда не хотелось. Только там, рядом с добрыми соседями да богатым Лехой я вновь обрету душевную радость и покой в области головы и желудка. Только там, а в прочих местах нет сегодня для меня спасения.

В магазине пустынно. С первого взгляда Любки я там не заметил. Не заметил её, и слегка осмотревшись. Магазин существовал своей обычной утренней жизнью. В хозяйственном отделе моей бывшей в окружении мясорубок и прочих кухонных принадлежностей, сложив руки на груди, словно каменная баба с Урала, стояла Тонька Лошадь. Продавщица из соседнего отдела Люся Щепкина, внимательно и не торопясь, красила левый глаз. Еще кто-то, весьма внушительных габаритов, копошился задом вверх средь картонной тары. А вот Любки здесь не видно. Из россыпей картонных коробок на меня смотрел точно не её зад. Её, я даже с такого ракурса, признал бы непременно. Я, неимоверно расстроился и осторожно откашлялся. Антонина тут же ожила, обнажив свои непомерно крупные зубы.

– Андрей! – отчего-то радостно да с придыханием вскрикнула Тонька, – Что же ты так давно к нам не заходишь? Почему?

Давно? Какое там давно? Позавчера ведь вот на этом самом месте и стоял. Вот дура несчастная! А точно – несчастная. Ни с чем девке в жизни не повезло. Особенно с обличием. Баба яга против неё – это же мисс Нижний Тагил, в натуре. Фигура – грабли садовые. Улыбка такая, что мгновенно все до единой мурашки в любом теле разбудит. Нос – самому привередливому горному орлу на зависть. И фамилия ей досталась – Подковина. И как при такой внешности с фамилией её «Лошадью» не прозвать. Здесь уж никуда не денешься. Хорошо еще, что не «кобылой» девку называют. Повезло ей в этом вопросе. Хоть в чём-то повезло. Все-таки добрый у нас народ еще остался, местами. Всегда найдёт – чем подсластить человеку горечь горькую.

Я протяжно вздохнул о злой доле Любкиной напарницы и сразу же от вздохов перешел к делу.

– Любку позови, – стремительно утерев нос, по-хорошему попросил я продавщицу. – Нужна очень.

– Опомнился, – не позволила Антонине ответить дама из соседнего отдела, мгновенно прекратившая ради такого дела, красить глаз. – Раньше надо было за девкой следить, а теперь – ау, брат!

– Чего «ау»? – не понял я намёков продавщицы и тряхнул не совсем свежей головой.

– А то и «ау», – выбравшись из картонной тары, ввязалась в наш разговор местная уборщица тетя Клава. – Увели у тебя Любку. Эх, ты – тютя!