Слава – вещь липкая

Тоня скоро побежала на послеобеденную вахту к своему прилавку, а мне оставалось одно – спасаться своими силами. Но как? Я даже номера автомобиля убийцы не запомнил. Оставалось одно – придумать как спасти себя самому. Больше мне надеяться не на кого…

Глава 8

Разработку плана по своему спасению я завершал уже в сумерках. С моими аналитическими способностями особо на этой стезе не разгуляешься, а потому план получился простым до безобразия. Общая суть его была такова: мне надо через своих деревенских друзей выйти на бандитских авторитетов и, не вступая с ними в прямой контакт, намекнуть, что я знаю истинного убийцу Мопса в лицо. А уж что дальше будет, так мы по сложившейся ситуации посмотрим. Как говорится, главное ввязаться в сражение, а уж там: куда кривая завернет. Буду нос по ситуации держать. Про то, что мои деревенские приятели смогут быть моими посредниками в переговорах с бандитами, я почти не сомневался. Тодор не раз хвастался мне за бутылкой, что он со всем криминалом на короткой ноге.

– Да меня любой знает, – кричал в такие моменты Витя, старательно изображая что-то на пальцах. – Любого я в нашем районе на рога поставлю! И за меня каждый нормальный пацан встанет, не щадя глотки! Ты знаешь, как меня братва уважает?! Ты же знаешь, что я…

Насчет постановки любого на рога я, конечно, не верил, и насчет глотки тоже, но записку в преступную среду Тодор мог отнести запросто. Должна же в его словах быть, хотя малюсенькая толика правды? Ну, должна же… А, хотя…. Но, черт его знает? Надо проверить. Всё равно другого выхода у меня нет.

Пробираться в родную деревню мне теперь можно было только во тьме. Такая вот у меня ситуация сложилась, обратив меня в пугливого крота, какой света как огня боится и только во тьме решается из норки своей выглянуть. Сперва я хотел идти, как только стемнеет, но потом передумал и решил дождаться Тоню с работы, а то как-то неудобно получалось: она меня спасла, скрывала от недругов, а я слиняю без предупреждения, как последний гад.

Пришла Антонина в восьмом часу, и я сразу, как только она переступила порог, заявил ей о своих планах на вечер. Тоня как в пальто стояла, так и присела на табурет. Губы у неё вдруг задрожали, глаза заблестели, и я понял, что если я сейчас же не возьму волю в кулак, то воли этой мне уже век не видать. Потеряется она окончательно и бесповоротно, а у меня этого добра не велики закрома. Надо было решаться и я решился, отчаянно шагнув за порог. Антонина следом. Я строгим взором повелел ей вернуться, и она, мигом послушавшись, попятилась назад, и только прошептав мне еле слышно:

– Ты придешь, Андрюша?

– Попробую, – пробурчал я, стараясь не глянуть ей в глаза. – Куда мне еще деваться? Жди. Вернусь, если…..

Не хотелось мне, чтоб она моих глаз узрела. Не сухо там было. Очень уходить не хотелось, я и не думал, что так тяжко будет, но идти надо. Другого выхода у меня сейчас нет. Взялся за гуж…

На автобусе из райцентра до нашей деревни минут за пятнадцать добраться можно, но сегодня в автобус садиться рискованно. Людей там много бывает, а их я теперь немного побаивался. Казалось мне, все люди (кроме Тони, конечно), только и думают о том, как бы меня поскорее в милицию сдать. И будто не было у них теперь ни никакой другой заботы, кроме того – как меня на кичу определить…

«Ни стыда, ни совести у людей не осталось, – думал я, разглядывая издали столб, возле которого останавливается наш автобус. – Я стараюсь никому никогда ничего плохого не делать, а они… Неблагодарные…»

Размышляя так о роде человеческом, я пошел к деревне пешком и лесом. В лесу было сумрачно и страшно. А тут еще на луну туч мутных ветром натянуло. Луна и так-то ущербная дальше некуда, как говорится – на последнем издыхании, а за тучами её стало вообще не видать. Короче, шел я, практически, наощупь, иногда спотыкаясь, а иногда и падая. Но, несмотря ни на что, где-то, через час, добрался до своего родного порога усталым, и никем не замеченным. Вот моя деревня, вот мой дом родной…

В доме горел свет. Опасаясь милицейской засады, я осторожно подкрался к окну и, приподнявшись на цыпочки, заглянул туда. Леха сидел за столом и занимался довольно-таки странным делом. Леха писал. Если б я Леху не знал, то, вряд ли бы так удивился, но я своего армейского друга знал хорошо. Чтоб Леха стал по доброй воле чего-то писать, так это надо передушить половину медведей заполярья. Так видимо и случилось, потому что Леха писал, а над ним ни одного человека с ружьём не стояло. Леха сидел в избе один и писал по доброй воле. Вон оно как… Чудеса… На всякий случай я решил подстраховаться. Я осторожно постучал в окно и сразу же спрятался за голый куст сирени возле палисадника. В окно выглянул только Леха, и никто рядом с ним не объявился – первый признак отсутствия засады. Значит, в доме всё чисто.

И, действительно, в избе было чисто во всех отношениях. У меня так чисто никогда не было. Чувствовалась крепкая рука хозяйки: ни грязи, ни пыли на полу и одежда на вешалках аккуратно висит. Пока я оглядывал свои прихорошившиеся хоромы, Леха обрел дар речи.

– Ну, ты даешь, – прошептал он еле слышно, плотно задернул занавески и побежал закрывать на ключ входную дверь. – Вот уж не ожидал. Чего хочешь мог предположить, но такого… И не страшно тебе было?

– Чего страшно? – отозвался я на вопросы друга, все еще озираясь по сторонам.

– Как чего? Человеку горло резать! Ножом.… Сзади…. Молоток… Так этим бандюкам и надо. Жесть!

– Какое горло?

– Ладно, – погрозил мне Леха пальцем. – Нечего тут передо мной дурачка ломать. Я уж из-за тебя два дня под колпаком живу: то с ментами объясняюсь, то с бандитами терки тру. Час назад участковый Михалыч от меня отвалил, но завтра обещал непременно вернуться. Его начальство обязало здесь в засаде сидеть, а вот жена на ночь его никуда от себя не отпускает. Он бы и с женой решил, только деньги у меня, как на грех, кончились… Так что ты давай, Андрюха, колись перед другом на всю катушку.

Я рассказал Лехе всё. Ну, не совсем всё, конечно. Про то, как я скрывался у Тони, кое-что утаил. Да, если честно сказать, Леха меня про тайники особо и не выспрашивал. Его больше факт смертоубийства интересовал. По глазам друга я увидел, что моя версия ему понравилась не очень, и он рассказал мне во всех подробностях своё видение того, как я Витю Мопса порешил. Оказывается, я пришел самым наглым образом в квартиру к Мопсу и без особых разговоров ткнул его легонько два раза острым ножиком сзади в шею. Затем ножик этот я выбросил в урну, как раз на углу дома она стоит, того самого, где чуть ранее проживал Витек Мопс. В урне он (ножик, естественно, Витьку-то я в урну не додумался сунуть) пролежал сутки, пока дворник нашего районного супермаркета «Сыны Меркурия» Серафимыч, его оттуда не извлек. Конечно, сторож никогда бы не отдал столько ценную в хозяйстве вещь в руки органов следствия, но в тот момент, когда Серафимыч старательно оттирал находку о левый рукав своей телогрейки, мимо проходил милиционер. После коротких препирательств и всяческих хитростей с обеих сторон, сторожу пришлось сдать находку в органы и тем самым замкнуть вокруг меня следственное кольцо окончательно.

– А вот здесь и не сходится! – ухватил я вдруг Леху за воротник. – Ни при каком раскладе не сойдется! Как же я мог нож выбросить, если Любка меня над таким свежим трупом застала, что свежее и не бывает?

– В форточку ты его удачно швырнул, от водосточной трубы срикошетил и в урну, – быстро освободился от моего захвата друг, сел на скрипящий табурет и тут же сменил тему. – А я вот отчет о работе наверх Архипычу пишу. Велел он нам через каждые три дня отчитываться. Да, кстати, на-ка вот здесь в ведомости распишись.

Я взял протянутую мне ручку, но на всякий случай решил посмотреть, а за что же это я подпись ставлю. В ведомости, напротив, моей фамилии стояла сумма в двадцать девять тысяч рублей. Как раз моя зарплата за два месяца работы с отпускными и квартальной премией вместе. Рука от этакого видения вдруг застыла. Я-то и подписать вроде бы не прочь, но рука чего-то артачится начала.

– Да ты не сомневайся, – подтолкнул мою руку под локоть Леха, – это за аренду твоего дома. Я вчера в комоде твой паспорт нашел и оформил всё юридически, как меня Архипыч учил, чтоб комар, значит, никуда носа подсунуть не смог. Тебе всё равно здесь в ближайшие годы не пожить, а может и вовсе, при таких-то делах, не вернешься. Так чего ж имуществу зря пропадать? Пусть на благо народа послужит. Да и с финансами у меня чего-то не сходится. Куда тридцать тысяч дел? Не знаю. Вот я их и включил в арендную плату. Подписывай.

Я подписал. Мне ведь теперь против кого-то совсем ни к чему идти, тем более против друга армейского. Друзей-то у меня кот наплакал, чтоб ими ради какой-то подписи разбрасываться. Леха внимательно рассмотрел мою подпись, облегченно вздохнул и поинтересовался о том, а что я дальше делать намереваюсь? Я рассказал ему о своих планах по связи с преступным миром.

– Ты бы погодил сам колготиться, – почесал шею мой армейский сослуживец. – Я наверх от твоей ситуации сообщил. Обязан был сделать такое дело. Ты ведь член партии теперь. Архипыч уж про тебя знает. Вот. Короче, он решил, что ты должен стать героем.

– Чего?

– Героем будешь.

– Каким еще героем?! – аж притопнул ногой я, подозревая Леху в розыгрыше. Я сам разыграть кого-нибудь не прочь, но не в такой же ситуации. Жизнь меня за горло ухватила не по-детски, а он…

Героем на фронте борьбы с распоясавшейся преступностью. Это так Архипыч по телефону мне сказал. А еще он сказал, что все в районе, как можно скорее, должны узнать, как ты, презрев опасности, бросился в бой с оголтелым бандитизмом. Надоело твоей честной душе терпеть подлый беспредел над народом, вот и попер ты на бандюка с финкой, словно на танк с гранатой. И пусть ты погибнешь, но на твоем примере молодежь еще дальше пойдет. Это, опять же, не я придумал. Там уже два корреспондента статью про тебя дурака строчат. И вот представь, что после всего этого, ты приходишь и говоришь, а это не я бандита отважно замочил. Это парень со шрамом на щеке герой, а я так, по чистой случайности да превеликой глупости рядом оказался. Придурок я полный, а не герой вовсе… Каково?

– Да пошел ты! – рявкнул я на Леху, и хотел что-то подобное отпустить и в сторону высшего руководства партии, но тут на крыльце послышался изрядный шум. Кто настойчиво стучался к нам в дверь.

– На двор! – скомандовал Леха, обретя вдруг повадки бывалого конспиратора. – И тихо там сиди!

Я мигом выполнил указание, затаился на заднем дворе, а Леха пошел открывать припозднившимся гостям. Судя по шуму в сенях, гости пришли толпой…

Меня приехали брать, – подумал я и хотел уж огородами пробираться к городу, но чего-то передумал и решил узнать – как дальше себя Лёха поведёт – сдаст или не сдаст.

И решил я ко всему прочему, еще и осторожно послушать, как меня в избе недруги ищут и как Лёху на мой счёт пытают. Решил и на цыпочках пробрался к обитой потертым дерматином двери в жилую часть избы. В избе, перебивая друг друга, разговаривали пришельцы с Лехой. Говорили они негромко, и потому их говор за дверью сливался для меня в малопонятный гул. Я приник ухом к щели между дверью да косяком, хотел прислушаться и тут почувствовал на своем плече чью-то крепкую руку.

Глава 9

«Дослушался, – искрой короткого замыкания пронеслось у меня в голове. – Доигрался, как семеро козлят с матёрым хищником. Чего теперь делать-то?»

Я снова хотел броситься в побег, но, услышав над ухом знакомый хриплый басок, одумался.

– Ты чего откокосил-то, Андрюха? – хрипел Кокос, увлекая меня через заднюю калитку к соседским огородам. – Весь район про тебя гудит. Молоток! Настоящий кокос! Я бы тоже не стерпел. Развелось козлов этих, хуже некуда. Кокос на кокосе. Гнут все из себя, а на самом деле гниль одна, вон как ты его. По нашему, по копьёвски. Чик пером по горлу – и готово! Молодец, настоящим кокосом вырос. Уважаю.

Подробности о своих бедах я поведал Леве, сидя на его кухне возле покрытой жирной копотью печки.

– Так чего ж, выходит, подставили тебя? – разочарованно и протяжно вздохнул Кокос, растапливая печку. – А мы-то думали… Вот ведь какие кокосы в жизни встречаются. Не успеешь оглянуться, а они уж норовят тебя в дерьмо харей макнуть. Вот кокосы! Только ты всё равно в деревне на глаза никому не показывайся. Сегодня утром участковый собрание проводил, так я боюсь, что стуканёт кто-нибудь на тебя ненароком. У нас ведь много кокосов разных. Сам знаешь: такие кокосины водятся, только палец в рот положи… Ты, давай, посиди пока за печкой, подумай, а пока сбегаю к Лексею за деньгами, там бухгалтер приехал. И Тодора сюда к нам заодно приглашу для совета. Надо тебя как-то выручать.

Лева убежал, а я остался один перед чуть коптящей печкой его жилища. Если убранство моей избы совсем недавно можно назвать уютным с приличнейшей натяжкой, то для жилья Кокоса этот термин неприменим вообще. Ни один язык не повернется средь этого кавардака про уют заговорить. Здесь уют и не ночевал никогда. Жил Кокос на кухне, потому как в других жилых помещениях его избы – имелась проблема с окнами. Нет, окна были на месте, но большая часть их страдала без стекол. Заменителями стекла на окнах Левиной избы служила фанера да старые байковые одеяла. Со своей задачей по сбережению тепла заменители справлялись не ахти как. Дуло холодом через них за милую душу. А вот на кухонном окне стекло устояло. Даже не одно, а два. В окне на кухне избы Кокоса основную оконную раму дублировала ещё и рама зимняя. Как уж они выжили средь всеобщего стекольного разрушения? Неизвестно, но смогли они устоять против всех жизненных передряг, покрывшись толстым слоем пыли и паутины. Подоконник кухонного окна был черен от высохших тел насекомых, отбросивших там свои цепкие лапы летней порой. Кроме мушиных трупов было много в Левином жилище банок с бутылками разного калибра: начиная от стограммовых майонезных и заканчивая пыльной двадцатилитровой бутылью, прикрывающей лохмотья обоев в красном углу кухни. Над бутылью красовалась черная полка, с которой свисала бывшая когда-то белой тряпка. Еще на полке лежала икона ликом вниз. На иконе стоял закопчённый бидон с чем-то позеленевшим внутри. Рядом с бутылью валялась груда разнообразного грязного тряпья, по всей видимости, служащая моему односельчанину постелью. Около постели тоже теснились банки. В каждой из банок тех – было понемногу мутной жидкости, а также трупы мух вперемежку с бледно-зелёной плесенью. На кухонном столе стояли ещё две банки, но эти банки были консервными. Одна из них была наполнена окурками до краев, а другая пока еще только наполовину. Рядом с консервными жестянками лежали: старая калоша, черное лезвие ножа без ручки, вилка в два зуба и веник. Дальше я осмотреться не успел. Явился Кокос. Он, радостно улыбаясь, подмигнул мне раз семь кряду и швырнул на стол белоснежный конверт.

– Вот ведь аккуратные какие люди в столицах живут, кокос их задери, – молвил Лева, освобождая для чего-то рукавом стол. – Всё в конвертиках. Вот ведь кокосы какие. Да и мы тоже не промах в конвертике взять, только Витя Прапор заартачился. Не возьму, говорит, в закрытом конверте. Откройте непременно сами. Ну, ты знаешь почему.

Конечно, я знал причину недоверия Вити ко всяческим закрытым пакетам да конвертам. Фобия у него тяжкая на всё закрытое. И можно сказать, что на глазах моих эта самая фобия народилась. А дело то было вот как. Виктор Трофимович Прокудин, отслужив прапорщиком лет, этак, двадцать пять в охранных войсках, вышел на пенсию и вернулся в родной город. Вернулся и сразу же решил по своей специальности устроиться. Как раз в ту пору потребовался на птицефабрике начальник охраны. Прежний-то начальник до того допился на хлебном месте своем, что вывел всю караульную смену на строевые занятия. Он тоже в прошлом при военной службе состоял. В общем, прежний охранный начальник мужик был ничего, а вот со строевой подготовкой переборщил. Вечером же того дня, все вахтерши птичника, младшей из которых было пятьдесят четыре года, пошли жаловаться директору на вопиющий беспредел хмельного руководства и просить компенсации за стёртые ноги. Директор в компенсации отказал, а в остальном пошел женщинам навстречу, и через день на птицефабрике образовалась вакансия главного охранника. Вот тут-то Виктор Трофимович и сгодился. Начальство встретило его хорошо и душевно (с коньячком, значит), а Прокудин в свою очередь пообещал руководству утром следующего дня объявить войну несунам. Ну, пообещал и пообещал, с кем не бывает. Дело житейское. Чего мы только начальству не обещаем, устраиваясь на работу, особенно под душевный разговор. Как говорится, наплевать да забыть, но не таков был Виктор Трофимович. Держал свое слово, данное в легком подпитии, гражданин Прокудин крепко. Так крепко, что подивились все. Он каждый день лично сам обыскивать на проходной всех работников. Особенно женщин. А это, знаете, какой удар по бюджету трудящихся птицепредприятия? Ощутимый удар. У нас ведь в ту пору как говорили: без яиц ползет домой, только дурень и бухой. И это было правдой, практически, во всех смыслах этого выражения. Нес народ продукцию фабрики за забор напропалую. Яйца, мясо, пух да перо стали хорошим подспорьем местным птицеводам. И радовались птицеводы этому подспорью всеми фибрами своей широкой души. Да и кроме яиц с мясом, на нашей фабрике всегда много и другого полезного можно было найти, особо не напрягаясь. Здесь и болты есть, и гайки, и пружины разнообразные. Бери – не хочу… И брали, пока Виктора Трофимовича не поставили охраной руководить. Тяжело стало работать домовитым сотрудникам нашего, когда-то орденоносного, предприятия при новом охранном начальнике. Правда, где-то через месячишко, Виктор Трофимович стал понемногу понимать, что да к чему. Где-то сам дошёл, где-то объяснили из-за темного угла да в глаз. Поскромней стал себя вести Прапор. Прозвище такое как-то само собой к Виктору Трофимовичу прилепилось. Не так рьяно, как раньше, стал он обыски свои чинить, но иногда зверствовал. И вот как-то раз к нам в механическую мастерскую привезли новую бочку с солидолом. Смазчик наш – Коля Варежкин открыл бочку и, первым делом, как полагается, себе килограмма полтора импортного солидола в промасленную бумагу завернул. Для домашних нужд. Святое дело. Благо Прапор уже три дня на больничном отдыхал, а без него охранное подразделение зверствовать стеснялось. Свои же люди кругом. Короче, завернул Коля сверток еще одним слоем бумаги, потом положил его на крышке шкафчика для одежды и, не спеша, побрел фабричные механизмы смазывать. Только дверь за Колей закрылась, а у бригадира нашего, у дяди Бори моментально коварный план зародился. Такой коварный, что в животе у бригадира заурчало. Он быстро собрал вокруг себя всех кто работал в мастерской, и шепотом коварными мыслями поделился. Тут же нашлись два добровольца сходить вместе с дядей Борей на бумагу «по большому», чтоб идею его, значит, в жизнь претворить. Претворять её начали за углом мастерской в кустах на промасленную бумагу, благо было бумаги этой в нашей мастерской – завались. Наложили добровольцы на бумагу, что им организм позволил, завернули в три слоя и, вместо Колиного свертка с солидолом, на шкафчик плоды своей натуги положили. Дядя Боря тут же звонит домой Прапору, и инкогнито да не своим голосом, зажав для пущей важности пальцами нос, сообщает, что на фабрике намечается хищение импортных смазочных материалов в весьма не мелких размерах. Также в этом тайном разговоре была названа и фамилия негодяя, решившего покуситься на импортную смазку. Получив столь важный сигнал, охранный начальник тут же оттудбил и рысью на пропускной пункт примчал. Колю он взял на пороге проходной и, крепко ухватив за рукав, потащил в комнату для разных охранных нужд, где, в случае необходимости, проводили и обыски. В тот момент нужды в обысках никто не предвидел, а потому две охранницы пили за столом чай с вишневым вареньем. Начальник ворвался к чаёвницам аки сокол к заячьему выводку. Правда, ругать своих сотрудниц он не стал. Не до этого ему было, но освободить часть стола строгим взором повелел. Сверток был найден сразу. Для наглядности воспитательной работы сдвинул Прапор найденное на самый центр стола. Как раз туда, где стояла ополовиненная вазочка вишневого варенья без косточек.

– Что это? – ехидно щурясь, спрашивал раздосадованного Колю торжествующий Прапор. – А?

– Да это, того…, – замялся Коля, мысленно прощаясь с премией за текущий квартал. – Да, ладно, чего там. Пойду я…

– Я тебе пойду! – взъерепенился радостный охранник, – на пятнадцать суток ты у меня сейчас пойдешь за воровство! Я тебя уже не в первый раз за руку ловлю! И хватит веревочке этой виться вокруг да около! По полной катушке ответишь! Под суд отдам!

– За это дерьмо под суд?! – изумленно ткнул пальцем в сверток Коля.

– Дерьмо, говоришь? – схватил Прапор сверток и поднес его к багровому лицу несуна. – Да за это дерьмо валютой заплачено было! Оно золота на самую малость не дороже! Попал ты Варежкин по самые абрикосы! Вон и милиция за тобой уж приехала.

Конечно, милиция приехала не за Колей Варежкиным, а за яйцами, которые им были обещаны по весьма льготной цене. Такой льготной, что уж дальше и некуда. Даром, значит… Но, подвернувшись случайно к скандалу, работники правоохранительных органов тоже решили марки своей не марать и активно поучаствовать в воспитании несознательных элементов. Сержант, от нечего делать, присел к столу, подвинул локтем озабоченную происшествием вахтершу, достал из планшетки чистый лист бумаги и приготовился чего-то писать. Народ, толпившийся возле окон проходной, все это видел и ждал. Большая часть народа еле сдерживали улыбки, потому как знали, что в пакете.

– Граждане! – взмолился вдруг в полный голос Коля Варежкин. – Да что же такое творится на свете белом? За какую-то безделицу дело шьют!

– Э, нет, дорогой товарищ, – пристально и в упор глядя в глаза преступнику, а правой рукой разворачивая реквизированный сверток, чеканил правильные слова Прапор, – это не безделица. Это хищение собственности нашего собственника. Это статья. Это тебе – не бывало, когда всё вокруг моё! Теперь капитализм с демократией и чужого брать – не смей! Сейчас не забалуешь, а забалуешь, так мы тебе вот этим солидолом смажем, что надо и отправим, куда следует. Вот этим самым солидолом!

Начальник охраны развернул, наконец, пакет, старательно зачерпнул указательным пальцем содержимое и поднял палец с содержимым у себя над головой. При этом часть содержимого капнула с пальца на редковолосую голову Виктора Трофимовича.

Когда народ в караулке осознал, что за манна небесная пала на голову начальника охраны, наступила тишина, а потом вахтершу тетю Таню стошнило, а сержант вместе с чистым листом бумаги с табуретки упал. Прапор через день уволился и приобрел устойчивую привычку ничего не брать в закрытом виде.

Мгновенно промелькнуло у меня это воспоминание. Я ведь тоже тогда у окна караулки развязки задумки дяди Бориной с нетерпением ждал. Весело тогда было. Не то, что сейчас. Сейчас мне никак не до смеха. Улыбнулся малость и хватит. Теперь только грустить и остается.