Шакалота. Птичка в клетке
- -
- 100%
- +
И даже не накрасилась ещё. Обычно ради этого дела моя сестра просыпается раньше остальных.
– Я иду в школу, – говорит, глядя на меня твёрдо, – и если что-то против имеешь, можешь оставить при себе.
– Вот как, – горько усмехаюсь, – то есть вчера ты…
– Я не хочу об этом говорить.
– Полин, вчера ты…
– Я не хочу говорить об этом, сказала же! – кричит, вскакивает на ноги, так что табурет заваливается на бок и смотрит злобно, поджимая губы.
– А я хочу, – отвечаю спокойно. – Хочу. Давай, Полина, мама будет дома очень скоро, и если не хочешь, чтобы и она подключилась к нашему разговору, советую тебе начинать говорить прямо сейчас.
– Сдашь меня? – злобно щурит глаза.
– Сдам? – вновь усмехаюсь, поднимаясь с дивана. Пожимаю плечами. – Почему бы и нет? Расскажу где и с кем ты вчера пропадала! Расскажу, сколько выпила! Расскажу, что какой-то урод трахнул тебя на полу ванной дома Светлаковых, а ты, Полина, делаешь вид, что ничего не произошло! Вообще ничего!
– А что ещё мне делать?! – пинает кедом табурет и тот отлетает в стену. Приближается ко мне и яростно шипит в лицо: – Ну? Скажи мне, умная, старшая сестра, что бы ты делала на моём месте? А-а-а-а… подожди, ну да, знаю: такая как ты никогда бы не оказалась на моём месте! О чём это я тут распинаюсь?!
– Стой, – хватаю её за локоть и разворачиваю к себе. Пытаюсь подобрать нужные слова, которые попросту закончились, остались только злость, отчаяние, обида! – Я помочь хочу!
– Так помоги: просто заткнись, Лиза – очень поможешь! Забудь, всё что видела. Дай мне жить дальше! Ничего не произошло, ясно?!
– Во что ты ввязалась?! – не отпускаю. – За что прощение у меня просила?
Выдёргивает руку, сжимает кулаки и смотрит на меня, как на заклятого врага, чёрт бы побрал эту Полину!
– Во что?! – и сама на крик срываюсь, слёзы душат.
– Не твоё дело.
– А чьё тогда? – хватаю её за плечи, заставляя смотреть мне в глаза. – Кому ещё ты можешь довериться, если не мне? Веронике?.. Пф… ей плевать на тебя! Ты же знаешь: я не сдам тебя родителям, но я должна знать, Полина! Я хочу и имею право, после всего, что вчера видела, знать, что происходит с моей сестрой! Я волнуюсь за тебя, дура! Просто скажи, во что ты вляпалась!
– Успокойся…
– Да я с ума схожу!
– Успокойся, Лиза!
Замолкаю. Не помню, когда в последний раз позволяла себе подобное. Я даже кричать забыла что такое.
– Ты таблетки пила? – ну вот и морщинка беспокойства между бровями Полины нарисовалась. Здоровье моё её всё ещё волнует, в отличие от мозга, который вот-вот взорвётся!
Успокаиваюсь, упираюсь спиной в дверку холодильника, сбрасывая на пол несколько магнитиков, и смотрю себе под ноги, выравнивая дыхание.
– Лиза?
– Пила, – отвечаю на заданный вопрос. – Знаешь же, что пила.
Молчит.
Слишком долго молчит. Слышу, как тикает секундная стрелка в настенных часах-вишенках. Слышу, как дождь бросает в стекло острые струи. Слышу, как барабанит в груди сердце и кровью обливается за эту идиотку.
– Это игра, – говорит наконец, со вздохом поражения опускаясь на другой табурет. – Игра, в которой я участвовала. Довольна?
Сложно понять, насколько здраво сейчас говорит моя сестра.
– Они организовали тайную игру. Выбирают себе жертву для прохождения пяти испытаний, каждое из которых контролируют судьи и решают насколько хорошо ты выполнила задание. А если… – встаёт, обнимает себя руками и подходит к окну, – если их что-то не устроило, то тур повторяется заново, с другим заданием, пока ты не оправдаешь надежды судей.
– Стой… – трясу головой и неуверенно посмеиваюсь. – О чём ты говоришь? Что это за бред, Полина?
– Теперь понимаешь, почему я не хотела тебе ничего рассказывать? – круто разворачивается ко мне, кривя губы в болезненной улыбке. – Разве такой, как ты понять?
– Я просто… – подхожу ближе, тщательно фильтруя слова. – То есть… ты хочешь сказать, что кто-то втянул тебя в какую-то безумную игру, где ты должна была выполнять чьи-то безумные команды?
– Выполнять задания – так это называется. Проболтаешься кому-нибудь, нажалуешься, сдашься, откажешься играть, сбежишь – поплатишься за это. Пройдёшь всё до конца – тебя оставят в покое и выполнят одно желание, любое, включая денежное. Игра тайная. Никто кроме организаторов и тех, кто её проходит о ней не знает. Да и знать не должен, это тайна. И как я уже сказала: развяжешь язык – тебе конец.
И тут я к своему ужасу понимаю, что в её голосе нет и капли иронии, насмешки или чего-то такого, что мне бы сейчас очень хотелось услышать. Моя сестра предельно серьёзна!
Вот же чёрт…
– Так. Подожди, – напрягаю извилины, хмуро глядя в её расслабленное лицо. – И… как давно…
– Месяц, – перебивает. – Мои пять туров длились месяц.
– И ты всё это время молчала?
– А должна была тебе, что ли сказать?
– Тогда почему сейчас сказала?
– Потому что всё уже закончилось!
– То есть теперь можно? – Трясу головой. Не хочу в это верить. Вспоминаю, как две недели назад отец забирал Полину из отделения полиции, и всеми силами избавляюсь от мысли, что те удары, которые она получила от папы, были получены из-за участия в какой-то там сумасшедшей игре.
– Кто… кто… – Слова не подбираются.
– Не могу сказать.
– Так ты знаешь?!
– Нет, то есть… да. И да, и нет. Блин, Лиза, всё сложно!
– Ага… – начинаю говорить сама с собой, делаю круг вокруг стола и вновь замираю напротив Полины. – Я правильно понимаю, что изнасилование было частью игры?
Лицо Полины заливает краска; не стыда – ярости и чего-то ещё… понять не могу чего именно.
– Так ты согласилась на это?! – кричу. Поверить не могу! Готова рвать на себе волосы. Готова рвать волосы на голове этой дуры! – Так тебя не насиловали?! Полина!
– Я не хотела, – отвечает подавленно и отворачивается к окну. – Но уже было поздно, когда я начала сопротивляться и кричать, чтобы он отвалил от меня.
– КТО?!
– Не знаю я! Не видела его! Темно было! Просто… какой-то парень, которого выбрал куратор.
– Куратор… – киваю, будто понимаю хоть что-то. – Ты участвовала в какой-то нездоровой игре, выполняла задания, и даже позволила какому-то подонку лишить тебя девственности, а кто-то в конец отшибленный при всём при этом курировал тебя?
– Да, – отвечает, как ни в чём не бывало.
– Кто он?
– Не могу сказать.
– Почему не можешь? После всего, что уже сказала?
– Ты можешь знать про игру, но не про её руководителей и судей.
– Подожди, – с силой массирую висок, – если больше никто не знает про эту игру, получается… тебя изна… с тобой… это сделал один из судей?
Молчит.
– Кто был этим твоим куратором? Полина!
– Да ты заколебала! Ты мне в мамочки записалась, или что? Я не могу сказать, не доходит?!
– Да почему?!
– Потому что я не такая дура, чтобы сдавать человека, который может уничтожить мою жизнь одним щелчком пальцев!
– Да о чём ты говоришь?! Кто на это способен? – Вновь останавливаю её на выходе из кухни.
– Отойди. Мне нужно накраситься.
– Полина, мы не договорили.
Закатывает глаза:
– Да не о чем больше.
– Ладно, – мрачно усмехаюсь, – а что если я прямо сейчас пойду к директору школы и расскажу ему обо всём, что происходит за его спиной?
– Ты не сделаешь этого.
Иду по её пятам в спальную:
– Почему не сделаю? Очень даже сделаю!
Полина опускается на стул перед зеркалом, хватает тушь и принимается красить ресницы.
– Ответь мне, – выхватываю тушь у неё из рук и слушаю недовольное рычание. – Что значит «сдашь и тебе конец»?
– А то! – вопит на всю комнату. – У них есть компромат на каждую птичку, ясно?! И пока я не закончу эту сраную школу, не позволю, чтобы его обнародовали, поняла?! Я лучше с собой покончу, чем перед всеми опозорюсь!
Забирает у меня тушь и возвращается к подкрашиванию ресниц, пока я стою столбом и тупым взглядом смотрю на её отражение.
– Какими были первые четыре испытания? – спрашиваю практически беззвучно.
– Этот вопрос тоже под запретом.
– А какие не под запретом?
– Больше я тебе ничего не скажу, – хватает чёрные тени и превращает себя в панду.
– А как же желание? – хмурюсь, качаю головой. – Загадала уже?
– Нет ещё.
– И тебе… тебе плевать, что стало ценой для него?
Смотрит на меня через зеркало:
– Теперь-то что? Что было, то было.
– Вот так просто?
– Да, Лиза. А теперь отвали, ладно? – Поднимается со стула, забрасывает на плечи рюкзак и идёт к двери.
– Ты что-то не договариваешь! – восклицаю ей вдогонку. – Я же вижу!
Останавливается, вздыхает, и бросает на меня безутешный взгляд:
– Я видела.
– Что ты видела? – подступаю ближе.
– Это, – Полина кивает на тумбочку у моей кровати, и я далеко не сразу понимаю, о чём речь. – Твой пригласительный. Поэтому я и рассказала тебе об игре.
– Какой ещё… – подбираю с тумбочки единственное, что может подходить под это определение и протягиваю Полине маленькую открытку с изображением колибри в клетке. – Ты об этом?
– Да, – смотрит на неё с отвращением. – Это твой пригласительный. Ты следующая, Лиза. – И в этот раз её голос ломается, а в уголках глаз скапливаются слёзы. – Не возвращайся в школу, – слышу, как пытается контролировать дрожащий голос. – Просто не возвращайся в эту долбаную школу!
Это слишком.
Я в ступоре. Меня замкнуло. Не знаю, что сказать.
– Ну! Чего молчишь?! – подаётся вперёд. – Просто скажи, что не вернёшься в школу! Они найдут тебя! К тебе приставят куратора, Лиза! Тебе не избежать этого! Никто ещё не избежал!
– Что… что насчёт компромата? – не знаю, почему спрашиваю об этом, потому как всё ещё не верю в происходящее.
Полина тяжело сглатывает, кусает губу и с горечью выдаёт:
– Если они вручили тебе пригласительный… компромат на тебя уже готов.
– Девочки! Я дома! – щелчок входной двери, как молотком по голове ударяет, и я сминаю в руке кусок картонки с изображением клетки, будто на нём одном всю злость сорвать пытаюсь.
– Просто не приходи в школу, – шепчет Полина умоляюще, натягивает на лицо улыбку и выходит к маме в коридор. – Привет. И пока.
– Уже в школу?
– Да.
– Что с глазами? Ты плакала?
– Да. Лиза сожрала мой йогурт. Как тётя Алла?
– Как обычно. Никак, – вздыхает.
Слышу, как мама ворчит что-то насчёт яркого макияжа, и вот-вот ожидаю увидеть дыру, которую сверлю взглядом в стене, но она почему-то не появляется.
– Ма-а-а-м? – И слышу себя будто со стороны. – А когда мне в школу можно возвращаться?
– Через две недели, – голос мамы звучит удивленно, и её высокая фигура появляется в дверях. – Мы только вчера это обсуждали. Забыла? – беззаботно усмехается и резко напрягается в лице, когда я перевожу на неё задумчиво-решительный взгляд. Рассматриваю тоненькие морщинки в уголках серых, таких же, как у меня, глаз, наспех собранные в пучок светлые, как у меня волосы, и вчерашний макияж после их, наверняка, дорассветных посиделок за бутылочкой вина с тётей Аллой.
– Тебе плохо? – спохватывается, бросая взгляд на шкаф, где стоят мои лекарства. – Лиза? У тебя вчера температура была…
– Уже нет. Ты же знаешь, для меня это норма.
– Лиза…
– Всё хорошо, – вру нагло и натыкаюсь взглядом на Полину стоящую за спиной мамы и отчаянно качающую головой. – Просто… просто решила, что хочу пойти в школу раньше, мам.
– Раньше? – хмурится. – Насколько раньше? Надо обсудить это с папой, детка. Согласовать с врачом и директором школы, поэтому…
– Я иду в школу сегодня, мама, – перевожу на неё твёрдый взгляд, слушая, как по коридору уносится Полина и хлопает за собой входной дверью. – И надеюсь, ты не будешь против единственного решения, которое я хочу принять сама за последний год?
Мама растеряна. Всплескивает руками и, не понимая качает головой:
– Но… Лиза, что за срочность?
– Ничего особенного, – отмахиваюсь, шагая к шкафу за одеждой. – Хочу найти кое-кого.
– И кого же? Звучит как-то странно, если честно.
– Кое-кого, мам, не бери в голову. Просто Полина не помнит кое-кого очень важного. И я хочу помочь ей его найти.
Мама опускается на мою кровать и смотрит, не скрывая подозрения:
– Ты ничего не хочешь мне рассказать? Между вами с Полиной что-то произошло? Вы поссорились?
Достаю с нижней полки старый джинсовый рюкзак и долго смотрю на нашивку улыбающегося смайлика; хочется вывернуть ему рот в обратную сторону.
– Лиза…
– Всё хорошо, мам, я всего лишь возвращаюсь в школу, – улыбаюсь ей также фальшиво, как этот тупой смайлик на рюкзаке. – Мне просто надоело сидеть в клетке.
Глава 4
– Нина Викторовна, эм-м… вы… вы уверены, что это хорошая идея?
Мама рассеянно смотрит на меня, затем на Антона Павловича – директора школы, затем снова на меня, негромко прочищает горло и напускает на лицо немного больше уверенности.
– Я… – смотрит в вечно выпученные глаза Антошки, как его вся школа за спиной называет и говорит твёрдо: – Это решение Лизы. Мы с отцом его одобряем, как и доктор. Так что не нахожу причин тому, почему моя дочь не может вернуться к учёбе на две недели раньше запланированного, раз уж она этого хочет.
Антон Павлович продолжает щёлкать шариковой ручкой, выпячивает губы и смотрит на архивный шкаф с видом глубокомыслящего человека. А я рассматриваю всё те же жёлтые вертикальные жалюзи, горшки с цветами на подоконнике, всё тот же стол в форме буквы «С», рельефные обои в тонкую полоску и кажется, будто только вчера покидала стены этого кабинета, школьные коридоры, прощалась с одноклассниками…
Прощалась – как громко сказано. Так громко, что руки потеют, стоит подумать о скорой встрече с ними, а по спине холодок крадётся.
Глубоко вдыхаю и смотрю на директора. Даже костюм на Антошке всё тот же: твидовый, тёмно-коричневый, в большую клетку.
Скребёт кончиком ручки лысеющую макушку и наконец, заключает:
– Что ж, раз так, не вижу никаких проблем, чтобы продолжить обучение Лизы в школьном учреждении с этого дня. – Опускает руки на стол и наклоняется ближе к маме. – Однако вы должны понимать, Нина Викторовна, что со своей стороны я и поставленные в известность преподаватели сделаем всё возможное, чтобы сохранить конфиденциальность информации, это ваше право, и школа чтит желание Лизы оставить всё в тайне, но всё же, я не могу дать стопроцентной гарантии, что утечки не произойдёт. Это школа, поймите, дети слишком любознательны, а иногда слишком упёрты в желании докопаться до истины, даже если эта истина их не касается. Поэтому…
– Антон Павлович, – перебивает мама, – мы всё понимаем. Лично я не вижу в этом никакой проблемы, но Лиза… просто она так решила.
Директор откидывается на спинку старого кожаного кресла и смотрит на меня:
– Да, но позвольте полюбопытствовать. Спрошу прямо: Лиза, ты боишься насмешек со стороны одноклассников? Если это так, то хочу тебя заверить…
– Нет. Я не боюсь, – и это всё, что я хотела сказать.
Директор поджимает губы:
– Тогда… тогда в чём же причина? Даже твои друзья не знают, я прав? У тебя же есть в школе друзья?
– Я просто считаю, что им не нужно об этом знать.
Смотрю на маму, на воспалённые, после бессонной ночи у тёти Аллы, глаза и чувствую вину, что из-за меня она теперь точно не выспится.
– Антон Павлович, я и мой муж неоднократно говорили с Лизой на эту тему, поверьте. Но мы уважаем решение нашей дочери оставить всё в тайне, поэтому прошу вас отнестись с пониманием и всего лишь пресекать разглашение информации. К тому же, это выпускной класс, вам не придётся хранить тайну моей дочери слишком долго.
Ещё минут двадцать ушло на напоминание школьных правил, на уточнение предметов, которые были у меня во время домашнего обучения, хоть и длилось оно всего несколько месяцев, а также на просвещение о том, что в большинстве школьных кабинетов заменили мебель и переклеили обои, так что я должна быть предельно аккуратна в обращении со школьным имуществом.
И вот я осталась одна с практически пустым рюкзаком за спиной, посреди мрачного школьного коридора с выкрашенными в больнично-голубой стенами и выключенным в целях экономии освещением.
Мама поцеловала меня раз десять и умчалась домой готовить отцу завтрак, обед и ужин, чтобы, так и не выспавшись добросовестно отправиться на работу, с которой ей также помогла тётя Алла. А точнее – её муж, который является владельцем крупной компании, занимающейся застройкой большей части черноморского побережья гостиницами и отелями для отдыхающих.
Мой отец работает в порту и руководит разгрузкой мелких торговых суден. Уже лет пять, как руководит и вроде как ожидает повышения.
Зачем вообще сейчас об этом рассказываю?.. Всё просто – всего лишь пытаюсь оттянуть момент, когда опущу вот эту ручку класса русской литературы и предстану перед 11«Б», тем самым, который в последний раз видела больше года назад.
Знала, что вернуться в школу будет сложно. Но даже не предполагала, что настолько, да ещё и в таких обстоятельствах. После того, что случилось с Полиной, после того, что узнала от неё утром, после того, как сестра умоляла меня не возвращаться в школу.
«Они найдут тебя! К тебе приставят куратора, Лиза! Тебе не избежать этого! Никто ещё не избежал»!
Да что же это за игра такая?.. Какой ненормальный её придумал? И главный вопрос – для чего?! Это же… безумие какое-то. Издевательство над людьми, над их психикой. В голове не укладывается! И главный безумец находится где-то здесь – в одном из классов. Как и скорее всего тот, кто изнасиловал мою сестру, будучи уверенным, что никто и никогда об этом не узнает. Но я знаю. А я – уже единица.
«Надеюсь, ты знаешь что делаешь, милая», – сказала мне мама напоследок.
– Надеюсь, – шепчу себе под нос и открываю дверь класса.
Знаете, как это бывает? Когда было шумно, оживлённо, и тут бац – тишина. Тугая, напряжённая. И ты понимаешь, что стал ей причиной. Эпицентром события, фигурой приковавшей взгляды всех до единого, даже учителя – Марии Петровны, глаза которой едва на лоб не полезли при виде меня на пороге её кабинета.
Стою, как в землю вкопанная. Блуждаю взглядом по застывшим лицам одноклассников, потом обливаюсь и пытаюсь сглотнуть ком застрявший горле, чтобы пропихнуть в лёгкие хоть немного кислорода. Руки дрожат так сильно, что приходится спрятать их в карманах толстовки, голова идёт кругом, в глазах плывёт. Адреналин, испуг, паника?
Боже…
«В чём дело, Лиза? Ты же готова была. Маму, отца, директора заверила, что готова! Чего мнешься, стоишь? Давай, сделай хоть что-нибудь, чтобы не выглядеть законченной идиоткой.»
– Лиза? – Спасибо тебе, Мария Петровна, что сказала хоть что-то. – Но… разве ты не через две недели должна была к нам вернуться? – Выглядит крайне удивлённо, пожимает плечами и обводит растерянным взглядом учеников, будто у них есть ответ на этот вопрос.
– Я… – Боже, что за жуткий писк, а не голос? – Я уже… вернулась. Раньше. Эм-м… так получилось.
Напряжённая тишина сменятся шумком пробежавшимся по классу и дышать становится немного легче. Но среди моих одноклассников по-прежнему нет ни одного человека, кто смотрел бы куда-либо ещё, кроме меня и только из-за этого ногти всё больнее и больнее въедаются в кожу, а суставы стонут от боли в сжатых кулаках.
– Багрянова вернулась! – не знаю кому принадлежал этот возглас.
– Что ж… – Мария Петровна, наконец, смиряется с моим визитом, хоть и выглядит обескураженно, указывает на пустую парту в конце класса и, глядя поверх прямоугольных очков с толстенными стёклами, вроде как даже с сожалением сообщает, что это единственное свободное место.
Опускаю голову и плетусь по проходу между рядами, акцентируя всё внимание на ногах, которые слишком сильно вибрируют и могут отказать в любую секунду. Бросаю рюкзак на пол, опускаюсь на один из пустых стульев и тихонечко выдыхаю.
Парта у окна, в крайнем правом ряду. Хорошая парта, и в правду новая, столешница прям блестит и она – всё, куда я могу смотреть.
– Заграничная вернулась…
– Припёрласьблин…
– У неё с башкой проблемы…
– Слышала, она в психушке была…
– Дура, что ли? Психи в школах не учатся.
– А ты тогда кто? Исключение?
Смех.
– Тихо всем! – Мария Петровна никогда не владела достаточным авторитетом, чтобы все послушались её с первой попытки.
– ТИХО ВСЕМ! —Попытка номер два увенчалась успехом. – Лиза, у тебя есть учебник?
– Я… – гляжу исподлобья, – я их ещё не получила.
– Хорошо. Кто-нибудь, поделитесь с Лизой учебником и продолжим урок!
И тишина. Как предсказуемо.
Поднимаю голову и набираюсь смелости, чтобы оглядеть своих одноклассников. Некоторые всё ещё таращатся в мою сторону, у некоторых интерес пропал, некоторые продолжают шептаться и посмеиваться – в основном девчонки; слышу, как обсуждают мои вьющиеся волосы, будто год назад они были идеально прямыми.
– Кто-нибудь, поделитесь с Лизой учебником!
– А вдруг она заразная?
Смех.
– ТИХО!
– Держи, – учебник по русской литературе падает передо мной на парту, и я встречаюсь удивлённым взглядом с девушкой, что стоит рядом и смотрит на меня холодными голубыми глазами. Чёрные волосы Вероники собраны в высокий конский хвост, и каждый раз удивляют своим здоровым блеском. Узкие джинсы-дудочки и шелковая рубашка глубокого синего цвета удивительно гармонично сочетается с бронзовым загаром. Если честно, вообще не представляю, в какой одежде Светлакова может выглядеть плохо. Она идеальна во всём. Идеальная внешность, идеальная одежда, идеальное положение, идеальная семья, идеальное будущее. Пример для подражания всех девчонок в школе. Вероника Светлакова – ледяная королева, в кругу которой хочет находиться каждый.
Я никогда не хотела.
В отличие от моей младшей сестры.
Хмыкает застывшей мне и приподнимает уголок губ в позабавленной улыбке:
– Пожалуйста.
Провожаю её взглядом до тех пор, пока не возвращается на своё место в центральном ряду за третьей партой и, наконец, беру себя в руки, смотрю на учебник и открываю на странице, которую называет Мария Петровна.
«Русская литература начала XX века», – читаю заголовок и на этом заканчиваю. Смотрю на рисунок выведенный от руки на всю страницу обычной шариковой ручкой с синими чернилами – не особо аккуратная клетка с прутьями, на дне которой валяется явно дохлая птица.
И словно током ударяет. Кожа покрывается мурашками. Так резко поднимаю на Светлакову глаза, что с пару секунд вообще ничего не вижу – сплошная тьма, которая очень медленно приобретает очертания человеческого лица с двумя голубыми глазами и загадочно-садистской улыбочкой растянутой на алых губах.
– Яроцкого опять нет? – проплывает где-то далеко голос Марии Петровны. – Исключения добивается? Что ж, я поговорю с вашим классным руководителем по этому поводу.
– Да дрыхнет он, как всегда! – смешок кого-то слышится следом, в то время пока я и Вероника, по всей видимости, играем в гляделки: я не моргаю, и она не думает. Нет – эта стерва забавляется, кайфует от своей мнимой власти.
И явно веселится.
Первая разрывает контакт глазами, усмехается, перебрасывает «конский» хвост за спину и якобы углубляется в чтение.
Захлопываю книгу и со скрипом отодвигаю стул.
– Лиза? В чём дело?
– Мне… мне надо выйти, – не дождавшись разрешения, на автомате иду к двери.
Слышу голос Марии Петровны и не понимаю ни слова.
Слышу глумливые смешки, долетающие в спину, и понимаю всё:
– У Багряновой припадок.
– Сейчас пена изо рта пойдёт.
– За границу опять сваливает, отвечаю!
– Вы идиоты все, или что? Что она вам сделала? – Не придаю значения этому женскому голосу.
Толкаю дверь и сходу на кого-то налетаю. На кого-то высокого и крепкого и очень стойкого, раз отпружиниваю от него как резиновый мячик и ударяюсь задом о выкрашенный в коричневый пол. Бо-о-ольно ударяюсь и тихонечко стону себе под нос.
Хор из смеха тут же сокрушает голову, и в этот момент волей-неволей задумываюсь над тем, почему они все меня ненавидят? Что я им сделала? Когда и как дорогу перешла?
Они самые. Всё те же лица, какими запомнила их. Слегка повзрослевшие, но всё те же – мои одноклассники, с которыми прежде никогда проблем не было. Я всегда была в нейтральной зоне, на меня внимания-то по большей части не обращали, так что же изменилось? За что они меня возненавидели? Всего лишь за моё отсутствие?
– Лиза, всё в порядке?
Отмахиваюсь от Марии Петровны, потому что встречаюсь взглядом с Ним.
Максим Яроций – вот на кого я налетела.
Вот из-за кого всё ещё сижу на полу, как последняя идиотка, и пытаюсь вспомнить, что такое двигаться.
Его взгляд приковывает, не отпускает. Словно гвоздями к земле прибивает, запрещая сходить с места, пока не разрешит – так он смотрит. Холодность и жестокость искорками тока плещутся в тёмных зелёных глазах. И что-то ещё, что похуже всего этого, что-то похожее на… презрение.