- -
- 100%
- +
Глава 1
Пролог.
Может показаться, что село Зашибенск – выдумка. Ан, нет, дорогой читатель. Село существует. И открыто оно для всех, кто рискнет заглянуть за рамки обыденного и убедиться, что время здесь стоит, как скорбный гаишник, которому нечего взять. Местность настолько пропитана оригинальностью, что тронувшая реальность не успевает разъехаться с абсурдом на перекрестке возле Дома культуры. И все. Понеслось...
На месте силикатного завода, разнесенного по кирпичику лет двадцать назад, функционировал заводик «С огоньком», производящий отопительные брикеты. И Зашибенцы привычно переквалифицировались воровать опилки и сливали клей. Культуру здесь не облагораживали давно. Так давно, что она превратилась в фигуру речи, которой не злобно ругались ценители эстетичной лексики. Народ жил… Народ переключился на застолья - единственное искусство, которое никогда не умирало, переходя из поколения в поколение вместе с язвой желудка.
Как спросите вы в такой унылой местности могла произойти столь невероятная история? А просто, отвечу я вам, все дело в человеке-трубе ( в прямом и переносном смысле) и его непробиваемой, как многовековой засор, харизме. И так…
Картина 1. Сантехнический перформанс
Дрозд умолк. Никто не отозвался на его весенний призыв. Взъерошившись, он перепрыгнул с ветки на ветку и заглянул в стрельчатое окно Дома культуры. Любопытствующее око приметило женщину, стремительно шагающую к окну. С негодованием, присущим обманутым дамам всего мира, тетка яростно захлопнула створку. Птица рванула прочь и больше не совала нос в людские дела.
Сердитую женщину звали Нина. Она была уборщицей.
— Чтоб тебя разобрало козел сраный! – Шмякнула тряпку об пол и отошла вглубь коридора, наблюдать за мужем. Завхозом ДК и по совместительству неутомимым ловеласом, продвигающим услуги и товары на любовном поприще. Захар умудрился флиртовать даже с неприметной и какой-то пыльно-воздушной, заведующей библиотекой Раисой Федоровной Казанцевой. Безнадежно замужней сорокапятилетней дамой, лишенной каких бы то ни было выдающихся черт еще при рождении. Среди жителей Зашибенска, Захар Казимирович слыл человеком услужливым и увертливым, точно его любимый инструмент отвертка. И функционировал он так же. Главное – чтобы рядом была подходящая Галька, упф, прости читатель, – «гайка». Но гайки, как известно, срывают резьбу, и тогда механизм летит к чертям. Захар Каземирович за свою жизнь сорвал столько резьб, что вокруг него создалось целая зона технологической катастрофы, которую по ошибке принимали за его личное обаяние.
Завхоз обернулся на агрессивный звук и послал воздушный поцелуй, приветливо махнув кисточкой, рассыпавшей по нежной траве красные капли. Он красил. Обновлял сердечко на двери сортира. Ободок оконца освежился, будто впитал давно забытыми впечатлениями. Когда влюбленный Захар, подарил строптивой Нине творение, вырезав перочинным ножиком под сердцем косо и криво: Захар+Нина = любовь навек. Теперь же оно напоминало Нине не о любви, а о том, что самые прочные брачные узы со временем требуют «реставрации», которую некоторые начинают с дверей уборной, а не со своей совести. Уборщица вздохнула, жизнь, все тот же сортир, в котором сначала пишут имена, а потом малюют поверх, делая вид, что ничего не случилось.
— Нина, собраться обслуживающему персоналу интеллектуальных систем. И чтоб ни один у меня не слился. Как слышно? Прием!
— Лучше бы принимал, – обронила техничка и загремела ведром. – Вас слышно, Герман Архипович. Прием.
— Скоро только блохи скачут, – буркнула уборщица и, подхватив инструментарий, пошла предупреждать сотрудников.
Завернув за угол, наскочила на заведующего домом культуры, Дрозда Германа Архипович, горделиво стоящего возле горящей, как тысяча свечей, табличка WC. Наведение яркости дорого далось руководителю. Заготовка двух сияющих табличек с вензелями и витиеватыми надписями сожрала, скудный бюджет дома культуры за месяц. Такая мелочь при всей масштабности нарождающихся планов Дрозда не смутила. Его кипучая деятельность по восстановлению культурно-эстетического слоя началась с возрождения…туалета. Да-да, именно того места, которое в любом обветшалом культурном фонде является, по мнению Германа Архиповича, не просто точкой оправления, а гигиеной новой эры. Вдохновленный идеей модернизации по иностранным лекалам, Дрозд слил годовой бюджет в унитаз. Буквально. Импортный, с подсветкой и музыкой, от которой щемило душу. Толчок прибыл в Зашибенск в специальной упаковке, с пометкой «Хрупкое». Санфаянс вызвал фурор среди сельчан, которые не могли понять, за какие заслуги их родной ДК удостоился «хлипкого» японского трона.
Главный культурный деятель Зашибенска не слился с новой системой управления в сфере ЖК, где все стало через то место, на котором сидят на унитазе. В довершение, в целях усовершенствования и оптимизации качественных услуг населению, контору УК перевели в Карапупинск. Восемьдесят километров проселочной дороги за разводным ключом, Герман Архипович вынести не смог. Но кадры в Министерстве ценят, особенно если там засел товарищ детских игр. И однажды отрезвев, бывший инженер канализационных систем понял, что он заведующий Домом Культуры. И вот…
— Наша задача — модернизация культурных фитингов, вещал Дрозд на первом своем трезвом совещании. — Чтоб не в темную дырку сливалось, а уходило в светлое будущее через хромированный патрубок. Наша цель — ввести в эксплуатацию такое гигиеническое устройство, которое зажжёт наш культурный очаг. Чтобы эт самое…из искры — в пламя!
Сотрудники впечатлялись тезисом. Особенно — Диана Андреевна Ромашкина, двадцатипятилетняя заведующая музеем. Девушка с чуткой душой и не менее чувствительным обонянием.
— Какой-то фекальный ренессанс, — мятежно фыркнула она в начальственную физиономию.
Дрозд проглотил мнение, но решил устроить тотальную проверку музейного фонда на предмет засорённости исторических сетей.
— Чего так разорались спозаранку? – Возмутилась Нина, хмуро оглядывая Дрозда. – Вас уже услышали. Все.
— Личная ответственность перед коллективной заинтересованностью, это и только то, промоет канализацию просвещения! – провозгласил Дрозд и с чувством выдохнул в рукав белой рубашки, будто занюхивая выпитый стакан. Мысленно осушив тару и почти ощутив в ладони приятный холодок стекла, он со смаком причмокнул и нежно вытер рукавом знак места опорожнения.
— Кр-расота какая! Ляпота… Едрит колорит. Теперь любой дурак поймет, куда цивилизация должна отводить продукты эт самой… жизнедеятельности.
Наклонив большую, круглую голову на одну сторону, потом перекатив на другую, залюбовался на первое свое трезвое творение в Доме культуры. И, скрестив руки на груди, отступил назад, налетев на строительное ведро. Оно содержало какую-то подозрительную жидкость, напоминавшую не вставший намертво цементный раствор.
— Эт чё, Нин? Новое искусство? Ромашкина что ль художества замыслила?
— Строители оставили. Цемент, кажись. Развели так и бросили.
Лоб у Германа Архиповича подёрнулся морщинами, будто в это самое ведро кинули камень. Он присел на корточки, зачерпнул пальцем раствор и внимательно оглядел, потом поднес к носу. Ноздри затрепетали. Не довольствуясь малым, он сунул палец в рот. Причмокнул.
— Ммм… М-пятьсот. Высшей пробы. А воды перелили. Таким только щели заливать, а для кладки слабоват. Едрит налево! Культуру наводим, а раствор, жидкий. Это целая наука консистенцию соблюсти.
Герман Архипович поднялся и обстоятельно вытер палец о штаны. Он смотрел на ведро с таким выражением, будто в жиже сконцентрировалась вся его прошлая жизнь, густая, тягучая, до краев наполненная трубами и разводками, фитингами и сливами. Засучив рукава, заведующий сплюнул на ладони и, крякнув, сместил ведро в угол.
— Пффф… Никому не трогать. – Выпрямился он. — Согласно акту Жэ от 1 апреля «О хозяйственной деятельности в условиях санкционного кризиса», это — стратегический материал. Уровень сточных вод знаешь какой высокий? А без фундамента эт самое… поплывет культура. На армированной базе возводить надо, поняла?
- Поняла…Приняла. Строили, строили и достроились… цемент вместо музыки. Фитинги вместо танцев.
Картина 2. Интеллектуальная прочистка
Библиотека дома культуры Зашибенска была местом тихим и убогим. Среди книжного забвения копошилась взмыленная Раиса Федоровна Казанцева. Окутанная переливчатой пылью, будто над ней сконцентрировались частички душ писателей. Однажды читатель принял ее за гардину. Но Раиса Федоровна не обиделась, а чихнула. Потом абонент клялся, что на него вылетел целый абзац из Толстого.
Стопка книг, постанывая, проследовала к стеллажу. И там медленно стала оседать. Из-за пачки корешков показалось красное, все в испарине со съехавшими набекрень роговыми очками, лицо Казанцевой. Утомленный лик, обреченный влачить интеллектуальное существование среди серости и невежества. Всхлипнула дверь, пропуская швабру. За ней всунулась Нина и замерла на пороге, обозревая немыслимый погром.
— Ах ты, божечки! Теперь за вас взялся. Не человек — труба, скоро все в нее вылетим.
— Ой, Нина, — уронила на пол багаж знаний Раиса Федоровна. – Трассы прокладывает. Энергия, говорит, идет по пути наименьшего сопротивления. И задача инженера проложить магистраль так, чтобы путь совпал с эффективностью. Через библиотеку, Нина!
— Дааа…, – сочувственно отозвалась техничка, – без году неделя, а гонору на века. Опять орет Трубадур.
— «Какая-то как бы идея воцарялась в уме его – и уже на всю жизнь и на веки веков». – Горько улыбнулась библиотекарь. – Да, слышала. Снова прочистка интеллектуальных каналов?
— А шут его знает, что там опять черти накрутили. И инстрУмент не забудьте, – выставила вперед швабру.
— Куда без него, когда инструментарий мерило интеллекта, – тяжело вздохнула Раиса Федоровна и направилась к стеллажам. Клубясь и переливаясь, за ней устремилась пыль, радужным облачком осев на ближайшей полке. Библиотекарь провела пальцами по разноцветным корешкам, как по клавишам. Осторожно извлекла зеленый томик. Раскрыла и, нацепив на нос очки, углубилась в чтение. Нина привыкла к скоропостижному уходу Раисы Федоровны в эпистолярную реальность, потому молча сдула со стола крошки и тихо удалилась.
В библиотеку Герман Архипович заглядывал исключительно по нужде. В батареях воду слить или ввернуть лампочку. Книжный дух вызывал у него спертость сознания. В голове жужжало и щелкало. В глазах мотались серые тени, которые будто вынуждали заведующего, убраться от греха подальше. Только однажды он задержался в библиотеке надолго. В тот день лило во все пределы. В безысходной борьбе с протекающей крышей, Раиса Федоровна накрыла книги картоном и тихо плакала. Как из-под земли явился Герман Архипович, волоча стремянку.
— Чаво эт самое…сырость развела. Слезы не мастика, не замажешь. — Сказал и полез к протечке. Минут десять под потолком стучало, пыхтело и гундело.
Раиса Федоровна молча подавала инструмент, четко осознавая свою роль: подносящей патроны, когда мужик при деле.
Сверху Дрозд спустился донельзя изгвазданный и мокрый. Вытер ладони о штаны и пропыхтел:
- Бумага намокнет и кранты. А детишкам к источнику приникать. Набираться классики. Эт же герметик образования.
Ошарашенная Казанцева кивнула и протянула салфетку. Но Герман Архипович не взял и затопал к выходу, прихватив стремянку.
Зато в музей Дрозд захаживал с удовольствием. Там ему и дышалось, и слышалось легко.
Судя по крикам Дианы Андреевны из музея, заведующий опередил уборщицу. Та, даже подслушивать не стала, зная причину переполоха и повернула назад. Настал и твой черед, читатель, перенестись на музейное поле брани. Но сначала, следует отметить энтузиазм Ромашкиной, с которым она обустроила свое детище. Затхлостью в музее не пахло. Сквозило прекрасным. Диана Андреевна приукрасила облезлую действительность воздушно-авангардными шторами. На стенах развесила стенды с ретрофотографиями окрестностей Зашибеньска и его счастливых обитателей с лопатами возле навозных куч, на тракторах и танцах… на всем ударном, что представляло советскую жизнедеятельность. Возле снимков глаза у Дрозда заволакивала ностальгическая пелена и он благоговейно сопел. Душа у Германа Архиповича была старой закалки. Но вид дореволюционной мебели в музее вызывал пролетарские всхрапы и глаза наливались жаждой отъема. Однако его рейдерские захваты неминуемо нарвались на твердый и решительный отпор от Ромашкиной. И теперь, хранительница ценностей цеплялась за спинку стула:
— Семнадцатый век! Графов Финдуриных. Не дам!
— Пережитки барские! – Тягал Герман Архипович, антиквариат за ножку. – Засор! Застой! Забитость стратегических истоков!
— Культурная ценность! Достоя… Ай…! йе…, рарите-е-ет…, – стонала девушка, с упорством бультерьера на приманке, мотаясь за реликвией.
— А ну, отдай барахло! – Дрозд дернул музейное сокровище так, что стул скорбно затрещал.
— Аааа…!!!! Вандаааал! Дикарь!
Варвар выпустил добычу и запрыгал, схватившись за уши:
— Ай! Чтоб тебе фитинг в затылок! Оглушила зараза.
Смещенный баланс отправил Диану Андреевну в полет. Держась за раритет, как за внутренний стержень, так и грохнулась, прижимая к себе святыню.
— Пфф, во дурры бестолковые. Никакого проку. – Попятился заведующий к выходу.
Диана Андреевна приподнялась и села. Мятежно сдула со лба прядь волос и крепко прижала к груди историческую мебель. Глаза ее яростно сверкнули:
— Народного достояния не отнять!
Дрозд притормозил, отчего девушка пискнула и поползла в угол, таща за собой раритет.
— Устроила свалку! А разгребать, тараканам!? Самовывоз отходов, это тебе не в урну фантик бросить. Мусорная реформа с каждого спросит, по потребностям разделит. В каждый бачок по заслугам эт самое…
— Совсем свихнулись со своими контейнерами и кесками!
— Я тебе покажу, где клопы зимуют!
— У вас в голове, – поджала губы Диана Андреевна.
— На дератизацию денег не заложено. Утилизируем собственными силами. Каземирович завтра костер запалит. И это…чтобы через три минуты прибыла.
— Да чтоб вы уже приняли и нас не мучали. От бреда надо кодироваться! – Огрызнулась Ромашкина, поднимаясь и демонстративно усаживаясь на стул.
— Ишь, пигалица каверзная! – Погрозил кулаком Дрозд и к облегчению Ромашкиной, очистил помещение. Она прекрасно знала, что за Германом Архиповичем водилась слабость. В начале своей культурной карьеры Дрозд привычно напивался по сантехническим нормам. Но однажды, проснувшись не в сарае, куда его обычно отволакивал завхоз, а возле разбитого унитаза, лидер культурного фонда поклялся на общественном стояке – ни капли в рот. Даже можно сказать – назло всем.
Вконец отрезвев, заведующий тщательно вынюхивал, скрупулезно выслеживал мнимые случаи трудового пьянства. Принюхивался даже к терпким духам Дианы Андреевны. От пыли распространяемой Раисой Федоровной громко чихал и протяжно сморкался в два пальца. Утром неотступно преследовал завхоза со спины. Тот каждый раз пах новым адюльтером. Дрозд кривился, но сносил. Однажды, правда, он почуял что-то неладное. Повеяло чем-то привычным и родным. Таким, что на мгновение покоробило заведующего, но секундная неуверенность в грехопадении Зинаиды Марковны, сменилась убежденностью в невиновности жены. Ревнивцы, люди с хорошим воображением. И потому, Герман Архипович был счастлив в браке.
Картина 3. Золотоносный ерш
К клозету прибывали по одному, как лазутчики в тыл врага. Первым обозначилась подтянутая фигура завхоза. Он бодро приблизился и молодцевато козырнул:
— По вашему приказанию прибыл!
Дрозд внимательно осмотрел вытянувшегося во фрунт Захара Казимировича. Привередливо обнюхал и въедливо поинтересовался:
— Где инстрУмент?
— Эээ… стало быть…как-то…, – смутился хозяйственник, – дамы-с.
— Исполнять! Во всеоружии чтоб!
— Сделаем, – козырнул завхоз и, круто развернувшись, налетел на Диану Андреевну, выбив из ее рук какой-то журнал.
— Опять марш-бросок, да, Захар Казимирович? – Насмешливо поинтересовалась та.
— Зато форма у меня, всегда и со всеми, во, – игриво оповестил хозмен и выставил вперед большой палец и сладострастно причмокнул. В ответ Диана Андреевна фыркнула и демонстративно отвернулась. Все эти ничтожные подкаты неуемного завхоза были ей давно знакомы.
– То, что вы, Диана Андреевна на острие, эт хорошо. Это прилично даже. Но учтите, на инстрУмент денег нет и не заложено! Бряцайте на чем есть!
– Что? О чем вы?
— А вот, – Дрозд ткнул пальцем в журнал, – читать, что ли не умеете?
— «Авангардная музеология», – подняв журнал, озвучила Диана Андреевна и усмехнулась, — А- аа… вон оно чт-ооо,…тогда понятно.
— Все у вас, молодых, набекрень. Тычетесь тудой-сюдой. А надо в глубину, в суть проникать. Отжило старое, так в расход его по всему аналу и точка. – Обозначил принципиальную позицию Герман Архипович и перекатился с пятки на носок.
За его спиной суетился и мучился завхоз. Он не мог решить: сходить в официально не открытое или облегчиться в строительное ведро. Когда проблема подперла окончательно и серьезно, Захар Казимирович дернул собачку и пристроился. Но вдруг, откуда ни возьмись — шорох. Чу, то по стеночке двигалась Раиса Федоровна. Завхоз шустро засупонился и, поглаживая живот на уровне ширинки, принял глубокомысленный вид у емкости. Но мысль не шла, кроме одной, физиологичной до жути и, хозмен икнув, заскочил в туалет.
— Анналам, вероятно, – подходя, поправила Раиса Федоровна. — Здравствуйте.
— Доброе утро, Раиса Федоровна. – Жизнерадостно отозвалась девушка. – Тут что каналы, что анналы, все едино.
— Здравия! А что это у книжного потребителя вид бледноват? Давление в системе скакнуло или пробки вышибло?
— Ваше распоряжение выполняла.
— Правильное вы понятие имеете, Раиса Федоровна. Наша задача заложить культурную централь так, чтобы не прорвало! А вы стул не по уставу, не по санпину …
— Сдался мне ваш устав! Плевать я хотела на ваши коммунальные новшества! – Взвилась Диана Андреевна и демонстративно выплюнула жвачку в ведро с цементом. Дрозд проследил траекторию полета:
— Вы, Диана Андреевна, консистенцию нарушаете. А эт неустойка по платежным ведомостям.
— Опять, какая-то муха укусила. – Обреченно прошептала Раиса Федоровна.
— Известно какая, трезвости, – хмыкнула девушка. – Поймал градус вдохновения.
— Уяснить всем! Эт наше многоцелевое место санитарной идеологии. – Воодушевлённо затрубил Герман Архипович, указывая на дверь уборной. – Парадная нашей культуры. И показывать ее не в грязь лицом, а фасадом наружу.
— Что? – Хрюкнула Диана Андреевна и плечи ее затряслись, – это… ха-ха…это презентация хаа-ха-а.. сор…сор-тира?
Герман Архипович и глазом не моргнул. Смех Ромашкиной звучал для него комариным писком. Но, чтобы не утомить читателя высокопарной речью Дрозда перед встречей с официальными лицами, заглянем-ка мы за семейные кулисы, где творились нешуточные страсти.
Нина подергала ручку одной из трех кабинок, дверь оказалась заперта.
— Ну и сам мой. Наремонтировал и замкнул, будто золотой установил. Подумаешь заграничный, а наши привычней. Сел и человек. А тут черте что. Огонечки-васильки. – Махнула рукой и скрылась в соседней кабинке. Та была просторной, в светло-бежевом кафеле. Уборщица вытащила из кармана передника тряпку, набрала в ведро воды и уже приготовилась оттирать и без того сияющую плитку, как услышала, что в соседнюю кабинку кто-то ворвался и завозился. Нина замерла, прислушиваясь. Из-за двери доносилось сдавленное, блаженное бормотание мужа: «Золотце мое, красота-то какая неописуемая, как хорошо уфф-ф…, родная». Шепот супруга звучал интимнее, чем в их супружеской постели. Нина выронила тряпку. В глазах вспыхнули лилово-алые круги и замельтешил образ разлучницы. Сами собой пальцы Нины сжались на древке швабры и она пинком вышибла дверь. Супруга с японского унитаза смыло гневной волной.
— Нина, – забормотал он, – имей совесть, Нина.
— Я те поимею… Совесть твою! Где она? В сливном бачке? В чужой постели? А? – Неистовствовала супруга и даже заглянула в сливной бачок. Не обнаружив соперницы, принюхалась.
— Нина, это не то, что ты подумала! Тут такая эргономика, такой изгиб… не удержался.
— Я все вижу, слышу и …чую!
— Ниночка, это недоразумение! – блеял Захар Казимирович. – Меня настигла аварийная ситуация. Прорыв коммуникаций.
— Нервы мои вымотал! Все жилы мои изгадил, гад!
Тряпку кружило возле носа, а швабра, копьем целилась в живот Захара Казимировича. Он вжался в кафель, жопой чуя противный холодок в затылке. А когда древко ткнулось в тело, извиваясь, простонал:
— Ох, Ниина-аа…я же тебя однуу-уу….
— Одну…! Нет тебе прощения, кобель паршивый. – С этими словами Нина прицельно врезала крестовиной швабры под супружеские ребра и, вздернув подбородок, покинула место стычки.
В животе у изменщика ухнуло и скрутило кишки. Охнув, Захар Казимирович пристроился вновь.
Между тем с другой стороны двери творилось «торжество» разума над низменными потребностями. Причем творец вещал с таким энтузиазмом, что лицо просило кирпича, а глаза искрили таким ураганным фейерверком, что Китайцы поостереглись бы изобретать порох.
— Мы собрались ознаменовать, этот памятный день праздничным открытием…
Дверь на злобу дня распахнулась.
— Ай, гвоздь тебе в затылок!
Дрозд подпрыгнул и схватился за ушибленное. И уставился на Нину с выражением детского изумления. И даже открыл рот, чтобы произнести обиженное, но тихо закрыл его.
Прищуром Нины можно было выжечь клеймо на всех лбах неверной половины человечества. Герман Архипович выдохнул и сбился с пафоса:
— Эт самое… И чего это спрашивается…? Э? Тэ-эк … с чего начинается Родина?!
— С картинки в твоем букваре, – машинально отозвалась Раиса Федоровна.
Диана Андреевна прыснула в журнал. Нина хмыкнула:
— Снова культурный дурдом в действии.
— … с необходимого! – вспомнил Дрозд. – Того, что объединяет! Вдохновляет на подачу нравственного давления. Прокачивает пробки бескультурья. Я рекомендую ответственно отнестись к нуждам каждого потребителя!
– Принять, Герман Архипович. – Злокозненным эхом отозвалась Диана Андреевна, – маленький фуршетик по случаю.
– Уволю, Ромашкина. За дисбаланс в эстетическом слое, – прошипел Дрозд и широким жестом первооткрывателя распахнул дверь. Застигнутый врасплох Захар Казимирович подобрал штаны, схватил ершик и выскочил из кабинки, застегиваясь на ходу. Лицо завхоза сияло блаженством. Он воздел руку с ершиком, тот горел золотом. Коллектив попятился. В рядах образовалась сумятица.
– Эт че завхоз за…? Эт же несанкционированное эт самое… — Забормотал Дрозд, нервно подпрыгивая и пуча глаза так, что из маленьких и юрких они выкатились в огромные и неподвижные.
Чего? — Опустил сантехнический инструмент Захар Каземирович и уставился на него. Повертел в руках. – Ерш как ерш, а чего не так-то? Что вы так пялитесь?
Сотрудники выдохнули. Наваждение роскоши рассеялось, как очарование всей жизни. То были просто лучи солнца, озарившие туалетный предмет.
Раиса Федоровна открыла на первой попавшейся странице томик Рубцова и прочла:
— Тихая моя Родина…
— Сумасшедший город-сад. – Поддакнула Ромашкина.
… — я ничего не забыл, – закончила хранительница книг.
— Фиалкам цвесть, – хмыкнула Нина и вытащила из кармана фартука освежитель воздуха «Цветочное благоухание», распылив в сторону мужа.
— Граждане интеллектуальных систем, попрошу ослабить семейный напор! – Строго оглядел коллектив Дрозд. – Мы с заботой для нужд каждого…
— Уже можно? – Дернулся завхоз.
— …посетителя. Остальных, как сказал наш, – Герман Архипович значительно кивнул вверх и зашарил глазами по стенам, ища сиятельный образ, – замочу по всей вертикали, если эт самое… увижу. – Закончил, не обнаружив поддержки с высоты.
Завхоз икнул и затаил дыхание. Раскрытие преждевременного посещения грозило неподписанными накладными на краску. Пара-тройка лишних литров не помешала бы для завоевания расположения одной весьма меркантильной особы.
— А, некот-оо-ррым… – Противным голосом проговорила уборщица, гадко ухмыляясь в сторону мужа. — Кому внеза-аапно прр-риспиичит, куда ходить?
— Туда, куда ходили. – Отрубил Герман Архипович, кивая в сторону окна, за которым виднелось пылающее сердце, реставрированное художественным даром завхоза. – Проследи, Казимирыч, чтобы непроходимость была посетителей.
— Салют идиотизма, – закатила глаза Диана Андреевна и демонстративно скрестила руки на груди.