Армейские дни: от проводов до приказа

Глава 1

"Ох уж эти горестные проводы...!"

Итак, повестка «прилетела» — первого ноября 1968 года к 17:00 мне предстоит явиться в военкомат. При себе иметь документы, указанные в перечне. Всё, гражданская жизнь заканчивается, впереди — служба в рядах Советской армии. Мать, узнав о такой «новости», всплакнула.

Отец отнёсся к этому спокойно: «Два года-то всего...!» — сказал он, улыбаясь. — «Я прослужил в армии пять лет, шесть месяцев и тринадцать дней, из них четыре года войны». Сказать отцу в ответ мне было нечего.

Вечером, выпив по такому случаю, батя стал учить меня премудростям армейской жизни. «Первое, — говорил он мне, — ты должен запомнить, что в армии командир для тебя — батька, а старшина — матка. Сразу постарайся подружиться с ребятами, без друзей будет тяжело. Не чурайся никакой работы...». «А ты портянки-то умеешь наматывать?» — вдруг оживился отец. «Умею...» — сказал я неуверенно. Помотав портянки, повеселив домашних, я понял, что это не так-то просто. «Смотри, как надо!» — и бывалый вояка за несколько секунд ловко «запеленал» свою ногу. Став на пол, отец продемонстрировал свою работу. Портянка была намотана плотно, и казалось, что на ногу был надет носок.

Фото с отцом. Завтра 1 ноября 1968 года я ухожу в армию.

После ряда тренировок я немного освоил эту премудрость. «Вас там будут много гонять: «подъём», «отбой». Так ты, чтобы быстро одеваться и раздеваться, возьми да черенком ложки петли-то под пуговицы и разработай. Дёрнешь за ворот гимнастёрки — пуговицы все сразу и расстегнутся. И застёгивать их потом будешь гораздо быстрее». Как это всё мне впоследствии пригодилось...!

Фото с мамой.

И вот всё закрутилось. Завтра ухожу в армию. С раннего утра готовятся закуски, накрываются столы. Все что-то делают: бегают, суетятся, шумят. Чем мне заняться, не знаю, а без дела сидеть неохота. Взял в руки гармошку и стал что-то наигрывать. Сразу все оживились: «Давай, давай, наяривай», — кричат, — «да и нам будет веселее работать». Сижу, играю...

Завечерело. Стали подходить гости, рассаживаются. В деревне все свои, поэтому на проводы особо никого, кроме своих друзей, не приглашал, зная, что проводить в армию придут все: кто-то сказать «до свидания», а кто-то скажет и «прощай». Ведь за два года многое произойдёт...

За столом шум, гул, разговоры. В углу, на комоде, «скрипит» старенький проигрыватель, но его уже никто не слушает. «Да выключите вы его», — кричат, — «дайте поговорить!» Виновник торжества в центре стола. Каждый из присутствующих считает своим долгом высказать слова напутствия. «Служи там хорошенько, слушайся командиров», — поднимая рюмки, чокаясь и выпивая, наказывают старики. «Ты нам почаще пиши!» — кричат девчонки, — «сразу же вышли фотографию в форме!»

Проводы. Пришли друзья.

Просят слова отслужившие друзья: «Мы это уже прошли, не робей, это не смертельно, но запомни одно — как себя поставишь, как себя поведёшь в коллективе, так с тобой товарищи и будут обходиться. Трудно будет только вначале, потом станет легче. Просто надо всё это перетерпеть». «Сынок, ты там береги себя и возвращайся живым!» — вытирая слёзы и сморкаясь в носовые платочки, вторят им старушки.

Наконец все наговорились, высказались... Кричат: «Давай песню!» Запели — «кто в лес, кто по дрова». Не получилось. «А давайте плясать! Толя, Цыганочку! Цыганочку с выходом!» — требуют «опытные плясуны». «Неееет...!» — визжат девчонки, — «мы хотим танцевать! Поставьте Королеву красоты!» Так и не договорились. Старики остались дома. Молодёжь, благо погода позволяла, вышла на улицу. В доме играет гармошка, слышен топот ног. На улице в который уже раз ставят пластинки с популярными у молодёжи мелодиями. Танцуем... Весело, но завтра мне уезжать. Немного тоскливо... Стало смеркаться, устали... «Пошли гулять!» — предложил кто-то. Пошли. Я с девчонками впереди, парни сзади. Запели песни: «И для тебя, родная, есть почта полевая...» Кто-то, озорничая, перекраивает слова песни на свой лад, орёт: «И для тебя, салага, есть котелок и фляга...». Не обижаюсь, понимаю — шутит по-дружески, не злобно. Гуляли долго. Много пели, шутили, смеялись, то есть поднимали мне настроение. Ближе к полуночи понемногу стали расходиться: у кого-то свои дела, кому-то захотелось спать. Остались самые «стойкие». «Пойдём, пройдёмся по местам нашего детства и нашей счастливой юности», — предложил я. Никогда не думал, что они в эту ночь будут мне так дороги.

Вот моя школа, где я когда-то учился, осваивая азы различных дисциплин. Всего-то четыре года, а столько воспоминаний... Разве забудешь те уроки, которые давала нам наша учительница Алексеева Зоя Михайловна? «Нажим, а здесь — тонкая волосяная линия», — проводя уроки чистописания, говорила нам она.

А здесь, в центре деревни, мы собирались в тёплые летние дни, чтобы поиграть в лапту, городки да и просто погонять мяч. А вот и сельский клуб. О-о-о, это сейчас он стоит богом и людьми забытый. Тогда здесь кипела настоящая жизнь. Дядя Гоша Трофимов, наш киномеханик, обучил меня владению киноаппаратом «Украина» и впоследствии доверил мне самостоятельно «крутить фильмы». Посмотрев как-то фильм «Человек-амфибия», мы были потрясены увиденным. Когда зрители разошлись, мы, перемотав назад плёнку, посмотрели этот фильм ещё раз.

А танцы в клубе! Тогда ещё не было слова «дискотека», а были просто танцы. Клубная радиола играла тихо, а нам хотелось «побалдеть», хотелось громкой музыки. Благодаря моему доступу к киноаппаратуре радиолу подключали к усилителю, и тут начиналось: звук через два динамика был таким, что в клубе дрожали стены и звенели стёкла. Молодёжи было много. Приезжали ребята из соседних деревень. Прибегали в самоволку солдаты из воинских частей, расположенных в Выползове и его окрестностях. Весело было. Солдат Коля, наш завсегдатай, приезжая на своём автокране в деревню, украинским говорком спрашивал у меня: «Воука, а сегодня танцы будут?» «Будут танцы, Коля, будут», — следовал ответ. И начиналось: громкая музыка, от которой дрожали стены, веселящаяся деревенская молодёжь и наши гости.

Прошлись по берегу речки до места, где мы всегда купались. Осенняя вода была холодной. Опустив в неё руки, умыв лицо, я таким образом попрощался на два года с речкой моего детства.

Утром меня разбудил отец: «Вставай, пора!» Проснувшись, я понял, что вот и наступил «этот день». В доме уже сидел мой двоюродный брат Толя с машинкой для стрижки волос. «Ну что, призывник, садись вот сюда на табуретку!» И спустя некоторое время мои кудри уже лежали у моих ног. Посмотрев на себя в зеркало, подумал: «Ну вот и начинается моя солдатская жизнь!» Весь день тоже был каким-то сумасшедшим: забегали поговорить друзья, заходили мужики. Последние разводили «тары-бары-растабары», но по всему было видно, что им нужно было просто «поправиться».

Очень быстро прошёл этот сумасшедший день. Я был готов к отправке. Вещмешок, заботливо собранный мамой, уже давно ожидал меня. «Машина идёт!» — закричали на улице мальчишки. Все вышли на улицу.

Провожала вся деревня. Впереди ехала грузовая машина, в кузове которой лежал мой «сидор», а мы шли пешком. Парни, подвыпив, горланя песни, «рвали» меха гармошки. За мостом через речку стали прощаться. Слёзы, смех и обязательные напутствия. В кузов машины село столько народу, сколько поместилось (тогда с этим было просто). Поехали. Снова гармошка, песни, разговоры.

Как только въехали в лес, машина остановилась. «Вовушка, — сказала кто-то из женщин, — сходи, заломай берёзку!» Не понимая, что это значит, я слез с машины. «Иди, сломай маковку вон у той! Это для того, чтобы ты назад вернулся...»

Глава 2

Военкомат

У военкомата полно народу. В этой толпе мелькают бритые затылки призывников. Девчонки их окружают, и каждая из них пытается рассказать своему дружку что-то своё. Парни, собравшись кучками, покуривают. Отцы стоят поодаль, взволнованы, их тема разговора — война. Это позволяет им как-то отвлечься от происходящего. Матери, наши дорогие и милые мамы, переживают больше всех. То и дело, прикладывая платки к покрасневшим глазам, пытаются скрыть свои слёзы.

Наконец открылась дверь военкомата и офицер, перекрывая шум толпы, прокричал: «Призывники, заходите!» Бритые затылки в толпе зашевелились, и мы, перешагнув через порог, очутились в другом, совсем непривычном для нас мире под названием АРМИЯ. «Строиться!» — раздалась команда. Но толпа призывников гудела, как растревоженный улей, и, естественно, команда «строиться» повисла в воздухе. С нескольких попыток старшему лейтенанту наконец-то удалось построить нас в нечто, похожее на (опущу слово «солдатский») строй. Зрелище впечатляло. Стояла «разношёрстная» толпа: кепки, шапки-ушанки (кто-то без них); телогрейки, куртки, курточки («от долгов бегать»); сапоги, кеды, ботинки; брюки-клёш, спортивные брюки, рабочие штаны…

"Равняйсь!" — раздалась команда. "Строй" зашевелился, но равнения здесь уж точно никто не увидел. "Смирно!" — шум голосов немного стих. Из кабинета вышел офицер, думаю, военком, осмотрел наше сборище и поздравил всех с началом военной службы.

Проходя мимо "строя", майор вдруг воскликнул: "Ну, а ты точно дослужишься до генерала" (полагаю, что майор отсутствием чувства юмора не страдал). "Выйти из строя!" От нашей группы отделился парень и вышел на середину. Его широченные чёрного цвета брюки-клёш "мели пол", а внизу в штанины были вшиты клинья красного цвета. Дружно посмеялись. Хорошая разрядка получилась.

"А теперь, — сказал военком, — заходите по одному вот в этот кабинет", — и указал на дверь. "Кто получит документы, выходите во двор". Подошла моя очередь. В кабинете, кроме военкома, сидел ещё один офицер. "Прочитайте внимательно, — сказал лейтенант, передавая мне книжечку красного цвета, — и если всё правильно, распишитесь вот здесь", — и пододвинул мне журнал. "Военный билет, — стал читать, — выдан...". "Всё правильно!" — закончив проверять написанное, сказал я. "Распишитесь...". Какое-то непонятное чувство охватило меня в тот момент. Но самое главное — я понял, что это уже серьёзно...

Получив документы, я вышел из военкомата. На улице народу заметно прибавилось. Было шумно, пожалуй, было более шумно, чем до того, как мы заходили в помещение. Провожающие зря времени не теряли. Было видно, что по поводу такого события многие успели «ещё добавить». Батя такого соблазна тоже не избежал. Увидев вышедшего из военкомата офицера, стал проситься на службу. На что тот ему ответил: «Отец, ты своё отслужил, пусть теперь твой сын послужит».

Призывники, выведав у кого-то «военную тайну» — номер нашей команды, попытались разузнать у лейтенанта, куда нас повезут. «Ребята, — ответил он, — я точно не знаю, но служить вы будете где-то за границей». «В Германию! Точно в Германию поедем!» — слышны стали голоса.

Снова открылась дверь военкомата и вышли офицеры. Криками через мегафон собрали нас в одну группу. Получился какой-никакой строй, а если с военной точки зрения смотреть — разномастная толпа людей, но уже связанная одной судьбой. «Шагом марш!» — прозвучала команда, и мы, как «цыгане шумною толпой», направились в сторону вокзала.

Вечерний вокзал. Суета, беготня, крики. И тут, нате вам, пожалуйста, — появляемся мы... «Отправляться будем с первой платформы!» — кричит сопровождающий нас офицер. И вот весь этот наш «кагал» заполняет перрон. Гул голосов, в котором разобрать что-то членораздельное довольно трудно. Слышатся только отрывки фраз: «...пиши...», «...бабушка...», «...кушай...», «не забывай...». Младший братишка семи лет, повиснув у меня на шее, просит: «Ну не уезжай!» «Надо ехать! — успокаиваю его я. — Я скоро вернусь!» «А ты, когда из армии вернёшься, дашь мне из автомата пострелять?» Сам, ещё не видевший и не державший в руках автомат, отвечаю: «Конечно!»

Показался поезд. На мгновение гул на перроне стих, и мимо нас с шумом прошёл локомотив. Замелькали вагоны: первый, второй, третий... «Все садимся в шестой вагон!» — кричит сопровождающий нас офицер. Масса людей, следуя за нами, придвинулась к двери вагона. «Прощайтесь здесь, в вагон не заходите!» — пытаясь навести порядок, кричит проводница. Слушаются провожающие, в вагон не заходят. Прощание: плач, слёзы, поцелуи, последние напутствия, и вот мы уже в вагоне.

Начинается делёжка мест. Спорят, ругаются. Кто-то открывает окна — ведь на перроне стоят провожающие. Есть возможность снова их увидеть. Все бросились к открытым окнам, но всем места не хватает. Опять шум, крики. На перроне не лучше. Провожающие толпой стоят под окнами вагона, и все тоже что-то кричат. В этой неразберихе уже никто никого не понимает. Ну да и ладно. Раздался гудок, прощаясь, все замахали руками. Поезд тронулся. Из всех окон вагона торчат наши стриженные «под ноль» головы. Поехали... В вагоне стало тише. Рассаживаемся. Знакомимся. Впереди Калинин. Впереди пугающая неизвестность...

Глава 3

"Качается вагон, стучат колёса

глухо, так хочется сойти, но..."

Калинин - сборный пункт (пересылка) - Мигалово

Проехали станцию, пригород, и в вагоне стало темнее. Поезд набирал скорость. Замелькали столбы, фонари, станции, полустанки. В вагоне оживление. Ехать часа три или чуть больше.

Заметно, что часть ребят хорошо знает друг друга. «Бологовцы!» — сказал сидящий рядом со мною парень. Суета и передвижение по вагону продолжаются. «Слушай, пересядь на другое место», — слышатся голоса. Призывники начали собираться в группы по принципу: «Ты мой близкий земляк, присаживайся, поедем вместе».

Мы тогда ещё не знали, что там, где мы будем служить, понятие «земляк, земеля, зёма» будет охватывать более широкий круг товарищей. А сейчас для «кучкования» было достаточно того, что мы из одного города, а кто-то — из одного села, деревни. «Давай знакомиться!» — предложил сосед. — «Волоха Сысоев!» «Фёдоров Володя», — представился я. «О-о-о, так мы с тобой тёзки!» — обрадовался Волоха. — «Я ведь тоже Володька, но всех Вовок мне нравится называть так». Ну, Волоха так Волоха! Пусть будет так.

Рядом послышались заговорщические, полушёпотом голоса: «Где старлей?» «В том конце вагона», — слышится придушенный ответ. «Доставай!» Достали... Через некоторое время все сидят смирно и жуют. А поезд, постукивая колёсами, мчится всё дальше и дальше, унося нас от родного дома. Тук-тук, тук-тук, тук-тук...

Кого-то уже разморило — подрёмывают. Другие сидят, задумавшись. Может, вновь и вновь прокручивают в голове недавно пережитое. Кто-то ходит по вагону, отыскивая своих знакомых. То тут, то там слышится смех. Скорее всего, «травят» анекдоты.

«Я сам бологовский», — продолжает разговор Сысоев. «Наш дом рядом с Сельхозтехникой, батя там работает». «Давай будем держаться вместе», — предложил новый друг. «Давай», — согласился я. В вагоне становится жарко и душно. Пахнет дорогой, папиросно-сигаретным дымом, ну и, конечно же, тем, ради чего собирались земляки «тесным кружком».

«Калинин!» — перекрикивая шум, сообщает проводница. «Ребята, собираемся!» — проходя по вагону, говорит офицер. На перроне достаточно свежо, ветерок. После тёплого и душного вагона немного познабливает. «Все вышли?» — офицер снова пробегает по вагону посмотреть, не остался ли кто. Все! Усталые, хмурые стоим у вагона. Кто-то стал закуривать. Но не тут-то было... «Строиться!» — раздаётся команда. Потоптавшись, толкаясь и споря, образовали что-то вроде строя. Пошли по полутёмным улочкам города. Время к полуночи. Куда ведут, непонятно...

Наконец, впереди, за забором, показалось жёлтое здание. «Пересылка, наверно», — выдохнул кто-то. «Точно пересылка, я уже здесь был», — сказал тот же голос. — «Три дня проболтался, потом домой отправили... Спать придётся на нарах, так вы на второй ярус забирайтесь, там теплее и спокойнее. И мешки, мешки берегите — воруют, бывает», — закончил наш всезнайка свой монолог.

На сборном пункте во всех окнах свет; время уже за полночь, но всё движется: суета, команды, крики, разговоры. Прибывают новые команды призывников. Сопровождающий нас офицер куда-то пропал. Больше мы его не видели. Ушёл, не попрощавшись. Вышел здоровенный, неопрятный, больше похожий на завхоза, но всё-таки офицер. «Вам в эту комнату!» — показал он рукой. Толкаясь, бросились занимать места.

Верхний ярус был уже занят прибывшими раньше нас. Стали устраиваться на нижнем. Время позднее, спать бы уже, но мы, проголодавшиеся, стали разбирать свои мешки. Радостные возгласы наполнили помещение: дома хорошо постарались — подготовили будущих солдат к «тяготам военной службы» основательно. Тут вам и пирожки, заботливо испечённые мамой, и колбаска, и сладости разные. Хорошо подкрепившись, легли спать. Спалось плохо. Новое место, мысли о прошедшем и будущем, кто-то рядом храпит, горит дежурный свет. Не сон, а мучение.

Наступило утро. Скрипнула дверь, и вошедший хриплым голосом прокричал: «Подъём! Вставайте, умывайтесь! Скоро приедут покупатели...» Покупатели. О них мне рассказал отец: «Будут приезжать военные, которые отберут вас для своих частей. Ты не забудь права-то с собой взять, а то вместо автобата в пехоту загремишь», — пошутил он.

Вставать ну никак не хотелось. Кто-то поплёлся умываться, кто-то продолжал спать. Лёжа на нижнем ярусе, мы стали рассматривать «автографы», оставленные нашими предшественниками. Стены, сами нары и нары верхнего яруса — всё пестрело от «наскальных надписей» предыдущих постояльцев. Изучив все оставленные адреса, мы достали свои авторучки и, найдя свободное место, тоже занялись подобным «художеством»...

10 часов утра. «Покупатели приехали!» — с быстротой молнии разнеслась новость по помещениям, в которых располагались призывники. Большой зал, похожий на актовый; вдоль стен стоят столы, покрытые красной материей. За столами сидят офицеры. Покупатели... «В каких войсках хочешь служить?» — задал мне вопрос майор (мне тогда показалось, что этот вопрос был уже давно за меня решён). «В автомобильных», — ответил я. «До армии удалось «пошофёрить» самостоятельно?» Услышав утвердительный ответ, он сказал: «Хорошо! Записываю тебя в автобат. Будешь служить водителем».

После услышанного моей радости не было предела. Сразу вспомнились слова напутствия друзей на проводах: «Постарайся попасть служить на машину. Не пожалеешь». «Куда записали?» — спросили ожидавшие за дверью своей очереди. «В автомобильные...», — ответил я, продолжая радоваться. «Повезло!» — сказал кто-то и продолжил: «Я, наверно, не попаду в автобат. Месяц назад только права получил». Да, мне тогда здорово повезло. Ведь многие из ребят, имея на руках права, по разным причинам так и не стали в армии водителями.

Да, такие события запоминаются на всю жизнь. Я ведь машинками, как и многие мальчишки, «бредил» ещё в детстве. Увидеть настоящую машину в те годы считалось большой редкостью, а подойти к ней и потрогать, да нет — погладить, считалось великим счастьем.

Тут вот и вспомнилась эта история, произошедшая со мной. Вечером к отцу на автомобиле ЗИС-5 приехал его товарищ. Счастье подойти и потрогать настоящую машину длилось недолго: взрослые, поговорив, направились было к нашему дому. А мне так хотелось посидеть в кабине настоящей машины... Набравшись смелости, «шепнул на ушко» отцу о своём желании. Водитель, к моей великой радости, разрешил посидеть в кабине, но предупредил при этом, чтобы я ничего не трогал в машине... Они ушли в дом, а я, сидя за рулём, представлял себя в роли короля дорог. Пообещав ничего не трогать, я погорячился. Шофёры же при езде крутят баранку, включают какие-то рычаги... Стараясь быть похожим на них, я пробовал крутить руль, изображая езду, дёргал какие-то рычаги...

Увлёкшись «поездкой», я как-то умудрился включить фары. Светят, проклятые, надо их выключить, а как их выключить, не соображу. Очень испугался, заплакал и позорно сбежал с «места преступления», забыв даже закрыть дверцу кабины. Шофёр в окно увидел горящие фары, пришёл и выключил их, а я в это время, спрятавшись за соседским сараем, боялся показаться ему на глаза. Вскоре отец нашёл меня, перепуганного, и привёл домой. Я снова в слёзы, а взрослые смеются... Потом, желая меня, видимо, успокоить, водитель сказал: «Ну, сынок, быть тебе шофёром...!» Так и получилось. В мае 1967 года я получил права шофёра 3-го класса...

Отобрали нас, «купили», и вот мы уже в бане. Слышны звонкие голоса моющихся. Правда, мыться ни у кого особого желания не было — все только что из дома. Просто немного постояли под душем, да и скорее на выход: «радио» сообщило, что уже выдают обмундирование. У окошка выдачи очередь. Слышны голоса: «Одежда какого размера? Размер обуви? Размер шапки? Возьми портянки! Следующий!» Собрав всё выданное в охапку, идём одеваться.

«Мужики!» — радостно кричат уже наполовину одетые, — «а форма-то у нас ПШ...!» «Это как?» — наивно спрашиваем мы. «Да полушерстяные и гимнастёрка, и брюки! А сапоги-то юфтевые и ремни кожаные! Точно за границей будем служить!» — перебивая друг друга, слышны то тут, то там восторженные голоса. «В Германию вас повезут», — сообщает нам солдат, видимо работающий здесь в бане. «В Союзе, в основном, носят хлопчатобумажное обмундирование, ХБ значит, а если вас одели в ПШ, то будете служить за границей». И тут же посоветовал: «Парни, вы мешки-то свои с собой не берите, бросайте их здесь, в части их всё равно у вас отберут». И наши мешки с оставшимся в них содержимым чудным образом исчезли из раздевалки.

Долго путаясь, наконец-то надели всю экипировку на себя. Выходя из бани, каждый останавливался у огромного, во всю стену зеркала и любовался собой. Подошёл к зеркалу и я: «Ну вот, теперь ты настоящий солдат — на тебе серая шинель с погонами на плечах, на голове шапка со звёздочкой, на ногах сапоги, за спиной вещмешок».

На площадке около бани собираются солдаты. Глазу так непривычно: пару часов назад здесь стояла «пёстрая» толпа, сейчас же — армия и всё тут. Кто-то курит, слышен смех, да и как тут не засмеёшься. Слышны голоса: «Ты что, меня не узнаёшь?» «Не узнаю!» «Ну давай знакомиться снова!» «Ха-ха-ха»...

И правда, познакомившись за это время с ребятами и переодевшись в военную форму, мы перестали узнавать друг друга, стали все как бы «на одно лицо». «Строиться!» — скомандовал сопровождающий нас офицер. Кто-то из наших выкрикнул из строя смело: «А куда мы сейчас пойдём?» «В армии подобных вопросов не задают!» — последовал ответ. «Шагом марш!»

Подошли к трамвайной остановке. Ждём трамвай. «В Мигалово повезут», — догадываются местные ребята. Ехали недолго. «Сейчас переедем дорогу Москва — Ленинград, и мы на месте», — сообщает нам какой-то добровольный «гид». А вот она и воинская часть. Въездные ворота приветливо распахнуты: «Мы вас ждали! Заходите, будем рады!». Сдерживая дыхание, заходим в казарму. Огромное помещение. Справа — ряды заправленных солдатских коек. Слева, на почётном месте, стоит аккуратно заправленная койка Героя Советского Союза, служившего в этой части. Во всём чувствуется порядок. Осваиваемся на новом месте. Сняли шапки, положили поверх одеял шинели, вещмешки (надо оберегать своё имущество). Кто-то уже сидит на кровати, кто-то прилёг... Ждём, как нас предупредили, следующей команды.

В расположение зашли солдаты, служившие в этой части. Стали делиться с нами премудростями солдатской службы. Много чего нам рассказали, много чего посоветовали, что помогло пополнить наши знания в этом деле.

Правда, приходили они совсем по другому поводу: "У нас есть фотоаппарат. Есть желающие сфотографироваться в армейской форме?" Сфотографироваться, да ещё в форме — ну кто же откажется? Каждому из нас хотелось тотчас сфотографироваться и тут же отправить свои фотографии домой родителям, девушкам, своим друзьям. Лес рук, поднятых вверх, быстро опустился. В казарму зашли наши офицеры с сержантами-срочниками, и нам стало понятно, кто здесь главный.

Не буду описывать общение командиров с подчинёнными, но через минуту этих ребят в нашем расположении уже не было. Представив нам сержантов, офицеры предупредили, что теперь мы обязаны подчиняться им и слушаться мы должны только своих "новоиспечённых" командиров и никого больше... Ох, надо было, надо было слушаться только своих командиров! Но мы же "вольница", какие там нам командиры; мы же уже столько знаем, что такое солдатская жизнь, солдатская служба, поэтому сами с усами. Ну а о дальнейшем "познании" азов солдатской жизни расскажу чуть попозже. Прозвучала команда: "Выходи строиться!"