- -
- 100%
- +
Мои руки, державшие телефон, задрожали.
Это не просто «сложный заказ». Это ювелирная работа. Реставраторы в музеях тратят на такое месяцы. А я? Я сижу на даче с дымящей печкой, у меня из оборудования — бытовой Pfaff и старый утюг.
Синдром самозванца, мой верный спутник, тут же поднял голову и начал нашептывать ядовитым голосом Вениамина:
«Куда ты лезешь, Валя? Ты испортишь вещь. Она стоит состояние. Ты будешь расплачиваться за нее до конца жизни. Ты просто домохозяйка, которая возомнила себя кутюрье. Твой уровень — пришивать пуговицы и укорачивать джинсы. Откажись. Скажи, что занята. Не позорься».
Я отложила телефон, словно он был горячим.
Чайник на плитке зашумел, начиная закипать.
Я насыпала заварку прямо в кружку — заварочного чайника не было. Залила кипятком. Пар ударил в лицо, но он не принес облегчения.
Нужно было поесть.
Я подошла к пакету с продуктами, который оставила Люда.
Полпачки гречки. Банка тушенки (которую я не могла открыть, потому что не было консервного ножа, а обычным ножом я побоялась порезаться). Немного сахара. Пара яблок.
Масла не было. Хлеба тоже — вчера в суматохе забыли купить, а Люда привезла то, что нашла у себя в шкафу.
Я насыпала гречку в кастрюлю. Залила водой. Поставила на плитку, сняв чайник.
Пока варилась каша, я вышла на веранду.
Здесь было еще холоднее, чем в комнате. Окна были затянуты морозными узорами. В углу стояли мои «мумии» — манекены в простынях. Машинки стояли на шатком столе, накрытые пленкой.
Я подошла к коробке с нитками.
Есть ли у меня шелк нужного оттенка? Я порылась в мотках. Бордовый... слишком красный. Вишневый... слишком яркий. Нужно искать. Возможно, придется красить нитки вручную чаем или корой дуба, чтобы попасть в цвет старины.
Я посмотрела на свои руки. Кожа на костяшках покраснела и шелушилась от холода и воды. Вчера я драила квартиру «Доместосом» в перчатках, но потом, распарывая платье и работая с шелком, видимо, пересушила кожу.
Смогут ли эти грубые, замерзшие пальцы работать с ветхим бархатом? Не порвут ли они историю?
Я вернулась в комнату. Каша закипела.
Я наложила себе в тарелку пустой гречки. Ни масла, ни молока. Посолила.
Первая ложка встала поперек горла. Сухая, безвкусная крупа. Я жевала её механически, глядя в окно на серый, заснеженный сад. Ветки яблонь, черные и корявые, царапали небо.
В кармане лежала моя «заначка». Девятнадцать с половиной тысяч рублей.
Я могла бы пойти в магазин в поселке. Купить масла. Купить курицу. Купить нормального чая.
Но страх сковал меня. Эти деньги — мой единственный щит. Мой НЗ на аренду жилья, когда меня попросят с этой дачи (а это случится, Люда не может держать меня вечно, да и жить здесь зимой невозможно). Если я потрачу хоть сотню, я начну проедать свое будущее.
Поэтому я давилась сухой гречкой.
Желудок сжался, принимая скудную пищу, но мозг работал лихорадочно.
У меня было два пути.
Путь первый: отказаться. Признать, что я «не тяну». Спрятаться в кокон, проедать заначку, искать работу в ателье по ремонту одежды — «подшить, ушить, молнию поменять». Это безопасно. Это знакомо. Это то, чего от меня ждал Веня — стать серой мышью, обслуживающим персоналом.
Путь второй: согласиться. Рискнуть всем. Взять в руки вещь, которая, возможно, стоит дороже, чем вся моя жизнь сейчас.
Я вспомнила Веню. Его лицо, когда он увидел шорты. Его слова: «Ты ноль без меня».
Если я сейчас откажусь, он будет прав. Я буду нулем. Я буду бывшей женой чиновника Афанасьева, которая не справилась.
Я отодвинула недоеденную кашу. Вкус нищеты был горьким, но он удивительно прочищал сознание. Голод — лучший мотиватор.
Я взяла телефон. Руки все еще дрожали, но теперь это была не дрожь страха, а дрожь азарта.
Я открыла фото жилета еще раз.
Дыра на боку. Я знаю, как это сделать. Метод вживления. Нужна тончайшая клеевая паутинка и донорская ткань. Я могу взять кусочек бархата с подборта, где не видно, распустить его на ворс и буквально «вклеить» ворсинки в разрыв. Это долго. Это кропотливо. Но это возможно.
Вышивка. Золотая канитель. У меня остались запасы старых металлизированных ниток от бабушки. Они как раз потускнели от времени, будут идеально смотреться.
Я могу это сделать. Я — Валентина Афанасьева. Я умею шить. Это единственное, что у меня никто не может отобрать.
Я начала печатать ответ.
«Здравствуйте. Я внимательно изучила фото. Повреждения серьезные: утрата ворса, разрыв основы, деформация вышивки. Это не просто ремонт, это музейная реставрация. Работа потребует дублирования методом "сэндвича" и ручного восстановления золотого шитья. Я готова взяться. Но мне нужно осмотреть вещь вживую, чтобы оценить состояние изнанки».
Я перечитала. Звучало профессионально. Никакого заискивания. Никакой паники.
Нажала «Отправить».
Ответ пришел через минуту, словно «L.A.» сидел с телефоном в руках и ждал.
«L.A.: Профессиональный подход. Мне нравится, что вы заметили проблему с основой. Когда вам удобно встретиться для передачи вещи? Я ценю время. Завтра, 11:00?»
Завтра. Одиннадцать утра.
Я посмотрела на себя. Грязные волосы, засаленная куртка, мешки под глазами.
— Господи, — прошептала я. — Я выгляжу как пугало.
«Где?» — напечатала я.
«L.A.: Кафе "Моне" на проспекте Мира. Вас устроит? Аванс и сроки обсудим на месте. Кофе за мой счет».
Кафе «Моне».
Я знала это место. Самое дорогое, самое пафосное заведение в городе. Там чашка эспрессо стоила как килограмм той гречки, которую я только что ела. Там подавали круассаны с трюфельным маслом и сидели жены чиновников, обсуждая свои поездки в Дубай.
Я, в своем старом пуховике (который я носила на рынок), в стоптанных уггах, должна прийти в «Моне»?
Щеки обожгло стыдом. Я представила, как захожу в золоченые двери, как на меня смотрит хостес с идеально уложенными волосами. Как посетители морщат носы, уловив запах дыма от моей одежды (дача пропитала меня насквозь запахом печки).
Хотелось написать: «Давайте встретимся в метро». Или «Пришлите курьера».
Но я понимала: заказчик такого уровня не встречается в метро. Если я хочу получить этот заказ и этот гонорар, я должна играть по его правилам. Я должна соответствовать. Хотя бы попытаться.
Я сделала глубокий вдох.
«Договорились. Завтра, 11:00, "Моне". Буду».
Отправила. Пути назад не было.
Я отложила телефон и посмотрела на свои руки. Грязные. Волосы — жирные.
Воды в доме не было, только в канистрах. Горячей воды — тем более.
— Ну что, Валя, — сказала я себе. — Спа-процедуры по-дачному.
Я поставила на плитку самую большую кастрюлю, какую нашла. Вылила туда остатки воды из чайника и долила из канистры.
Пока вода грелась, я пошла к своим мешкам.
Что надеть?
Изумрудное платье? Слишком нарядно, слишком вечернее, да и холодно в нем будет. Джинсы и свитер? Слишком просто, по-домашнему.
Я начала рыться в пакетах.
Нашла черные брюки — те самые, широкие, в которых уходила от Вени. Они выглядели стильно и строго. К ним — белая рубашка. Классика. Но она помялась в мешке.
— Утюг... — вспомнила я.
Утюг был, но гладильной доски я не видела. Придется гладить на столе, подстелив одеяло.
Вода в кастрюле начала шуметь.
Я нашла старый пластиковый таз в углу за печкой. Ополоснула его кипятком.
Мытье головы в тазу, когда в комнате +15 градусов — это особое удовольствие. Я наклонилась над тазом, поливая себя из ковшика. Вода была горячей, но воздух холодил мокрую кожу. Шампунь плохо мылился в жесткой воде.
Я терла голову, чувствуя себя жалкой.
Веня сейчас, наверное, сидит в своем теплом офисе, пьет кофе из кофемашины. Вечером он придет в чистую, теплую квартиру, где София будет ходить в шелковом халатике.
А я стою раком над тазом, в старом свитере, и смываю шампунь, экономя каждую каплю воды.
Слезы снова подступили к глазам, смешиваясь с мыльной пеной.
— Не реветь! — приказала я себе. — Ты не бомж. Ты — реставратор. Ты — мастер. Это временно. Это просто... экспедиция. Творческая командировка.
Я завернула мокрые волосы в полотенце. Зубы стучали от холода. Я быстро растерлась, натянула сухую футболку и свитер.
Теперь маникюр.
Я достала пилочку. Мои ногти были в ужасном состоянии — сломанные, неровные. Я подпилила их «под ноль». Чисто, аккуратно. Убрала заусенцы. Намазала руки кремом (слава богу, захватила тюбик жирного крема).
Завтра эти руки будут держать бархат девятнадцатого века. Они должны выглядеть если не холеными, то хотя бы ухоженными рабочими инструментами.
Я достала рубашку. Расстелила на столе байковое одеяло. Включила утюг.
Запах горячего хлопка и пара немного успокоил нервы. Я выглаживала воротничок с маниакальной тщательностью. Ни одной складочки. Ни одного залома.
Я готовилась не к встрече. Я готовилась к битве. Битве за свое право называться профессионалом, а не «бывшей женой».
К вечеру я была вымотана так, словно разгрузила вагон угля.
Я легла на диван, накрывшись всем, что нашла: одеялом, пледом, пуховиком. Печка снова начинала остывать, но вставать и подкидывать дрова сил не было.
Я закрыла глаза.
Завтра в 11:00. Кафе «Моне».
Я представила себе этого «L.A.». Кто он? Старый коллекционер? Антиквар? Или, может быть, капризный богач, который хочет починить прадедушкин жилет ради забавы?
Мне было все равно, кто он. Главное — он был моим шансом. Моей соломинкой.
— Я смогу, — прошептала я в темноту. — Я справлюсь. Я не ноль.
За окном выл ветер, царапая ветками стены дома. Мне было страшно. Мне было голодно (гречка давно провалилась в никуда). Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и холода, тлел крошечный уголек надежды. И он грел меня лучше, чем остывающая печь.
Глава 14 (Веня)
от лица Вени
Второй день моей «новой свободной жизни» подходил к концу, и, честно говоря, он был похож на затянувшийся визит к проктологу. Неприятно, унизительно и хотелось, чтобы это поскорее закончилось.
Я возвращался домой не на такси, а на корпоративном автомобиле с водителем, но даже мягкая подвеска «Камри» не спасала от ощущения, что меня пропустили через мясорубку. Весь день я провел в той самой розовой рубашке, которую выудил вчера из недр шкафа.
Она была несвежей.
Нет, откровенно потом от меня не разило — спасибо дорогому дезодоранту, которым я облился с ног до головы, — но ощущение «второй свежести» преследовало меня каждую секунду. Воротничок, потерявший жесткость, предательски тер шею. Манжеты казались мне грязными, хотя, возможно, это была игра воображения.
На совещании я старался не поднимать рук и лишний раз не шевелиться. Мне казалось, что все смотрят на меня и думают: «Афанасьев сдал. Афанасьев носит одно и то же. У Афанасьева проблемы?».
Это было невыносимо. Я, человек, привыкший к хрусту накрахмаленного хлопка, чувствовал себя бродягой в чужих обносках.
Поднимаясь в лифте на свой этаж, я мечтал только об одном: сорвать с себя эту тряпку, встать под горячий душ и надеть чистое.
Я открыл дверь своим ключом.
В нос ударил влажный, густой запах стирального порошка. Не легкий аромат свежести, который обычно витал в квартире при Вале, а тяжелый, химический дух, от которого першило в горле. Словно кто-то рассыпал пачку «Тайда» прямо в коридоре.
И звук.
Из ванной доносился натужный гул. Моя стиральная машина, надежная немецкая техника, ревела, как раненый бизон, и вибрировала так, что, казалось, сейчас пробьет стену к соседям. Она выходила на взлет.
Я замер в прихожей, сбрасывая ботинки.
Стирает.
Внутри разлилась теплая волна облегчения, смывая раздражение рабочего дня. София стирает. Моя девочка, моя муза, про которую Валя говорила «белоручка», взялась за хозяйство. Сама. Без напоминаний.
Я улыбнулся своему отражению в зеркале. Видишь, Веня? А ты сомневался. Ты накручивал себя. Просто ей нужно было время, чтобы адаптироваться. Она молодая, современная, она не будет, как Валя, делать из стирки культ, но кнопку-то нажать она может!
— Софушка, я дома! — крикнул я, вешая пиджак (на спинку стула, потому что вешалок в шкафу по-прежнему не было).
— Я в ванной, котик! — отозвался звонкий голосок.
Я прошел в ванную комнату.
София сидела на бортике джакузи, болтая ногами в пушистых тапочках. На ней была какая-то смешная маска для лица в виде мордочки панды и коротенький шелковый халатик, едва прикрывающий бедра. В руках она держала телефон, быстро печатая что-то длинным ногтем.
Увидев меня, она отложила гаджет и захлопала в ладоши.
— Привет, мой добытчик! А я тут хозяюшку включила!
Она спрыгнула на пол и повисла у меня на шее. Пахло от неё чем-то сладким и химическим порошком.
— Я видела, как ты мучился утром с рубашкой, — проворковала она мне в ухо. — И решила: хватит! Мой мужчина должен быть самым красивым. Я собрала всё, что нашла в корзине, и всё, что ты вчера в кучу свалил, и закинула в стирку. Я молодец?
— Ты чудо, — искренне сказал я, целуя её в нос (точнее, в маску панды). — Я как раз мечтал о чистой белой рубашке на завтра. У меня встреча с инвесторами, нужно выглядеть на миллион.
Машина издала последний, особенно натужный стон, хлюпнула водой и победно пискнула.
Пи-пи-пи.
Цикл завершен.
— О, готово! — София отстранилась и нажала на кнопку открывания люка. — Сейчас будем развешивать. Я даже сушилку нашла на балконе, представляешь? Я такая самостоятельная, самой страшно!
Я смотрел на дверцу машины с предвкушением. Сейчас я увижу свои сокровища. Свежие, чистые, пахнущие «альпийским лугом».
Щелчок блокировки. София потянула дверцу на себя.
Из барабана повалил пар. Горячий, влажный пар.
Я нахмурился. Пар? Валя никогда не доставала горячее белье. Обычно оно было прохладным.
— А на какой режим ты поставила? — спросил я, чувствуя легкий укол беспокойства.
— На самый лучший! — гордо заявила София, ныряя рукой в недра барабана. — Там было написано «Хлопок 90 градусов». Ну, чтобы наверняка! Чтобы все микробы сдохли и пятна отошли. Ты же потел, Веня, надо дезинфицировать!
Девяносто градусов.
Кипячение.
У меня похолодело внутри. Мои рубашки... Тонкий египетский хлопок...
— Софа... — начал я, но она уже вытянула наружу содержимое.
Это был плотный, сбившийся в единый ком узел мокрой ткани. Он выглядел тяжелым и каким-то... неправильным.
София дернула за рукав, пытаясь распутать этот гордиев узел.
— Ой, как все переплелось! — засмеялась она. — Как змеи!
Она рванула сильнее. Ком распался. На кафельный пол шлепнулось нечто.
Я смотрел вниз и не верил своим глазам. Мозг отказывался обрабатывать визуальную информацию.
Это были мои рубашки. Я узнавал их по пуговицам, по биркам Hugo Boss и Eterna. Но на этом сходство заканчивалось.
Вместо сияющей белизны передо мной лежала куча тряпья грязно-розового цвета.
Не благородного пастельного оттенка, а какого-то пошлого, мутного цвета разбавленного борща с молоком. Ткань выглядела странно: она словно скукожилась, стала плотной, «вареной», покрылась мелкими катышками. Воротнички, мои идеальные жесткие воротнички, превратились в бесформенные жеваные тряпочки.
Среди этого розового кошмара ярким пятном выделялись кружевные красные трусики Софии и один-единственный ярко-малиновый носок, застрявший в рукаве моей бывшей белой сорочки.
— Это... что? — мой голос прозвучал как скрип несмазанной телеги.
София, кажется, не замечала масштаба катастрофы. Она подняла одну рубашку (рукава которой теперь были короче сантиметров на пять) и встряхнула её.
— Ой, смотри! Покрасилось! — удивилась она, но в голосе не было ужаса, скорее любопытство ребенка, смешавшего краски. — Наверное, из-за моих трусиков... Или вон того носка. Я его искала!
— Ты... — я сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле. — Ты постирала белые рубашки вместе с красным бельем? На девяноста градусах?
— Ну да, — она хлопнула ресницами. — А что? Я думала, машинка умная, она сама разберется. И вообще, красный с белым — это же розовый. Логично же?
Она приложила к себе испорченную вещь, глядя в зеркало.
— Слушай, а прикольный цвет получился! Такой... «пепел розы». Или «пыльная фуксия». Сейчас это супер-тренд, Веня! Все модные дома такое выпускают. Ты будешь самым стильным в офисе! Эксклюзив!
Меня начало трясти. Мелкой, противной дрожью.
Я взял из её рук рубашку. Ткань была жесткой, как наждак. Она села размера на два. Это была вещь за пятнадцать тысяч рублей. И там, в куче, лежало еще три таких же. Шестьдесят тысяч. Уничтожены за один цикл стирки.
— В тренде... — прошептал я. — В тренде?!
Я поднял глаза на Софию. Маска панды на её лице вдруг показалась мне не милой, а издевательской.
— София, это офисные сорочки! — заорал я так, что эхо ударилось о кафель и вернулось мне в уши звоном. — Ты понимаешь, что ты наделала?! Ты сварила их! Ты превратила их в половые тряпки! В этом нельзя ходить! Я буду похож на поросенка-переростка в этом розовом дерьме!
София отшатнулась, выронив мокрый носок. Её глаза расширились, губы задрожали.
— Веня, ты чего орешь? Я же старалась! Я хотела как лучше!
— Как лучше?! — я швырнул мокрую розовую рубашку обратно в кучу. Брызги полетели на зеркало. — Ты хоть раз в жизни инструкцию читала? Ты знаешь, что белое стирают отдельно? Что хлопок нельзя кипятить?! Валя никогда...
Я осекся.
Имя вырвалось само. Оно повисло в влажном воздухе ванной, тяжелое и неуместное, как гиря.
Лицо Софии изменилось. Обида сменилась злостью. Она сорвала с себя маску панды и швырнула её в раковину.
— Ах, Валя?! — взвизгнула она. — Опять твоя Валя?! Ну и вали к своей Вале! Пусть она тебе стирает, гладит и сопли вытирает! Я тебе не прачка! Я не нанималась сортировать твои грязные трусы по цветам радуги!
— Ты испортила вещи! — я тыкал пальцем в розовую кучу. — Это деньги! Это мой внешний вид! В чем я завтра пойду?!
— Да купишь новые! — фыркнула она. — Подумаешь, трагедия! Ты же у нас «Человек года», богач, директор! Что тебе, жалко пару тысяч на новые рубашки? Жмот!
— Пару тысяч? — я задохнулся от возмущения. — Ты хоть знаешь, сколько они стоят?
— Мне плевать! — она топнула ножкой в пушистом тапке. — Главное — внимание! Я проявила заботу, а ты орешь как потерпевший! Ты токсичный, Веня! Ты абьюзер! Я обиделась!
Она развернулась и выбежала из ванной, хлопнув дверью так, что с полки упал мой дезодорант.
Я остался один. Наедине с гудящей стиральной машиной и кучей розового, вареного тряпья.
Я сел на край ванны, закрыв лицо руками.
Богач. Жмот. Абьюзер.
Я посмотрел на бесформенный ком на полу. Среди розового хаоса торчал рукав той самой белой рубашки, на которой вчера было пятно от тональника. Пятно никуда не делось. Оно просто стало темно-бурым от высокой температуры и теперь выделялось на розовом фоне как клеймо позора.
Она не отстирала даже пятно. Она просто уничтожила всё остальное.
— Господи... — простонал я.
Я представил Валю. Как она сортировала белье. Белое к белому, цветное к цветному, шерсть отдельно, деликатное в мешочек. Как она выставляла температуру, сверяясь с ярлычками. Как она выводила пятна какими-то своими хитрыми карандашами и спреями, прежде чем положить вещь в барабан.
Я никогда этого не видел. Я просто знал, что рубашки всегда возвращаются в шкаф новыми. Я думал, это функция машины. Оказалось, это была функция жены.
Я пнул розовую кучу ногой.
Завтра мне идти на встречу с инвесторами.
В чем?
В розовом «вареном» эксклюзиве от Софии?
Я встал, взял мусорный пакет (слава богу, Валя оставила рулон под раковиной) и сгреб туда всё содержимое стиралки. Вместе с красными трусами Софии. Видеть это я не мог.
Вышел из ванной с мешком, как Санта-Клаус с подарками для плохих детей. Прошел мимо спальни. Дверь была закрыта, оттуда доносились всхлипывания.
Пусть плачет. Может, поумнеет.
Я пошел на кухню, выбросил пакет в мусоропровод. Вернулся.
Мне нужно было что-то надеть завтра.
Я снова открыл шкаф. Гардеробная встретила меня унылой пустотой.
Голубая рубашка в стирке (теперь она лежала в корзине, ожидая своей участи, и я молился, чтобы София не добралась до неё).
Розовая (нормальная) — на мне, и она воняет.
Я начал рыться в самой глубине шкафа, там, где висели вещи «на дачу» или «на черный день».
Мои руки наткнулись на что-то жесткое, клетчатое.
Я вытащил вешалку.
Это была старая сорочка в мелкую сине-белую клетку. Я покупал её лет пять назад, когда мы ездили в отпуск в Карелию. Это была не офисная вещь. Это была рубашка для шашлыков, для леса, для того, чтобы кормить комаров и рубить дрова. Грубый хлопок, почти фланель. Клетка — крупная, деревенская.
Но она была чистой. И у неё были все пуговицы.
Я сорвал её с вешалки. Пахнуло пылью и старым сундуком.
Я продел руки в рукава. Ткань неприятно скребла кожу — после нежнейшего египетского хлопка это было как надеть мешковину.
Я начал застегиваться снизу.
На животе пуговицы сошлись с трудом, ткань натянулась, образуя некрасивые ромбы, сквозь которые просвечивала майка (или, что хуже, волосатое пузо, если майку я не найду).
Я добрался до воротника.
И тут меня ждало фиаско.
Я попытался свести края воротничка, чтобы застегнуть верхнюю пуговицу. Не хватало сантиметра полтора. Моя шея за пять лет стала шире, мощнее (читай — жирнее).
Я втянул голову в плечи, надавил на кадык, пытаясь обмануть физику. Пальцы скользили. Лицо налилось кровью от натуги.
— Давай же, сволочь... — прохрипел я.
Пуговица выскользнула и больно щелкнула меня по пальцу.
Я отпустил воротник. Он тут же разошелся, открывая шею.
Застегнуть невозможно. Если я надену галстук, он просто стянет воротник удавкой, и я задохнусь к середине доклада.
Я посмотрел в зеркало.
На меня глядел красный, потный, взъерошенный мужик в тесной клетчатой рубахе, которая больше подходила трактористу, чем директору филиала. Верхняя пуговица расстегнута, вид — расхристанный, неопрятный.
— Сирота казанская, — выплюнул я свое отражение.
Это было дно.
Завтра я пойду на встречу с инвесторами в джинсах, которые впиваются мне в кишки, и в этой фланелевой рубашке, в которой стыдно даже мусор выносить. Сверху надену пиджак от дорогого костюма, и буду выглядеть как городской сумасшедший, ограбивший секонд-хенд.
Я опустил руки.
Где Валя?
Обычно в таких ситуациях она появлялась как фея-крестная. «Веня, я перешила пуговку на сантиметр, теперь свободно». «Веня, я купила тебе новую сорочку, она уже постирана и отглажена, висит в чехле».
Она следила за моим гардеробом так, как музейный работник следит за экспонатами. Я даже не знал, что рубашки стареют, садятся или желтеют. Для меня они были вечными.
Потому что Валя вовремя их меняла. Тихо. Незаметно. За свои (или наши общие) деньги.
А теперь Вали нет.
Есть София. Муза. Которая сварила мой гардероб в кипятке и обиделась на то, что я не оценил цвет «пепел розы».
Я снял клетчатую рубашку. Бросил её на кресло.
Спать я лег в гостиной, на том самом «уродливом» диване. Идти в спальню к Софии не хотелось. Видеть её не хотелось. Чувствовать запах её сладких духов не хотелось.
Я лежал в темноте, слушая, как гудит холодильник на пустой кухне.
Завтра будет адский день. Я пойду на работу помятым, в старье. На меня будут коситься.
— Ничего, — прошептал я, глядя в потолок. — Это временно. Она вернется. У неё кончатся деньги, и она вернется. И тогда я заставлю её перестирать всё это вручную. И погладить. И пришить каждую чертову пуговицу.
Я закрыл глаза, пытаясь убедить себя в том, что я всё еще победитель. Но перед внутренним взором стояла гора розового мокрого белья, похожая на мозги гигантского монстра, который сожрал мою комфортную жизнь.
Глава 15
Автобус номер сорок два полз по проспекту, как уставшая гусеница. В салоне пахло мокрой овчиной, дешевым табаком и перегаром — вечными спутниками утреннего часа пик на окраине. Меня зажали между грузным мужчиной в пуховике и поручнем, и я старалась даже не дышать глубоко, чтобы, не дай бог, не помять свою единственную белую рубашку.
Я гладила её вчера на столе, подстелив байковое одеяло, выверяя каждый миллиметр воротничка. Сейчас эта рубашка была моим единственным пропуском в мир живых людей. Моим белым флагом и одновременно боевым знаменем.
«Куда ты едешь, Валя? — билась в голове паническая мысль. — Какой "Моне"? Какой заказчик? Ты посмотри на себя».
Я скосила глаза на свое отражение в темном оконном стекле. Оттуда на меня смотрела бледная женщина средних лет в старом темно-синем пуховике, который я покупала пять лет назад для поездок на рынок за картошкой. На капюшоне свалялся искусственный мех, молния на кармане заедала.