Развод в 50: Штопай Свои Брюки Сам!

Глава 10

Черные полиэтиленовые мешки имеют свойство шуршать особенно зловещей похоронной музыкой, когда ты упаковываешь в них свою жизнь.

Я стояла посреди спальни, держа в руках рулон на сто двадцать литров. Обычно в такие мы с Вениамином собирали опавшую листву на даче. Теперь мне предстояло собрать в них опавшие листья моего брака.

На часах было десять утра. У меня оставалось четыре часа до приезда Людмилы. Четыре часа, чтобы стереть себя из этой квартиры, как пятно с белой скатерти.

Я рывком оторвала пакет от рулона. Пластик податливо растянулся.

Начала я с гардеробной. Это было самое трудное. Здесь, на вешалках, висела история моей трансформации из живой женщины в удобную функцию.

Вот оно — изумрудное платье в пол, которое Веня заставил меня купить для корпоратива пять лет назад. «Оно подчеркивает статус», — говорил он. Я ненавидела это платье. Жесткий корсет впивался в ребра, синтетическая подкладка не давала коже дышать. Я чувствовала себя в нем дорогой вазой.

Я сняла платье с плечиков. Ткань тяжело скользнула в руках. Взять? Зачем? Куда я пойду в нем на даче с удобствами во дворе?

Я вернула платье на место. Пусть висит. Пусть София носит, если влезет в мой сорок восьмой размер. Хотя нет, она же у нас «хрупкий цветок», утонет.

Я брала только то, что было моим. Настоящим.

Джинсы, в которых удобно ползать вокруг манекена. Свитера крупной вязки — теплые, уютные, скрывающие фигуру, но греющие душу. Хлопковые футболки.

Я открыла ящик с бельем.

Кружевные комплекты, которые я покупала, чтобы порадовать мужа (и которые кололись и натирали), остались лежать ровными стопочками. Я сгребла в мешок простые, гладкие бюстгальтеры и трусики из хлопка.

«Сексуальность оставим для музы, — подумала я зло. — Мне теперь нужна практичность».

Мешок наполнялся быстро. Одежда, обувь (только удобная, никаких шпилек), косметика.

Я добралась до нижней полки, где хранились альбомы.

Сердце кольнуло. Свадебный альбом в бархатной обложке. Мы там такие молодые, глупые. Я в платье, которое сшила сама за две ночи. Веня — худой, с горящими глазами, еще без этого сального налета самодовольства.

Рука потянулась забрать его. Это же память.

Но я отдернула ладонь. Память? О чем? О том, как я двадцать пять лет строила замок на песке? Если я заберу этот альбом, я утащу с собой призрак. Я буду открывать его вечерами, плакать и думать: «Где мы свернули не туда?».

Я не хотела знать. Я хотела выжить.

Я открыла другой альбом — старый, с картонными страницами. Там были фото моих родителей. Мое детство. Школа. Институт. Время, когда я была просто Валей Афанасьевой, талантливой девочкой с иголкой в руках.

Я вытащила этот альбом и положила в сумку. Это — моё. Это фундамент, который он не смог разрушить. А «нас» больше не существовало.

В прихожей росла гора черных мешков. Они выглядели как трупы надежд.

Теперь самое главное. Мастерская.

Я вошла туда, как хирург в операционную перед ампутацией. Здесь нельзя было давать волю эмоциям. Нужна была холодная логика и точность.

— Ну что, мои хорошие, — прошептала я, гладя прохладный корпус швейной машины Pfaff. — Потерпите. Будет трясти.

У меня не было заводских коробок. Вениамин заставил выбросить их три года назад во время генеральной уборки балкона. «Зачем хранить хлам, Валя? Гарантия кончилась».

Хлам. Теперь этот «хлам» был моим единственным спасением.

Я пошла в спальню и, не дрогнув, стянула с кровати дорогое сатиновое белье. Простыня, пододеяльник, наволочки. Потом открыла шкаф и достала еще два комплекта. Пледы. Махровые полотенца.

Я не крала их. Я использовала их как упаковочный материал.

Вернувшись в мастерскую, я начала пеленать свои машины.

Сначала Pfaff. Я обернула её в пушистое полотенце, потом в простыню, создавая мягкий кокон. Обмотала скотчем. Получился толстый, бесформенный сверток, похожий на спеленутого младенца-переростка.

— Ничего, ничего, — шептала я, затягивая скотч. — Главное, чтобы челночный механизм не пострадал. Главное, чтобы дисплей не треснул.

Следом пошел оверлок Juki. Он был полегче, но капризнее. Я зафиксировала нитепроводы малярным скотчем, подложила под лапку лоскут ткани, чтобы зубья транспортера не царапали металл. Замотала в плед.

Парогенератор. Доска. Коробки с нитками.

Я выгребала всё. Я открывала каждый ящичек органайзера, высыпая содержимое в пакеты. Пуговицы, кнопки, молнии, мелки, лекала из электрокартона.

Я проверяла каждый угол. Я ползала по полу с фонариком, выискивая закатившиеся булавки.

Он не получит ни одной моей иголки. Если у него оторвется пуговица, пусть идет в магазин и покупает швейный набор. Или пусть София клеит её на суперклей. Я не оставлю здесь ни грамма своего ремесла.

Остались манекены.

«Дэвид» и «Мэрилин». Мои безмолвные модели.

Упаковывать их было жутковато. Я завернула их в белые пододеяльники и обмотала скотчем. Теперь они стояли в углу, прислонившись к стене, и выглядели как две мумии, готовые к транспортировке в загробный мир. Или как жертвы маньяка, упакованные для вывоза в лес.

— Простите, ребята, — нервно усмехнулась я. — Вид у вас непрезентабельный, но так безопаснее.

Когда мастерская опустела, я почувствовала странный укол в сердце. Комната стала гулкой, чужой. Просто стены. Просто окно. Душа ушла отсюда вместе с гулом мотора и паром утюга.

Я вынесла последний пакет в коридор.

На часах было 12:30. У меня оставалось полтора часа.

Можно было сесть и посидеть. Отдохнуть. Выпить воды.

Но я не могла сидеть. Энергия разрушения бурлила во мне, требуя выхода.

Я посмотрела на квартиру.

Она была... жилой. Тут валялся чек на тумбочке. Там — след от кружки. На зеркале — пыль.

Вениамин сказал: «Собирай манатки и вали». Он ждал, что я убегу в слезах, оставив бардак, разгром, хаос. Он ждал, что я буду вести себя как жертва.

Но я не жертва. Я — профессионал. А профессионал сдает рабочее место в идеальном состоянии.

Я взяла ведро. Налила воды, плеснула туда «Доместоса» — щедро, не жалея. Запах хлорки ударил в нос, резкий, больничный. Запах стерилизации.

Я надела резиновые перчатки.

Я начала мыть.

Я мыла не для него. Я мыла для себя. Я смывала себя с этих поверхностей.

Я терла полы так, словно хотела стереть верхний слой ламината вместе с памятью о том, как ходила здесь босиком. Я драила зеркала, чтобы они больше никогда не отражали мое заплаканное лицо. Я протирала полки, уничтожая отпечатки своих пальцев.

Я хотела, чтобы когда он войдет сюда с Софией, их встретила не уютная квартира, а холодный, стерильный номер отеля. Безжизненное пространство. Пустота.

Пусть София попробует наполнить эту пустоту собой. Пусть расставит свои флакончики, разбросает свои трусики. Но моего духа здесь не будет. Ни пылинки. Ни волоска.

Я вымыла холодильник. Он сиял белизной и пустотой, как айсберг.

Я вычистила плиту, на которой столько лет варила ему диетические супы. Теперь она блестела черным стеклом, холодная и равнодушная.

К часу тридцати квартира звенела от чистоты. Пахло хлоркой и зимним холодом — я открыла окна, чтобы выветрить затхлость и остатки запаха «Мясного удара».

Я сняла перчатки, бросила их в мусорный пакет.

Все было готово.

Я была готова.

Оставался последний штрих.

Я прошла на кухню. Взяла листок бумаги из блокнота, который висел на холодильнике (список покупок, который я писала еще три дня назад: «молоко, творог, зелень»... как в прошлой жизни). Я перевернула листок чистой стороной.

Взяла черный маркер.

Рука на секунду зависла над бумагой. Что написать? Проклятие? «Будь счастлив»? «Гори в аду»?

Нет. Эмоции — это подарок, а я больше ничего ему не дарю.

Я начала писать печатными, ровными буквами:

«КЛЮЧИ НА ТУМБОЧКЕ.

ИНСТРУКЦИЯ К СТИРАЛЬНОЙ МАШИНЕ — В ИНТЕРНЕТЕ, МОДЕЛЬ УКАЗАНА НА ЗАДНЕЙ ПАНЕЛИ.

ИНСТРУКЦИЯ К ПОСУДОМОЙКЕ — ТАМ ЖЕ.

ИНСТРУКЦИЯ К ЖИЗНИ — НАЙДИ САМ.

P.S. ГАСТРИТ ЛЕЧИТСЯ ДИЕТОЙ, А НЕ СМЕНОЙ ЖЕНЩИН. НО ТЫ ВЗРОСЛЫЙ МАЛЬЧИК, РАЗБЕРЕШЬСЯ».

Я положила записку в центр абсолютно пустого, чистого стола. Придавила её солонкой. Единственным предметом, который остался на столешнице. Соль. Символично.

В домофон позвонили.

Звук был резким, требовательным. 14:00.

Я вздрогнула, но тут же расправила плечи.

Подошла к трубке.

— Да?

— Валька, это мы! — голос Люды был громким, искаженным динамиком, но таким живым и родным, что у меня защипало в глазах. — Открывай, карета подана! Грузчики в наличии, настроение боевое!

— Открываю.

Я нажала кнопку.

Через минуту дверь распахнулась. В квартиру ворвался вихрь по имени Людмила.

Она была в ярко-желтом пуховике, похожая на огромное, сердитое солнце. От неё пахло морозом, ментоловыми сигаретами и какой-то невероятной энергией. За ней топтался хмурый мужичок в рабочей робе — водитель.

Люда окинула взглядом прихожую. Гору черных мешков. Спеленутые манекены. И сияющий пол.

Она присвистнула.

— Ну ты даешь, мать... — она покачала головой, стягивая шапку. Рыжие кудри рассыпались по плечам. — Ты что, клининг вызывала? Или сама?

— Сама, — ответила я.

— Полы помыла? — Люда посмотрела на меня как на умалишенную. — Валь, ты святая или дура? Надо было селедку под плинтус засунуть! Или яйцо сырое шприцем в диван загнать! Чтобы воняло так, что они бы тут противогазы надели через неделю!

Я слабо улыбнулась.

— Я не хочу опускаться до его уровня, Люда. Я хочу уйти чисто. Чтобы он вошел и понял: здесь никого нет. Пустота страшнее вони.

Люда посмотрела на меня внимательно, потом кивнула.

— Ну, может, ты и права. Аристократка хренова. Ладно, Михалыч! — скомандовала она водителю. — Хватай мумии! В смысле, манекены. И машинки. Осторожно, это немецкая техника, стоит как твоя почка!

Михалыч крякнул и взялся за Pfaff.

— Тяжелая, зараза...

— Не тяжелее женской доли, — отрезала Люда. — Давай, пошел. Валька, хватай пакеты с тряпками. Я возьму оверлок.

Работа закипела. Мы выносили мою жизнь в грузовой лифт. Ходка за ходкой. Соседка с пятого этажа, вредная баба Маша, выглянула в щелку двери, но, увидев Люду, тут же спряталась.

Через двадцать минут квартира опустела.

В прихожей остался только голый пол и тумбочка.

Я стояла на пороге, одетая в пуховик, с сумкой через плечо. В сумке лежал альбом с моими детскими фото и та самая шкатулка с жалкими девятнадцатью тысячами.

Люда уже стояла у лифта, держа кнопку.

— Валь, ну ты идешь?

— Сейчас. Секунду.

Я оглянулась.

Пустой коридор. Пустая кухня вдалеке. Открытая дверь в пустую мастерскую.

Здесь прошли двадцать пять лет.

Я помнила, как мы клеили эти обои. Как я радовалась, когда купили этот шкаф. Как я плакала в подушку на этой кровати, когда узнала, что ЭКО не сработало.

Я оставляла здесь не только вещи. Я оставляла здесь свою молодость, свои иллюзии, свою веру в «долго и счастливо».

Больно ли мне было?

Да. Больно так, словно с меня сдирали кожу.

Но еще я чувствовала сквозняк. Холодный воздух из открытой форточки гулял по квартире, выдувая прошлое. И этот сквозняк приносил странное ощущение. Свободу.

Я достала связку ключей. Брелок в виде домика, который Веня подарил мне на новоселье.

Я положила их на тумбочку. Металл звякнул о дерево.

— Прощай, — сказала я. Не квартире. И не Вене. А той Вале, которая была удобной.

Я шагнула за порог.

Взялась за ручку двери.

Потянула на себя.

Замок щелкнул.

Клац.

Этот звук был точкой. Окончательной и бесповоротной.

— Все? — спросила Люда, когда я подошла к лифту.

— Все, — выдохнула я.

— Ну и слава богу, — Люда обняла меня за плечи одной рукой, крепко, по-медвежьи. — Поехали, подруга. У меня на даче печка, дрова и бутылка настойки на клюкве. Будем лечить нервы. А твой упырь пусть хоть захлебнется своей свободой.

Лифт поехал вниз.

Я не плакала. Я просто смотрела на цифры этажей, бегущие на табло.

7... 6... 5...

Я падала на дно. Но, как известно, от дна удобнее всего оттолкнуться, чтобы всплыть.

Глава 11 (Веня)

от лица Вени

Ключ мягко вошел в замочную скважину. Я повернул его два раза, чувствуя приятное, тяжелое сопротивление механизма. Щелчок, еще один.

Этот звук был музыкой. Звуком моей полной, безоговорочной победы.

Я толкнул дверь плечом, пропуская вперед Софию. Она впорхнула в прихожую, цокая каблучками по плитке, вся такая воздушная, пахнущая «Chanel» и морозом. Моя награда. Мой трофей.

— Прошу, королева, — я сделал широкий жест рукой. — Добро пожаловать в твое новое царство.

Я ожидал, что нас встретит привычный запах дома — смесь кондиционера для белья, борща (или что там она готовила перед уходом?) и той едва уловимой теплой духоты, которая бывает в обжитых квартирах. Я ожидал увидеть приглушенный свет, возможно, даже аккуратно сложенные на тумбочке тапочки.

Но нас встретил холод.

Ледяной сквозняк ударил в лицо, заставив Софию зябко поежиться и втянуть голову в пушистый воротник шубки.

— Бр-р-р! — скривилась она. — Веня, у тебя тут морозильник? Ты что, окна не закрываешь?

А следом за холодом ударил запах.

Резкий, химический, бьющий в нос запах хлорки и какой-то медицинской стерильности. Так пахнет в операционной перед началом хирургического вмешательства, а не в уютной семейной квартире.

Я нахмурился, шаря рукой по стене в поисках выключателя.

Свет залил прихожую. Она была пуста. Абсолютно, звонко пуста. Исчезла вешалка с моими куртками (стоп, а где мои куртки?), исчез пуфик, на который я любил бросать сумку. Исчез дурацкий коврик с надписью «Welcome».

На тумбочке, сияющей полировкой так, что больно было смотреть, лежала одинокая связка ключей. Брелок в виде домика тускло блестел в свете лампы.

Сбежала.

Все-таки сбежала.

Внутри меня шевельнулось странное чувство. Смесь триумфа — я же говорил, что сломаю её! — и легкой, колючей тревоги. Я был уверен, что застану её сидящей на чемоданах, заплаканную, умоляющую дать ей еще один шанс. Я готовил речь. Я хотел проявить великодушие, позволив ей пожить на даче пару недель, пока она не найдет угол.

Но она просто испарилась, оставив после себя ключи и этот невыносимый запах «Доместоса».

— Фу, Веня! — София зажала нос наманикюренными пальчиками. — Чем тут воняет? Как в общественном туалете после уборки! Твоя бывшая что, решила напоследок отравить нас химикатами?

— Это запах чистоты, Софушка, — я попытался улыбнуться, закрывая входную дверь и отсекая нас от внешнего мира. — Видимо, она решила сдать пост по всем правилам. Надраила полы.

— Надраила? — София брезгливо посмотрела на идеально чистый пол, в котором отражались её сапоги. — Она что, больная на голову? Кто моет полы перед тем, как его выгоняют? Я бы на её месте тут все яйцами закидала.

Я помог ей снять шубу. Шуба была легкой, мех — нежным. Я повесил её в пустой шкаф-купе. Там было гулко. Мои пальто и куртки сиротливо жались в углу.

— Ну, пойдем, покажу тебе владения, — я обнял Софию за талию, чувствуя тепло её тела через тонкое кашемировое платье. — Теперь здесь всё будет по-нашему.

Мы прошли в гостиную.

Здесь тоже царила стерильность. Ни пылинки. Ни забытой газеты. Телевизор зиял черным провалом экрана. Шторы были раздвинуты, и в окна смотрела черная зимняя ночь.

София прошлась по комнате, цокая каблуками по ламинату. Она смотрела на стены так, словно видела на них плесень.

— М-да... — протянула она, проводя пальцем по спинке дивана. — Веня, без обид, но интерьерчик — «привет из двухтысячных». Эти обои в цветочек... Это что, винил? Какой кошмар.

— Это выбирала Валя, — быстро сказал я, открещиваясь от безвкусицы. — Я не вмешивался. Она любила все такое... мещанское.

— Сразу видно, — фыркнула София. — Пылесборники на окнах надо сжечь. И этот диван... Он же огромный и уродливый. Сюда просится что-то в стиле лофт, кожаное, стильное. И стены надо перекрасить. В серый или белый. Чтобы было воздуха больше.

— Конечно, котенок, — я притянул её к себе. — Сделаем ремонт. Все будет, как ты захочешь. Ты же у меня дизайнер в душе.

— Я дизайнер в жизни, — поправила она, чмокнув меня в щеку. — Ладно, показывай спальню. Надеюсь, там кровать не скрипит? А то я чутко сплю.

Мы пошли в спальню.

Здесь было еще холоднее. Окно было открыто на микропроветривание, и штора легонько колыхалась, как привидение.

Кровать была застелена покрывалом, натянутым так туго, что об него можно было порезаться. Армейская дисциплина.

София с разбегу плюхнулась на матрас, раскинув руки.

— Ой! — вскрикнула она. — Камень! Веня, на чем ты спал? Это же доски, а не матрас!

— Ортопедический, — буркнул я. — Спина, знаешь ли...

— Ну нет, — она сморщила носик. — На таком сексом заниматься — колени сотрешь. Надо менять. И белье... Фу, это что, бязь? Какая дешевка. Я люблю шелк или сатин-люкс.

Она встала и подошла к гардеробной. Распахнула дверцы.

— Ого, — свистнула она. — А тут эхо гуляет. Она что, вообще все вывезла?

Я подошел сзади, заглядывая через её плечо.

Полки, где раньше лежали стопки Валиных свитеров, футболок, джинсов, были девственно пусты. Она не оставила ничего. Даже старых треников для дачи. Даже выцветших полотенец.