Развод в 55: Питайся Дошираками, Муженек!

Глава 4

Раскаленный утюг с шипением выбросил струю пара, на мгновение окутав меня белым влажным облаком. Я прижала тяжелую стальную подошву к воротнику своего рабочего кителя, выглаживая его до хруста, до неестественной, почти хирургической белизны. В пять утра Нефтегорск за окном еще напоминал застывшую глыбу антрацита, прошитую редкими огнями фонарей, но внутри меня уже вовсю гудели турбины.

Я надевала китель медленно, застегивая каждую пуговицу так, словно фиксировала пластины брони. На груди, слева, красовалась вышивка: «Зав. производством Г. И. Котова». Моя фамилия, моя должность, моя территория. Борис мог забрать из дома свои итальянские туфли и даже ту перламутровую пуговицу, что я вчера выбросила в ведро, но он не мог забрать у меня завод. На «ТяжМаше» меня знали не как «жену начальника логистики», а как женщину, которая способна накормить полторы тысячи злых, голодных мужиков так, что они забывали о задержках зарплаты.

Зеркало в прихожей отразило незнакомку. Я нанесла макияж жестко, графично: четкие брови, губы цвета переспелой брусники, ни единого намека на припухшие веки. Если кто-то сегодня в столовой надеялся увидеть заплаканную брошенку, ищущую сочувствия в кастрюле с кашей, их ждало горькое разочарование. Я выглядела как генерал перед решающим наступлением.

Холодный ноябрьский воздух на улице пах мазутом и замерзшей хвоей. Я шла к проходной, и звук моих каблуков по заледенелому асфальту чеканил ритм: «Шаг. Еще. Один».

— Доброе утро, Галина Ивановна, — Степаныч, вахтер с сорокалетним стажем, обычно бодрый и ворчливый, сегодня отвел глаза. Он возился с журналом посещений дольше обычного, лишь бы не встретиться со мной взглядом.

Информационное поле завода работало быстрее любого интернета. Борис Петрович ушел. Ушел к «молодой». К этой кадровичке, которая ходит по цехам так, словно боится испачкать подошвы о честный заводской пол.

— Здравствуй, Степаныч, — я приложила пропуск к турникету. Раздался сухой щелчок, и я вошла в чрево «ТяжМаша». — Что с лицом? Опять изжога замучила? Зайди в обед, девчонки киселя овсяного налили, он слизистую хорошо обволакивает.

Степаныч что-то буркнул под нос, явно удивленный моим спокойствием. А я уже шла дальше, мимо гудящих цехов, мимо огромных станков, которые начинали свой утренний прогрев. Завод — это живой организм, и столовая — его сердце. Если сердце забарахлит, встанет всё.

В пищеблоке уже стоял густой, плотный аромат — здесь пахло пассерованным луком, свежемолотым перцем и тем специфическим металлическим запахом огромных варочных котлов, который не спутаешь ни с чем.

— Начальница пришла! — раздался голос Вали, моей правой руки и главного ретранслятора всех сплетен города.

Валентина стояла у разделочного стола, шинкуя капусту с такой скоростью, что нож превращался в мерцающее пятно. Она была женщиной широкой души и такого же обхвата бедер, и сейчас её лицо выражало целую гамму чувств — от искреннего сочувствия до жгучего любопытства.

— Галочка… — она отложила нож и вытерла руки о фартук, намереваясь, видимо, заключить меня в удушающие объятия. — Ой, Галочка, мы же как узнали вчера… Ну Борис твой, ну кобель старый! И ведь к кому? К этой Жанне! Да у неё же в бедрах мяса меньше, чем в нашей диетической сосиске!

Весь цех — пять поварих и три кухонных работницы — замер. Пар над котлами, казалось, перестал подниматься. Все ждали моей реакции. Истерики? Жалоб?

Я прошла к своему столу, не снимая кителя, положила сумку и медленно надела высокий, безупречно накрахмаленный колпак. Поправила его перед небольшим мутным зеркалом у входа.

— Валентина, — мой голос прозвучал ровно, как гул трансформатора. — У нас сегодня по плану полторы тысячи порций биточков «Школьных» и рассольник ленинградский. Ты капусту дорезала?

— Да какая капуста, Галя! — всплеснула руками Валя. — У тебя жизнь рушится! Мы тут все за тебя… Мы этой Жанне сегодня в тарелку такого нальем, что она до туалета добежать не успеет!

Я повернулась к ней. Медленно. Так, чтобы она увидела каждую искру в моих глазах.

— Мы здесь — профессионалы, Валя. Мы не травим людей. Мы их кормим. И личную жизнь мы оставляем за вертушкой проходной. Если я услышу еще хоть одно слово про Бориса Петровича или его… спутниц, ты до конца месяца пойдешь на чистку рыбы. Вопросы есть?

В кухне воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в дальнем котле закипает вода. Валя моргнула, сглотнула и схватилась за нож.

— Вопросов нет, Галина Ивановна. Дорезаю.

Я кивнула и прошла к конвектоматам. Но внутри у меня всё дрожало от этой вынужденной сухости. Мне хотелось кричать не меньше, чем Вале, но я знала: если я дам слабину здесь, я потеряю власть. А власть — это единственное, что у меня осталось.

Я открыла журнал заявок. На глаза попался бланк отдела логистики.

Обычно я лично курировала их заказы. Для Бориса и его замов всегда собирался «спецпаек». В отдельный эмалированный лоток отбирались самые пышные биточки, подлива делалась гуще, со сметаной, а не на одной муке, и обязательно — домашняя выпечка, которую я приносила из дома.

— Леночка! — позвала я молоденькую повариху на раздаче.

— Да, Галина Ивановна?

— Отдел логистики сегодня обслуживаем на общих основаниях. Никаких спецпайков. Лотки убрать. Пусть приходят в зал, берут подносы и встают в очередь. Поняла?

Лена округлила глаза.

— Но Борис Петрович… он же всегда… вы же говорили, у него режим, ему нужно отдельно…

— Борис Петрович теперь на другом режиме, — отрезала я. — На режиме «легкости и энергии». Так что пусть привыкает к стандартному рациону. И проверь, чтобы биточки были ровно по восемьдесят граммов. Ни граммом больше.

Я вышла в обеденный зал. Огромное пространство с рядами столов, покрытых чистой, но видавшей виды клеенкой. Здесь еще было пусто, только уборщица тетя Шура лениво возила шваброй по линолеуму.

И тут открылась дверь.

В зал вошла Жанна.

Она не должна была здесь быть так рано — администрация обычно обедает позже. Она шла своей летящей походкой, в узкой юбке-карандаш и тонком джемпере цвета слоновой кости. В этом храме пара и еды она выглядела как инородное тело. Тонкая, острая, искусственная.

Она остановилась у линии раздачи, брезгливо повела своим точеным носиком, словно учуяла запах нечистот, а не свежего супа. Наши взгляды встретились.

В её глазах не было вины. Там было холодное любопытство энтомолога, изучающего жука под микроскопом. Она словно спрашивала: «Ну и как тебе, монументальная женщина? Как тебе в твоем белом халате, когда твой мужчина выбрал меня — легкую, как дыхание?».

Я не отвела взгляд. Я стояла, скрестив руки на груди, ощущая под пальцами твердость своего кителя. Я — хозяйка этой горы. А она — всего лишь туристка, которая забрела сюда по ошибке.

— Что-то потеряли, Жанна… как вас по батюшке? — громко, так, чтобы было слышно в кухне, спросила я.

— Виктория, — её голос был тихим, с легкой пришептыванием, которое так бесило меня в описаниях Бориса. — Я просто зашла посмотреть меню. Борису теперь нужно особое питание. Без углеводов, без трансжиров… Я надеюсь, ваша кухня может обеспечить достойный уровень?

Я усмехнулась. Это было так жалко и так самоуверенно одновременно, что гнев во мне сменился ледяным спокойствием.

— Наша кухня, Виктория, обеспечивает уровень, соответствующий государственным стандартам и потребностям работающего человека. Если Борису Петровичу нужно что-то особенное — рекомендую приносить ему сельдерей в контейнере. Но учтите: принимать пищу на рабочих местах запрещено приказом директора. Так что милости просим в общую очередь.

Жанна поджала губы, её лицо на миг потеряло свою «просветленность».

— Мы еще обсудим это с руководством, — бросила она и, резко развернувшись, вышла из зала.

Я смотрела ей в спину, и мои пальцы невольно сжались в кулаки.

«Обсудим с руководством», значит? Ну-ну. На «ТяжМаше» директор может простить задержку поставок, но он никогда не простит бунт в столовой. А я здесь — неоспоримый авторитет.

Я вернулась на кухню. Работа закипела с новой силой. Ножи стучали по доскам, пар вырывался из-под крышек, повара бегали с противнями. Это был мой оркестр, и я начинала свою партию.

— Валя! — позвала я.

— Ась, Галочка?

— На завтра закажи на склад дополнительно десять килограммов ванили и пять — корицы.

Валентина замерла с половником в руке.

— Зачем столько? У нас по плану булочки «Дорожные», там столько не надо.

Я посмотрела на вентиляционную решетку, которая выходила прямиком в коридор административного корпуса, где сидели логисты и кадры.

— Мы объявляем месяц домашней выпечки. Будем печь синнабоны, сдобные улитки с маком, ванильные шанежки. Хочу, чтобы каждый сантиметр этого завода пропитался запахом сахара, масла и тепла. Чтобы этот аромат забивался в ноздри, чтобы от него кружилась голова даже у тех, кто возомнил себя святым духом.

Валя хитро прищурилась, и её круглое лицо расплылось в понимающей улыбке.

— Поняла тебя, Галина Ивановна. Сделаем. Ох, сделаем! Запах будет такой, что у мужиков слюни до колен потекут.

Я кивнула и пошла к себе в кабинет писать накладные.

Победа куется не только в сражениях. Она куется в деталях. Борис думает, что он вырвался из «майонезного рабства»? Что ж, я устрою ему пытку похуже. Я заставлю его обонять то, что он потерял, каждую минуту его рабочего дня.

Я села за стол, взяла ручку. Рука была твердой.

Борис всегда был слаб на сладкое. Он мог отказаться от мяса, но перед моей сдобой он всегда пасовал. Я знала его слабые места лучше, чем он сам. И я намерена была бить по ним методично, вкусно и безжалостно.

«Питайся дошираками, муженек», — подумала я, выводя каллиграфическим почерком: «Ванилин — 10 уп.».

Завтра на «ТяжМаше» будет очень пахучий день. А сегодня… сегодня я просто буду смотреть, как он стоит в очереди с подносом. Первый раз за тридцать лет.

Глава 5 (Борис)

от лица Бориса

Солнечный луч, пробившийся сквозь безупречно чистые, лишенные штор окна высотки, полоснул меня по глазам, как хирургический лазер. Я попытался перевернуться на бок, но спина отозвалась сухим, предупреждающим хрустом. Гречневая лузга в подушке Жанны шуршала под ухом так, словно в наволочку набили сухую листву, собранную у обочины трассы.

— Это тело освобождается от токсинов, Борис, — раздался тихий, вибрирующий голос Жанны.

Я открыл глаза. Она стояла в дверях спальни, залитая утренним светом, тонкая и прямая, как струна дорогого инструмента. В облегающем костюме цвета морской волны она казалась духом этой стерильной квартиры.

— Позвоночник — это антенна нашей души, — продолжала она, подходя ближе. — Тридцать лет ты спал на пуховых перинах, которые впитывали твою энергию и возвращали её назад в виде лени. Жёсткость — это честность, Борис.

Я сел, стараясь не кряхтеть. Тело ныло. В животе, там, где обычно после пробуждения чувствовалось приятное тепло в ожидании завтрака, теперь зияла странная, гулкая пустота. Вчерашняя вода на кварце, кажется, испарилась, не оставив после себя даже воспоминания.

— Иди на кухню, — Жанна коснулась моего плеча холодными пальцами. — Твои клетки ждут пробуждения.

Я встал, пошатываясь. В ванной, глядя на себя в зеркало с яркой подсветкой, я заметил, что лицо стало бледнее. «Очищение», — напомнил я себе. Галя всегда говорила, что у меня «здоровый румянец», но теперь я понимал: это было просто вечное расширение капилляров от переедания и горячих супов.

На кухне не пахло ни кофе, ни поджаренным беконом. Пахло свежестью, озоном и чем-то острым. На стеклянном столе стоял высокий стакан с мутной желтоватой жидкостью, по поверхности которой плавали зловещие красные хлопья.

— Что это? — спросил я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком жалобно.

— Твой утренний эликсир. Тёплая структурированная вода, сок органического лимона и щепотка кайенского перца. Это запустит огонь метаболизма и вымоет застойную лимфу. Пей мелкими глотками, осознавая, как огонь сжигает старое.

Я взял стакан. Первый глоток отозвался в пустом желудке настоящим взрывом. Перец впился в слизистую, лимон заставил челюсти свестись в судороге.

— Ого… — выдохнул я, чувствуя, как по лбу пробивается испарина.

— Это выходит твой гнев, — Жанна довольно кивнула, потягивая свой зеленый сок из сельдерея. — Гнев на прошлое, на ту жирную, тяжелую пищу, которой тебя травили. Не останавливайся.

Я честно допил «эликсир» до дна. Внутри действительно что-то разгорелось — но это не был огонь созидания. Это было ощущение, что я проглотил тлеющий уголь.

— Теперь одевайся, — она нежно поцеловала меня в щеку. — Мне нужно заскочить в отдел кадров раньше обычного. У директора сегодня совещание по оптимизации, я должна подготовить списки.

Я пошел в спальню к шкафу. Мои вещи висели отдельно — тонкий островок в её белоснежном гардеробе. Я достал рубашку. Белоснежный хлопок, воротничок-стойка. Галина гладила её в субботу. Она всегда использовала какой-то особенный режим пара и каплю кондиционера с ароматом лаванды. Ткань скользнула по телу, идеально облегая плечи.

На мгновение мне стало так уютно, что я едва не зажмурился. Это было физическое ощущение безопасности — так пах мой дом последние тридцать лет.

— Что это? — Жанна появилась за спиной, морща нос.

— Рубашка, — ответил я, застегивая пуговицы. — Галя… ну, ты знаешь, она всегда следила за моими вещами.

— Лаванда? — Жанна брезгливо коснулась рукава. — Борис, это запах стагнации. Искусственные отдушки блокируют обонятельные рецепторы и мешают тебе чувствовать истинные ароматы мира. И эта глажка… слишком много механического давления на волокна. Ткань «убита». Вечером мы поедем в шоурум, выберем тебе необработанный лен и конопляное волокно. Они дышат вместе с тобой.

Я хотел сказать, что лен мне не идет, что он вечно выглядит мятым, а я — начальник отдела логистики «ТяжМаша», мне нужна солидность. Но я промолчал. Победители не спорят из-за кондиционера для белья.

Жанна ушла, хлопнув дверью своей «Теслы», а я сел в свою «Тойоту».

По дороге к заводу я проезжал мимо маленькой пекарни на углу Ленина и Заводской. Обычно я здесь не останавливался — Галя всегда собирала мне завтрак с собой: бутерброды с запеченной бужениной или домашние пирожки с капустой. Но сегодня…

Запах свежеиспеченного хлеба пробился в салон даже через фильтры климат-контроля. Он был плотным, теплым, почти осязаемым. Дрожжи, солод, хрустящая корочка.

Мой желудок отозвался таким мощным, раскатистым рыком, что я невольно вцепился в руль сильнее. «Это умирают внутренние демоны», — повторил я мантру Жанны. «Это старые клетки требуют сахара. Я сильнее».

Но перед глазами почему-то встал образ: Галина отламывает горбушку от свежего батона, и пар поднимается над белым мякишем, как облако.

Я нажал на газ, пролетая мимо пекарни. Очищение требует жертв.

Завод встретил меня привычным гулом. «ТяжМаш» — это махина, которая не знает жалости. Грохот прессов, запах окалины и масла. Обычно я любил эту атмосферу, она давала мне чувство власти. Но сегодня лестница в административном корпусе показалась мне необычайно крутой. На третьем этаже у меня перехватило дыхание, а в висках застучали маленькие молоточки.

— Доброе утро, Борис Петрович! — мой заместитель, Савельев, вошел в кабинет с кипой накладных.

Савельев был мужчиной крупным, любящим жизнь и хорошие закуски. От него пахло копченой колбасой — видимо, только что перехватил в буфете.

— Утро, — коротко бросил я, стараясь не вдыхать слишком глубоко. Запах колбасы показался мне в тот момент самым прекрасным и одновременно самым отвратительным ароматом во вселенной.

— Борис Петрович, вы… как-то осунулись? — Савельев прищурился. — Болели? Цвет лица какой-то… восковой.

— Я в отличной форме, Савельев, — отрезал я, выпрямляя спину. — Просто перешел на более эффективный режим энергообмена. Что там с отгрузкой на северный филиал?

Савельев начал докладывать, но цифры плыли у меня перед глазами. Графики превращались в какие-то странные макароны, а красные отметки дефицита — в кусочки пепперони. Я ловил себя на том, что смотрю не в отчет, а на его пухлые пальцы, и представляю, как хрустит салат в его сэндвиче.

«Легкость, — напоминал я себе. — Я — энергия. Я — полет».

— Борис Петрович? Вы слушаете? — Савельев замолчал, подозрительно глядя на меня.

— Да. Отгрузку задержать до согласования с кадрами по штатному расписанию. Свободен.

Когда он вышел, я тяжело опустился в кресло. Голова кружилась. В животе огонь кайенского перца сменился ледяным холодом пустоты. Я взглянул на часы.

Одиннадцать тридцать.

Скоро обед.

Внутри меня затеплилась надежда. Галя.

Да, мы расстались. Да, я сказал ей ужасные вещи. Но Галя… она же Галя. Она заведующая производством. Она профессионал старой закалки. Тридцать лет она следила за тем, чтобы я был накормлен, вопреки любым ссорам. Даже когда мы не разговаривали по два дня после моих задержек на работе, на столе всегда стоял ужин.

Она не сможет иначе. Это её природа. Кормить — это её способ существовать. Наверняка она уже распорядилась, чтобы мой «спецпаек» был готов. Она ведь знает, что у меня гастрит (который я теперь считал «энергетическим блоком», но всё же). Она не смешает личное с рабочим.

Я представил, как вхожу в подсобку через служебный вход. Там всегда пахнет уютно, а не столовским паром. Галя выставит мой лоток. Там будет домашнее рагу. Или, может быть, тефтели в белом соусе. Она посмотрит на меня — обиженно, конечно, — но кормить будет.

Она не даст мне упасть в обморок прямо на совещании. Она слишком сильно меня любит. Любила? Нет, такие женщины, как Галя, не перестают заботиться по щелчку пальцев. Она просто не умеет по-другому.

Я встал и поправил галстук. Чувство уверенности вернулось ко мне. Жанна дает мне духовный рост, но Галя… Галя — это мой фундамент. Она позлится, поплачет, но обед предоставит. В конце концов, я всё еще Борис Петрович, начальник отдела.

Я вышел из кабинета. Шаг стал тверже. Слюна непроизвольно наполнила рот при мысли о густой подливе.

«Я просто возьму свой лоток, — думал я, спускаясь в сторону столовой. — Съем немного, чтобы Жанна не заметила по запаху. Только самое диетическое. Галя поймет. Она всегда всё понимала».

В коридоре уже потянулись первые группы рабочих в синих робах. До столовой оставалось сто метров. Запах еды — настоящий, жирный, заводской — ударил в ноздри, как кувалда. Рассольник. Жареная рыба. Тушеная капуста.

Раньше я бы поморщился. Сегодня этот запах показался мне гимном жизни.

Я ускорил шаг, сворачивая к двери служебного входа, к своему персональному раю за закрытыми дверями. Я был уверен: Галя уже ждет. Она ведь не может оставить меня голодным. Это просто невозможно.

Последняя мысль, мелькнувшая в голове, была почти нежной: «Ну и пусть ворчит. Главное — чтобы суп был горячим».

Глава 6

Пар в столовой «ТяжМаша» к полудню становился плотным, почти осязаемым, как серая вата. Он пах солеными огурцами из рассольника, жареным минтаем и влажной хлоркой, которой тетя Шура только что протерла полы в зале. Это был запах тяжелого труда и дешевых калорий — ритм, под который мой завод жил десятилетиями.

Я стояла у главного котла, чувствуя, как под накрахмаленным колпаком потеет затылок. Мои повара работали как отлаженный часовой механизм. Валя с грохотом выставляла на мармиты свежие противни с биточками, Леночка на раздаче мелькала белым чепчиком, разливая суп с точностью аптекаря. Это была моя стихия. Мое поле боя. И я знала, что враг уже на подступах.

— Галина Ивановна, — шепнула Валя, проплывая мимо с огромным черпаком. — Идет. С черного хода, как обычно. Морда бледная, а нос по ветру держит.

Я не обернулась. Я медленно поправила нарукавники. Внутри всё сжалось в тугой, холодный узел, но пальцы, сжимавшие ручку тяжелого стального половника, не дрогнули.

Дверь служебного входа, снабженная табличкой «Посторонним вход воспрещен», открылась без стука. Борис вошел так, словно эта кухня была продолжением его собственной гостиной. Он даже не снял пиджак — дорогой, темно-серый, купленный нами в прошлом году на премию. На фоне наших заляпанных жиром плит и огромных алюминиевых баков он выглядел как залетный инопланетянин, решивший снизойти до простых смертных.

Он шел прямо к своему излюбленному закутку за холодильниками, где стоял маленький столик, накрытый чистой ветошью. Тридцать лет он обедал здесь, вдали от гомона общего зала и стука дешевых вилок.

— Галь, ну и жара у вас тут, — Борис поморщился, вытирая лоб платком. Тем самым, с вышитой буквой «Б», который я подарила ему на прошлый день рождения. — Я сегодня припозднился, Савельев со своими отчетами загрыз. Давай, наливай чего-нибудь погорячее. У меня внутри как будто ледяная глыба застряла.

Он сел на стул, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки — той самой, пахнущей лавандой, — и выжидающе посмотрел на меня. В его взгляде не было ни тени раскаяния. Только привычное, ленивое ожидание обслуживания. Он был уверен, что мой вчерашний «концерт» с уткой — лишь временное помешательство, вызванное гормонами или усталостью. Для него я всё еще была функцией. Удобным приложением к его желудку.

Я медленно повернулась. Сталь половника тускло блеснула в свете люминесцентных ламп.