- -
- 100%
- +
Борис поднес трубочку к губам. Я видела, как дернулось его горло. Он сделал первый глоток. Большой, жадный — голод не тетка, голод плевать хотел на эстетику дегустации.
Его лицо скривилось. Даже на расстоянии я читала эту гримасу: смесь отвращения, разочарования и физической боли от того, что в пустой, продрогший желудок упал комок ледяной жижи.
Жанна, судя по жестам, подбадривала его. Она похлопала его по плечу, потом коснулась пальцем его солнечного сплетения — видимо, указывала, где именно сейчас должна открыться чакра насыщения. Борис кивал, давился, но пил.
Это было жалкое зрелище. Мужчина, который еще вчера ел утку с яблоками, сегодня стоял на ветру, на грязной парковке, и сосал через трубочку жидкое болото, только бы доказать самому себе, что он счастлив.
— Пей, Боря, пей, — прошептала я, и дыхание затуманило стекло. — Витамины — это сила. Особенно когда ими пытаются заменить совесть.
Он допил. Жанна передала ему контейнер. Там лежало что-то маленькое и серое. Хлебцы из пророщенного зерна? Сушеные сверчки? Я не знала, и знать не хотела. Борис сунул контейнер в карман, словно стесняясь его.
Они поговорили еще минуту. Жанна села в машину, махнув ему рукой. Белая «Тесла» развернулась практически бесшумно, лишь шурша шинами по асфальту, и стремительно уехала, увозя свою хозяйку в мир чистых энергий. А Борис остался стоять. Один. Голодный. С тяжестью зеленой жижи в животе.
Он поднял голову и посмотрел на окна столовой. Я инстинктивно отшатнулась за штору, хотя он вряд ли мог меня видеть. Но я чувствовала его взгляд. Это был взгляд побитого пса, который знает, где стоит миска с теплой кашей, но знает также, что дверь заперта.
Я отошла от окна. Жалость, которая на секунду кольнула сердце при виде его перекошенного лица, испарилась. Он сам выбрал это меню. Он сам назвал мою заботу «цепи». Ну что ж, наслаждайся свободой, дорогой. Свобода на вкус оказалась горькой и тинистой.
Но этого было мало.
Просто смотреть, как он давится смузи — это пассивная позиция. А я — заведующая производством. Я привыкла действовать. Если Жанна атакует его рецепторы «пользой», я должна нанести ответный удар. Удар такой силы, чтобы он пробил даже его заблокированные «очищением» мозги.
Я вышла из кабинета.
— Валя! — мой голос прозвучал как команда к построению.
Валентина, которая как раз допивала чай с Леночкой, подскочила.
— Тут я, Галина Ивановна! Что случилось? Мясо пропало?
— Мясо на месте. Совесть у некоторых пропала, — я подошла к столу, где лежал график меню на неделю. — Валя, планы меняются. «Месяц домашней выпечки» мы начинаем не завтра. Мы начинаем его подготовку прямо сейчас.
— Сейчас? — Валя глянула на часы. — Так смена через два часа заканчивается. Мы же только опару успеем поставить.
— Именно, — я хищно улыбнулась. — Мы поставим опару. Много опары. На живых дрожжах, на теплом молоке. И мне нужно, чтобы ты нашла Петровича.
— Сантехника? — удивилась Лена.
— Его самого. Пусть возьмет стремянку и снимет угольные фильтры с вытяжки пекарского цеха.
Повисла тишина. Повара переглянулись. Снять фильтры — это значит нарушить регламент. Обычно мы тщательно следили, чтобы запахи кухни не проникали в административный корпус, который был пристроен к столовой буквой «Г». Окна логистики и бухгалтерии выходили как раз во внутренний двор, куда выдувала воздух наша мощная промышленная вентиляция.
— Галина Ивановна... — протянула Валя, и в её глазах начало разгораться понимание. — Так ведь если фильтры снять... Там же, на втором этаже, задохнутся.
— Не задохнутся, — поправила я. — А вдохновятся. Ты представляешь, Валя, что будет, если пятьдесят килограммов сдобного теста начнут подходить, а потом печься, и весь этот дух пойдет прямиком в открытые форточки отдела логистики?
Леночка хихикнула, прикрыв рот ладошкой.
— Ой, мамочки... Это же жестоко.
— Жестоко — это кормить мужика сырым шпинатом в ноябре, — отрезала я. — А мы дарим людям радость. Аромат уюта. Запах детства. Ваниль, корица, сливочное масло. Пусть нюхают. Пусть их документы пахнут булочками. Пусть они сидят над своими отчетами и сходят с ума от слюноотделения.
Валя расплылась в широкой улыбке.
— Поняла, Галочка. Сделаем в лучшем виде. Петрович за бутылку... тьфу, за пирог с рыбой хоть всю вентиляцию разберет.
— Вот и отлично. Доставай ванилин. Тот, что в ампулах, концентрированный. И корицу не жалей. Завтра с утра у Бориса Петровича будет не планерка, а сеанс ароматерапии.
***
Вечер опустился на завод. Смены поменялись, гул в цехах стал тише, глуше. На кухне мы остались вдвоем с Валей. Основной свет погасили, горели только дежурные лампы над пекарским участком.
Здесь было тепло и тихо. Это было сердце моей крепости. Огромные дежи — чаны из нержавейки на колесиках — стояли в ряд, накрытые чистыми полотенцами. Внутри них происходило таинство.
Я подошла к первой деже. Подняла край полотенца. Теплая, живая масса дышала. Пузырьки лопались с тихим, чмокающим звуком, выпуская на волю дух дрожжей и сладкого молока. Опара поднималась. Она росла, наливаясь силой, обещая стать завтра пышными, румяными булками.
Я взяла банку с ванилином. Настоящим, кристаллическим, запах которого въедается в кожу на сутки.
— Ну что, Боря, — прошептала я, рассыпая белый порошок в будущую сдобу. — Ты хотел «воздуха»? Ты хотел дышать полной грудью? Завтра ты надышишься.
Я представила его лицо. Как он придет завтра на работу, голодный после очередного «ужина» у Жанны (я не сомневалась, что там его ждут не пельмени). Как он войдет в свой кабинет. И как этот запах — густой, сладкий, маслянистый, запах, который пробивает любую защиту, — ударит его в нос.
Запах дома, которого у него больше нет.
Запах заботы, которую он предал.
Запах счастья, которое он променял на зеленую жижу.
— Валь, — окликнула я подругу, которая возилась с мешком муки. — Корицу в начинку будем сыпать с сахаром один к одному. Чтобы карамелизовалась. Чтобы аж горчило от сладости.
— Сделаем, Галина Ивановна! — отозвалась та из темноты. — Это будет не булка, это будет бомба.
Я опустила полотенце.
— Вот именно. Атомная ванильная бомба.
Я сняла колпак, распустила волосы. Голова немного гудела от напряжения этого бесконечного дня. Но внутри было спокойно. Я сделала всё правильно. Я не истерила, не бегала за ним, не умоляла вернуться. Я просто делала свою работу.
И завтра моя работа станет его персональным адом.
Я вышла через заднюю дверь на улицу. Морозный воздух обжег щеки. Где-то там, в городе, Борис сейчас, наверное, пытается убедить свой желудок, что смузи — это вкусно. А здесь, за стенами завода, зрела моя месть. Теплая, мягкая и невероятно аппетитная.
— Спокойной ночи, тесто, — сказала я, запирая тяжелую дверь. — Расти большим. Завтра у тебя важная миссия.
Глава 9 (Борис)
от лица Бориса
Лифт в элитном жилом комплексе «Лазурный» поднимался на восемнадцатый этаж с такой плавностью, что это даже раздражало. Мне, человеку привыкшему к рывкам и гулу старых заводских подъемников, эта бесшумная невесомость казалась подозрительной. Словно меня не домой везли, а в вакуумную камеру для окончательной консервации.
Я прислонился лбом к холодному зеркалу кабины. В отражении на меня смотрел мужчина, которого я с трудом узнавал. Нет, костюм был тот же — темно-серый, шерстяной, статусный. Но вот лицо... Под глазами залегли тени, цвет кожи приобрел странный землистый оттенок, а щеки впали, словно я провел неделю в пустыне, питаясь саранчой.
— Это детокс, Борис, — пробормотал я своему отражению, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Организм перестраивается. Шлаки выходят.
Желудок в ответ на эти слова скрутило спазмом такой силы, что я согнулся пополам. Это был не просто голод. Это была черная дыра, образовавшаяся где-то в районе солнечного сплетения, которая засасывала в себя мои последние силы, остатки хорошего настроения и здравый смысл.
Зеленый смузи, который Жанна привезла мне в обед, давно испарился, оставив после себя лишь привкус тины и изжогу. Котлета «Изделие № 2», которую я так и не смог доесть в столовой, теперь являлась мне в галлюцинациях как недостижимый идеал кулинарного искусства. Я жалел, что не завернул её в салфетку. Я бы съел её сейчас прямо здесь, в лифте, холодной, вместе с хлебом и хрящиками.
Двери разъехались. Я шагнул в стерильный коридор.
На пороге квартиры Жанны меня встретил не запах жареной картошки с луком, не аромат тушеного мяса, который обычно висел в подъезде нашего с Галей дома по вечерам. Меня встретило густое, душное облако сандала.
Жанна жгла благовония.
Я вошел, стараясь не шуметь. В квартире царил полумрак. Единственным источником света были дизайнерские светильники, разбросанные по полу, напоминающие светящиеся яйца динозавров.
— Борис? — её голос прозвучал откуда-то из глубины гостиной. — Тише, пожалуйста. Я восстанавливаю ауру после общения с налоговой. У них там такая плотная, липкая энергетика... мне пришлось полчаса стоять под контрастным душем.
Я снял туфли. Ноги гудели. Я мечтал о том, чтобы сесть за стол, взять ложку и погрузить её во что-то горячее, густое, сытное.
— Привет, — я прошел в комнату.
Жанна сидела на белом пушистом ковре в позе лотоса. На ней была шелковая пижама цвета шампанского, волосы собраны в небрежный пучок. Она выглядела как ангел. Ангел, который питается нектаром и не знает, что такое работать в отделе логистики с восьми до пяти.
— Ты голоден? — спросила она, не открывая глаз.
Это был самый прекрасный вопрос, который я слышал за этот бесконечный понедельник.
— Жанночка, — я почти простонал, опускаясь в кресло-мешок (единственное место в этом доме, которое принимало форму человеческого тела). — Я не просто голоден. Я готов съесть слона.
Она открыла один глаз и посмотрела на меня с легкой укоризной.
— Слон — это тяжелая карма, Борис. Мы не едим млекопитающих. Они испытывают страх перед смертью, и этот страх оседает в твоих сосудах бляшками.
— Хорошо, не слона, — я поспешно согласился. — Просто... ужин. Что у нас на ужин?
— Я приготовила тебе боул, — она грациозно поднялась, её суставы даже не хрустнули. — Идем. Но помни: после заката огонь пищеварения слабеет. Нам нельзя его заливать тяжелым топливом. Только щепки для поддержания тепла.
Я поплелся за ней на кухню. «Боул». Слово звучало кругло и обещающе. Может быть, там рис? Фасоль? Авокадо?
Жанна достала из холодильника (который, как я успел заметить, был пугающе пустым и освещался синим диодным светом, как морг) глубокую миску. Поставила передо мной.
Я посмотрел вниз.
В миске лежала горка чего-то серо-зеленого, влажного, с маленькими белыми хвостиками. Рядом были разложены прозрачные, как бумага, кружочки чего-то белого. И всё.
— Что это? — спросил я, чувствуя, как надежда умирает во мне с тихим всхлипом.
— Пророщенная зеленая гречка, — с гордостью объявила Жанна. — Я замочила её еще утром. Она живая, Борис. В каждом зернышке — энергия роста. А это — дайкон. Он выводит слизь.
— Гречка? — я взял вилку. — Сырая?
— Она не сырая, она активированная. Термическая обработка убивает энзимы. Ешь. Это чистый белок.
Я подцепил склизкую массу. Она пахла сыростью подвала. Я отправил ложку в рот.
Вкуса не было. Точнее, был вкус мокрой крупы, смешанный с чем-то землистым. Я начал жевать. Зерна были твердыми, они скрипели на зубах, как мелкий гравий.
— Соли бы... — пробормотал я. — Или масла каплю.
Жанна, которая в это время нарезала себе половинку зеленого яблока, замерла с ножом в руке.
— Борис! Мы же говорили. Соль — это белый яд. Она задерживает воду. Ты хочешь проснуться завтра с лицом, похожим на подушку? У тебя и так отечный тип старения. Мы должны высушить тебя, сделать рельефным.
— Но это же невозможно есть! — вырвалось у меня. — Это как... как корм для попугаев!
— Это еда для осознанных людей, — Жанна посмотрела на меня холодно. — Твои рецепторы забиты глютаматом и жареным жиром. Дай им время очиститься. Через неделю ты начнешь чувствовать сладковатый привкус самой жизни в этом зерне.
Я жевал. Я глотал этот «гравий», чувствуя, как он падает в пустой желудок холодным комком. Дайкон оказался горьким и жестким.
Я съел три ложки. Больше не смог. Физически. Моё горло сжалось, отказываясь пропускать «живую энергию» внутрь.
— Наелся? — спросила Жанна, увидев, что я отложил вилку. — Вот видишь. Организму нужно совсем немного, если еда качественная. А ты привык набивать брюхо балластом.
Я кивнул. Спорить сил не было. Голод не ушел, он просто затаился, удивленный тем, какой гадостью его пытаются обмануть.
— А теперь, — Жанна хлопнула в ладоши, — пока идет процесс усвоения, нам нужно заняться практикой. Твоя корневая чакра, Муладхара, сегодня вибрирует очень тревожно. Я чувствовала это даже на расстоянии. Ты нервничал?
— Немного, — буркнул я, вспоминая позор в столовой и взгляд Павла, который смотрел на меня как на пустое место.
— Вот. Стресс блокирует таз. Идем на коврик. Нам нужна «Собака мордой вниз» и глубокое дыхание уджайи.
Мы вернулись в гостиную. Жанна расстелила два коврика. Один розовый, другой — темно-серый, «мужской».
— Вставай, — скомандовала она. — Ноги на ширине плеч, ладони в пол. Копчик тянем в небо. Шею расслабить. Дышим животом.
Я, кряхтя, принял позу. Костюм я снял, оставшись в футболке и домашних штанах, но живот (тот самый, который Галя «наела» мне за тридцать лет) предательски мешал сложиться пополам. Кровь прилила к голове. В висках застучало.
— Тянись, Борис! — командовала Жанна, прохаживаясь вокруг меня, как сержант в армии спасения. — Пятки в пол! Выпрями колени! Ты деревянный, как Буратино!
Я старался. Честно. Я тянул этот чертов копчик в небо. Я дышал, как паровоз.
И тут это случилось.
В тишине квартиры, нарушаемой лишь медитативной музыкой из колонки (звон ручьев и пение птиц), раздался звук. Громкий. Протяжный. Булькающий. Словно в старом водопроводе прорвало трубу.
Это был мой желудок.
Он взревел, возмущенный позой, в которой гречка перекатилась куда-то не туда. Звук был таким мощным, что, казалось, вибрировал пол.
— Ур-р-р-р-гх-х-х-люп! — сказало мое нутро.
Я покраснел так, что уши, наверное, засветились в темноте. Я уткнулся лицом в коврик, желая провалиться сквозь бетонные перекрытия прямо в подвал, к крысам.
— О... — протянула Жанна. Она не засмеялась. Её голос звучал серьезно и даже торжественно. — Слышишь? Это великолепно, Борис!
— Что великолепно? — прохрипел я снизу. — Что я сейчас умру от стыда?
— Глупый, — она коснулась моей поясницы. — Это не стыд. Это блоки выходят! Твоя манипура-чакра разблокировалась. Энергия, которая годами застаивалась в кишечнике, наконец-то нашла выход. Звук — это вибрация освобождения! Выпускай его! Не держи! Рычи своим нутром!
— Жанна, это не чакра, — я выпрямился, стоя на четвереньках. Голова кружилась. — Это голод. Я просто хочу жрать. Нормальной, человеческой еды.
Она посмотрела на меня с жалостью, как на больного ребенка, который просит конфету вместо горького лекарства.
— Ты путаешь голод с эмоциональной зависимостью. Твой желудок полон гречки. Ему есть чем заняться. А вот твой ум паникует, потому что лишился дофаминовой соски. Дыши. Просто дыши.
Следующий час прошел в аду. Мы стояли в планке (мои руки тряслись мелкой дробью). Мы дышали «огненным дыханием» (меня чуть не вырвало желчью). Мы делали «сккрутки», чтобы выжать токсины из печени.
К десяти вечера я был мокрым, злым и настолько обессиленным, что у меня двоилось в глазах.
— Молодец, — Жанна поцеловала меня в потный лоб. — Для первого раза неплохо. Теперь душ — и спать. Во сне происходит регенерация.
Она ушла в ванную. Я слышал шум воды, потом жужжание какой-то электрической щетки для лица.
Я остался один в темной гостиной.
Тишина. И пустота.
Я встал и на цыпочках, как вор, пошел на кухню. Пол был холодным. Я крался к шкафам, чувствуя себя преступником.
«Ну должно же быть хоть что-то, — лихорадочно думал я. — Печенье для гостей? Старые сухари? Пачка макарон на черный день?»
Я открыл первый навесной шкаф.
Баночки. Стекло. Красивые этикетки, написанные рукой Жанны.
«Семена чиа». «Киноа». «Спирулина». «Ягоды годжи». «Псиллиум» (что это, черт возьми, такое?!).
Я открыл второй шкаф.
Пустые контейнеры. Блендер. Соковыжималка.
Я выдвинул ящик.
Вилки. Ложки. Ножи.
Ни крошки хлеба. Ни одной, даже самой завалящейся, конфеты «Коровка». Никаких запасов. Этот дом был стерилен, как операционная. Здесь еду не хранили — её, видимо, материализовывали силой мысли перед употреблением.
Я открыл холодильник.
Свет ударил в глаза. На полке сиротливо лежал недоеденный стебель сельдерея, похожий на кость какого-то зеленого животного. Рядом стояла банка с кокосовым маслом. И куча тюбиков с кремами, масками и патчами.
Патчи есть нельзя. Я проверил.
В отчаянии я снова полез в верхний шкаф, в самый дальний угол. Рука наткнулась на шуршащий пакет. Сердце подпрыгнуло. Неужели?
Я вытащил находку.
«Хлебцы цельнозерновые. Без муки, без дрожжей, без соли. Вкус картона». (Ладно, про картон я придумал, но на вид это было именно так).
Я разорвал упаковку. Достал серый, легкий прямоугольник, похожий на кусок пенопласта.
Поднес ко рту. Укусил.
ХРУСТЬ!
Звук в ночной тишине прозвучал как выстрел из пистолета. Я замер, прижав хлебец к груди, вытаращив глаза в сторону ванной. Вода там всё еще шумела.
Я начал жевать, стараясь делать это беззвучно. Получалось плохо. Хлебец прилипал к небу, царапал десны и был абсолютно, чудовищно безвкусным. Это было похоже на жевание прессованных опилок. Но это было что-то твердое. Что-то, что можно было проглотить.
Я съел два хлебца, запивая их водой из-под крана (фильтр слишком долго цедил). Желудок принял подачку с недоверием, но замолчал.
Я подошел к окну. Восемнадцатый этаж. Город лежал внизу, расчерченный желтыми линиями дорог.
Где-то там, в районе старых пятиэтажек, в моем бывшем доме, сейчас темно. Галя, наверное, спит. Или читает книгу.
Внезапно, без всякого предупреждения, перед глазами всплыла картина. Наша кухня. Сковорода. Чугунная, черная, тяжелая. На ней шкварчит картошка. Нарезанная брусочками, с золотистой, подгоревшей корочкой. С луком. И сверху посыпана укропом. Рядом стоит тарелка с солеными огурцами — маленькими, пупырчатыми, хрустящими. И кусок черного бородинского хлеба с салом.
Господи...
Рот наполнился слюной так быстро, что я поперхнулся. Я почувствовал этот запах — запах жареного масла и чеснока. Он был настолько реальным, что я оглянулся, ожидая увидеть Галю с половником.
Но сзади была только белая, холодная кухня Жанны.
«Я не вернусь, — зло подумал я, глядя на свое отражение в темном стекле. — Не дождешься, Галина. Я не сдамся из-за куска картошки. Это просто привычка. Наркоманская ломка. Я перетерплю. Завтра будет легче».
В стекле отражался немолодой, усталый мужчина с крошками отрубей на губах. Он выглядел жалким. Но я отогнал эту мысль.
— Я становлюсь лучше, — прошептал я. — Я становлюсь легче.
— Борис? — Жанна вышла из ванной, благоухая лавандой и чем-то травяным. Её лицо блестело от масла. — Ты чего в темноте стоишь? Иди спать. Нам нужно встать в пять тридцать, чтобы поприветствовать солнце.
— Иду, — ответил я.
Я поплелся в спальню. Лег на жесткий матрас. Жанна тут же обняла меня, положив голову мне на плечо. Она была тонкой, хрупкой. Но мне почему-то было холодно рядом с ней. Не хватало того тепла, которое исходило от Гали — тепла большой, мягкой печки.
«Завтра, — думал я, глядя в потолок и слушая, как урчит мой несчастный, обманутый живот. — Завтра я куплю беляш. У метро. У той бабки, что торгует с тележки. Жирный, жареный беляш с мясом. Съем его в машине, пока еду на работу. Жанна не узнает. Никто не узнает».
Эта мысль согрела меня лучше любого одеяла. С мечтой о беляше я, наконец, провалился в беспокойный, голодный сон.
Я не знал, что завтра утром меня ждет испытание, по сравнению с которым сегодняшний день покажется детским утренником. Я не знал, что Галина Ивановна уже зарядила свои пушки ванилином. И что мой обостренный голодом нюх станет моим главным врагом.
Глава 10
В шесть утра пекарский цех завода «ТяжМаш» напоминал секретную лабораторию по производству счастья. Здесь не было лязга металла и визга дрелей, как в основных цехах. Здесь царил мягкий, обволакивающий гул ротационных печей и тихий шелест, с которым оседала мучная пыль в лучах ламп дневного света.
Я стояла у огромного стола из нержавейки, чувствуя себя полководцем перед решающей битвой. Передо мной дышало тесто. Опара, которую я поставила вчера вечером, впитала в себя силу живых дрожжей и теперь рвалась наружу из дежей, пузырясь и благоухая той особой, кисловато-молочной свежестью, от которой у любого нормального человека невольно теплеет на душе.
— Галина Ивановна, — Валя подошла ко мне, держа в руках миску с чесночной заправкой. — Вы уверены, что нам нужно столько чеснока? Если фильтры сняты, там же на втором этаже глаза резать начнет.
Я макнула мизинец в миску. Масло, укроп, крупная соль и чеснок — ядреный, злой, зимний.
— Не начнет, Валя. Это не слезоточивый газ. Это аромат родины. Аромат борща, уюта и сытого желудка. Того самого, чего наши офисные работники лишены в своих евроремонтах.
Мы работали в две руки. Это была симфония на два голоса: сладкий и соленый.
На правых противнях мы раскладывали синнабоны. Я не жалела сливочного масла. Я размазывала его по раскатанному тесту щедрой рукой, сверху сыпала сахар, смешанный с корицей в пропорции один к одному. Корица была темной, бархатистой, пахнущей Рождеством и теплым пледом. Когда такая булка попадает в печь, сахар карамелизуется, превращаясь в тягучую, янтарную лаву. А сверху мы зальем их сметанной помадкой с той самой концентрированной ванилью, накладную на которую я уже положила в папку.
На левых противнях зрели пампушки. Круглые, плотные шарики теста, которые через двадцать минут в печи станут золотистыми и глянцевыми. Как только мы их достанем, мы щедро, от души смажем их чесночным маслом. Горячее тесто впитает этот дух мгновенно, и он станет запахом-убийцей. Запахом, который пробивает любые двери, любые фильтры и любую, даже самую железную силу воли.
— Петрович точно всё сделал? — спросила я, отправляя первую тележку в печь.
— Обижаете, Галина Ивановна! — хмыкнула Валя, вытирая пот со лба. — Он за ваш рыбный пирог не то что фильтры снимет, он вентилятор вручную крутить будет, если электричество отключат. Заслонки открыты на полную. Прямой наводкой на административный корпус.
Я посмотрела на часы. Семь тридцать.
В восемь утра в административном корпусе начинается жизнь. Секретарши включают кофемашины, бухгалтерия раскладывает пасьянсы, логисты — в том числе и мой бывший муж — садятся за свои мониторы.
В восемь пятнадцать первая партия выпечки будет готова. И мощные промышленные вентиляторы погонят горячий, насыщенный эфирными маслами воздух по жестяным трубам. Прямо в их открытые для проветривания форточки. Прямо в их легкие.
— Ну, с богом, — сказала я, закрывая заслонку печи. — Поехали.
***
К девяти утра завод изменился.
Обычно в это время в коридорах пахнет старой бумагой, остывшим кофе и пылью. Но сегодня «ТяжМаш» пах как огромная бабушкина кухня в преддверии Пасхи.
Запах не просто висел в воздухе — он был плотным, почти осязаемым. Сладкая ванильная волна накатывала первой, расслабляя и вызывая слюноотделение. За ней следовал резкий, дерзкий удар чеснока и горячего хлеба, который бил под дых, пробуждая звериный голод.
Я взяла папку с документами. Накладные на муку, специи и тот самый ванилин. Мне нужно было подписать их у заместителя директора по снабжению. Его кабинет находился в том же крыле, что и отдел логистики. Очень удобно.
Я вышла из столовой.
Переход между корпусами представлял собой длинный застекленный коридор. Обычно здесь было холодно и сквозило, но сегодня даже сквозняк, казалось, нес на своих крыльях молекулы сдобы.
Навстречу мне попалась Людочка из бухгалтерии. Она шла с чашкой в руках, вид у неё был потерянный.
— Галина Ивановна! — она схватила меня за рукав. — Что происходит? Откуда этот запах? Мы там с ума сходим! Я годовой отчет свести не могу, у меня цифры в голове в кренделя сворачиваются!
Я улыбнулась своей самой профессиональной, «заведующей» улыбкой.
— Месяц домашней выпечки, Людочка. По заявкам трудящихся. В буфете уже выложили первую партию. Синнабоны с корицей и пампушки с чесноком. Горячие.