- -
- 100%
- +
— Буду ждать, — сказал он. — Как праздника буду ждать.
Он вскочил в кабину своего грузовика, легко, несмотря на габариты. Машина фыркнула, выпустила облако дыма и покатила к воротам. Павел посигналил на прощание — два коротких, веселых гудка.
Я осталась одна на дебаркадере.
Точнее, не одна.
Я взяла пустой поднос. Миска была вылизана до блеска, ни крошки пампушек не осталось. Чистая работа.
Я развернулась, чтобы идти обратно в тепло кухни.
Мой путь снова лежал мимо курилки.
Борис сидел там же. Он поднял на меня глаза. В них не было злости. В них была пустота человека, у которого на глазах сожгли его дом.
— Это был борщ? — тихо спросил он. Голос его прозвучал хрипло, как скрежет металла.
Я остановилась.
— Борщ, Борис Петрович. На мозговой косточке.
— С пампушками? — он сглотнул.
— С чесночными.
— А я... — он посмотрел на свой контейнер. — А я ем орехи.
— Ну так это же ваш выбор, — я пожала плечами. — Вы же сами сказали: «Я хочу летать». Вот и летайте, Борис Петрович. Орехи легкие. А борщ — он приземляет. Он для тех, кто твердо стоит на ногах.
— Галя, — он вдруг подался вперед. — У меня язва разболелась. Честно. Жжет так, что сил нет. Может... может, осталось полполовника? Просто бульона? Я никому не скажу.
На секунду — всего на одну секунду — мне захотелось бросить поднос и побежать на кухню. Налить ему бульона. Принести сухарик. Погладить по голове. Тридцать лет привычки — это страшная сила.
Но потом я посмотрела на его пальто. На лацкане, если приглядеться, был приколот крошечный значок в виде лотоса. Подарок Жанны. Знак принадлежности к секте «чистых».
— Медпункт на первом этаже, направо от входа, — сказала я ледяным тоном. — Там есть альмагель. А суп у нас по расписанию закончился. Кухня закрыта на спецобслуживание.
Я пошла прочь.
— Галя! — крикнул он мне в спину. Жалобно, с надрывом.
Я не обернулась.
Я вошла в коридор, и тепло помещения обняло меня. Здесь пахло тестом и специями. Мой мир.
Я посмотрела на свое отражение в темном стекле двери пищеблока.
Белый китель. Колпак. Строгий пучок. Лицо без косметики, распаренное от плиты.
Павел смотрел на меня с восхищением. Он видел во мне королеву кухни. Богиню борща.
А Борис? Борис смотрел на меня как на функцию, которая дала сбой.
Но вдруг мне стало... скучно.
Я посмотрела на себя внимательнее.
Да, я профессионал. Да, я умею кормить.
Но я женщина.
Пятьдесят пять лет. Кровь с молоком, как говорила мама. Фигура — песочные часы, пусть и в формате «плюс сайз». Волосы густые, хоть и тронутые сединой, которую я прячу под колпаком.
Почему я должна быть только «кормилицей»?
Павел пригласил меня на свидание. Не на поставку творога, а на свидание. В баню. На шашлыки.
Я провела рукой по щеке. Кожа была гладкой, но уставшей.
— Хватит, — сказала я своему отражению. — Хватит прятаться за кастрюлями, Галина Ивановна.
Я толкнула дверь кухни.
Валя бросилась ко мне, вытирая руки.
— Ну как? Съел? Понравилось? А Петрович видел?
Я поставила поднос на мойку.
— Видел, Валя. Всё он видел. И как ел, и как руку целовал. Сидит теперь, орехи свои оплакивает.
Поварихи захихикали.
— Девочки, — я хлопнула в ладоши, привлекая внимание. — Слушайте мою команду. Завтрашнее меню утверждаем сейчас. Я доверяю вам закрытие смены.
— А вы куда? — удивилась Лена. — Еще же только час дня. Инвентаризация крупы...
— Крупа никуда не убежит, она не Борис Петрович, — я развязала фартук. — А я ухожу. У меня важное дело.
— В налоговую? — испугалась Валя.
Я сняла колпак и тряхнула волосами, которые рассыпались по плечам тяжелой волной.
— Нет, Валя. В салон красоты. Я хочу новый цвет. И стрижку. И маникюр. Красный. Как этот борщ.
В кухне повисла тишина. А потом Валя расплылась в такой широкой улыбке, что у неё зажмурились глаза.
— Ох, Галочка... Давно пора! Иди! Мы тут всё сами! А ты иди, наводи марафет. Чтобы завтра Петрович тебя увидел и вообще дар речи потерял!
Я пошла в кабинет за сумочкой.
Внутри меня бурлила энергия. Это было не злорадство, не месть. Это было предвкушение.
Я вспомнила, как Павел смотрел на меня.
«Такая женщина достойна только парного мяса».
Ну что ж, Павел Егорович. Вы получите парное мясо. В лучшей упаковке.
Я достала из сейфа флакончик духов, который хранила «на особый случай» уже три года. «Красная Москва», но не та, старая, а новая, лайт-версия, с нотками ириса и ванили.
Пшикнула на запястье.
Нет. Слишком просто. Слишком «по-советски».
Мне нужно что-то другое. Что-то дерзкое. Восточное. Пряное. Как я сама.
Я решительно бросила флакон обратно в сумку.
— Боря, ты хотел новую жизнь? — прошептала я, глядя на пустой стул для посетителей. — Ты её получишь. Только эта новая жизнь будет у меня. А у тебя будет сельдерей и язва.
Я вышла из кабинета, цокая каблуками.
Завтра «ТяжМаш» увидит новую Галину Ивановну. И я обещаю: это зрелище будет посильнее, чем запах пампушек.
Глава 14
Зеркало в салоне «Афродита» было безжалостным. Оно, подсвеченное яркими светодиодными лампами, высвечивало каждую морщинку, каждую седую прядь, которую я стыдливо прятала под накрахмаленным колпаком последние полгода. Из отражения на меня смотрела уставшая женщина с тусклым пучком на затылке, в блузке неопределенного цвета «какао с молоком» — практичного, немаркого, скучного.
Тетка.
Заведующая производством.
Жена (бывшая) Бориса Петровича.
— Ну-с, Галина Ивановна, — Артур, местный стилист, которого мне посоветовала жена главного инженера, порхал вокруг кресла, щелкая ножницами, как краб клешнями. — Кончики подровняем? Или освежим форму?
Я смотрела на этот пучок. В нем было тридцать лет брака. В нем были тысячи литров борща, тонны котлет, бессонные ночи у постели больного Бори, его глаженые рубашки, его капризы, его «Галя, подай», «Галя, принеси». Этот пучок тянул мою голову назад, к земле, к плитам, к прошлому.
— Ремь, — сказала я тихо, но твердо.
Артур замер.
— Простите?
— Режь, Артур. К чертовой матери.
Я распустила волосы. Они упали на плечи тяжелой, пегой волной. Густые, хорошие волосы, убитые дешевой краской и вечной духотой кухни.
— Я хочу каре, — я подняла подбородок, глядя своему отражению прямо в глаза. — Удлиненное. Графичное. И цвет... Уберите этот «орех». Я не белка, чтобы носить орех.
— А что хотите? — Артур загорелся. В его глазах появился азарт художника, которому разрешили закрасить скучную стену граффити.
— Хочу... — я вспомнила переливы на крыле ворона. Вспомнила густой, темный шоколад, который мы использовали для глазури. — Жемчужный каштан. Темный, глубокий, но холодный. Без рыжины. Чтобы блестело, как зеркальная глазурь на торте.
— Ого, — выдохнул Артур. — Это смело. Это характер.
— У меня этого характера, Артурчик, на три завода хватит. Работай.
Когда первые пряди упали на пол, мне стало страшно. Словно я отрезала себе пальцы. Но через минуту страх сменился странным, пьянящим чувством легкости. Моя шея, которую я прятала годами, вдруг почувствовала прохладу кондиционера. Голове стало легко.
Два часа колдовства. Запах аммиака, звон фольги, шум фена. Я сидела, закрыв глаза, и представляла, как вместе с состриженными волосами на пол падают мои обиды. Утка с яблоками. Зеленый смузи. Презрительный взгляд Жанны. Всё это оставалось там, в куче мусора, которую подметет уборщица.
— Открывайте, — скомандовал Артур.
Я открыла глаза.
Женщины, которая вошла сюда два часа назад, больше не существовало.
Из зеркала на меня смотрела... Дама.
Темные, насыщенного, дорогого цвета волосы лежали идеальным полотном, касаясь ключиц. Косой пробор придавал лицу дерзость. Скулы, оказывается, у меня были высокими — просто раньше их скрывала невнятная челка. Глаза, освобожденные от нависающей массы волос, стали огромными и яркими.
— Господи... — прошептала я, касаясь щеки. — Это я?
— Вы, Галина Ивановна. Вы просто бомба, — Артур самодовольно улыбался. — Вам бы еще помаду поярче, и можно в кино сниматься. В роли роковой женщины, которая разбивает сердца миллионеров.
Я расплатилась, оставив щедрые чаевые. Денег было жалко ровно секунду. А потом я вспомнила, сколько стоит один визит Бориса к гастроэнтерологу, которого я ему оплачивала, и моя жаба, квакнув, сдохла.
Но это было только начало.
Я вышла из салона в вечерние сумерки. Ветер шевелил мою новую стрижку, и это было чертовски приятно.
Следующая остановка — парфюмерный магазин «Эликсир».
Раньше я обходила его стороной. Зачем повару дорогие духи? Чтобы они смешивались с запахом лука? Я пользовалась чем-то легким, цветочным, незаметным. Чтобы не перебивать аромат еды.
К черту еду.
Я вошла в сияющий зал. Ко мне тут же подплыла девушка-консультант с натянутой улыбкой.
— Ищете что-то свежее? Цветочное? Для дамы элегантного возраста?
— Я ищу напалм, — отрезала я. — Мне нужно что-то такое, чтобы, когда я вхожу в комнату, мужчины забывали, как их зовут. И чтобы никаких цветочков. Никаких ландышей и розочек.
Девушка моргнула, её улыбка стала более естественной — уважительной.
— Я поняла. Тяжелый люкс. Селектив. Пойдемте к черной полке.
Мы перепробовали десять ароматов. Всё не то. Слишком сладко. Слишком просто.
И вот она достала флакон из темного стекла, похожий на алхимическую колбу.
— Уд, черный перец, табак и амбра, — сказала она. — Аромат унисекс. Очень стойкий. Очень... властный.
Я брызнула на запястье. Подождала секунду, пока выветрится спирт. Вдохнула.
Меня словно ударило током.
Это был запах не кухни. Это был запах будуара императрицы. Запах денег, кожи, дыма и специй. Он был густым, тягучим, горьковатым. Он заявлял о себе громко, бескомпромиссно. Это был запах женщины, которая знает, чего хочет, и берет это.
— Беру, — сказала я, не глядя на ценник.
Когда я увидела сумму на кассе — восемнадцать тысяч рублей — у меня похолодело внутри. Это была половина моего аванса. Это были новые зимние сапоги, которые я планировала купить.
Я достала карту.
Сапоги подождут. А новая Галина Ивановна ждать не может.
Домой я летела как на крыльях. Квартира встретила меня тишиной, но теперь эта тишина не казалась пустой. Она казалась выжидающей.
Я открыла шкаф в спальне. В самом дальнем углу, в чехле, висело ОНО.
Темно-изумрудное платье-футляр из плотной итальянской ткани. Я купила его три года назад, к своему юбилею. Но Борис тогда посмотрел и скривился: «Галь, ну куда тебе такое? Оно же обтягивает. Ты в нем как гусеница. Надень лучше тот балахон с люрексом, он стройнит».
И я послушала. Надела балахон. А платье убрала, глотая слезы.
Я достала его. Сняла чехол. Ткань струилась в руках, холодная и благородная.
Примерила.
За эти дни на нервной почве и беготне я скинула пару килограммов. Платье село идеально. Оно обняло мою фигуру, подчеркнув высокую грудь, выделив талию (да, Боря, она у меня есть!) и крутые бедра. Изумрудный цвет заставил мои глаза сиять колдовским зеленым огнем.
Я стояла перед зеркалом, благоухая удом и перцем, с новой стрижкой, в шикарном платье.
— Гусеница, говоришь? — спросила я пустоту. — Ну что ж, Борис Петрович. Завтра ты увидишь бабочку. Только смотри, не обожгись об эту красоту.
***
Утро четверга началось не с привычной суеты. Я проснулась за час до будильника. Не было желания натянуть одеяло на голову. Было желание жить.
Я собиралась тщательно, как на инаугурацию.
Колготки — 40 ден, цвета «мокко». Туфли — не удобные растоптанные лодочки на низком ходу, а те самые, парадные, на устойчивом, но высоком каблуке.
Макияж. Я отложила в сторону свою привычную розовую помаду. Сегодня мне нужен был цвет крови. Темный, насыщенный винный оттенок. Немного туши, чтобы подчеркнуть новые, открытые глаза.
Два пшика новых духов. Один — на шею, под волосы. Второй — в декольте. Облако аромата окутало меня невидимой броней.
Я накинула сверху плащ. Платье было видно только в разрезе, при ходьбе, но я знала, что оно там.
Семь пятьдесят утра. Проходная завода «ТяжМаш».
Обычно в это время здесь давка. Люди сонные, хмурые, толкаются у турникетов, звенят пропусками.
Я вошла в стеклянные двери.
Звук моих каблуков — цок-цок-цок — был четким, звонким, отличающимся от шарканья тяжелых ботинок рабочих.
Степаныч, наш бессменный вахтер, сидел в своей будке, прихлебывая чай из щербатой кружки. Он механически протянул руку за моим пропуском, даже не поднимая головы.
Я приложила пластик к валидатору. Пискнул сигнал. На экране высветилось: «Котова Г.И.».
Степаныч поднял глаза.
Кружка в его руке накренилась. Горячий чай плеснул ему на брюки, но он даже не вздрогнул. Его рот приоткрылся, обнажив золотую коронку.
— Галина... Иванна? — прохрипел он, словно увидел привидение. — Мать честная... Это вы?
Я улыбнулась. Не дежурной улыбкой, а уголком губ, загадочно и чуть высокомерно.
— Доброе утро, Степаныч. Не узнал — богатой буду.
Я прошла через турникет.
В холле воцарилась тишина. Рабочие, инженеры, мастера — все, кто шел на смену, замерли. Разговоры оборвались. Десятки мужских глаз приклеились ко мне. Они привыкли видеть меня в бесформенном пуховике или белом халате, вечно спешащую, озабоченную поставками.
Сейчас перед ними шла Женщина.
Я чувствовала их взгляды спиной, бедрами, затылком. Это были взгляды не на «тетю Галю». Это были взгляды самцов, которые вдруг увидели добычу, слишком шикарную для их ареала обитания.
— Ни хрена себе... — донеслось откуда-то слева. — Это наша Петровна? Да ладно!
Я не обернулась. Я шла по коридору, и передо мной расступались, как воды Красного моря перед Моисеем.
Кухня встретила меня привычным шумом и паром. Но стоило мне переступить порог, как шум стих.
Валя выронила шумовку. Она звякнула об пол, покатилась, но никто не наклонился её поднять.
Леночка застыла с подносом грязной посуды, открыв рот.
Я прошла к своему столу, сняла плащ. Изумрудное платье поймало свет ламп.
— Галя... — выдохнула Валя. — Ты ли это? Прямо... Прямо Софи Лорен! Нет, лучше! Моника Белуччи!
— Работаем, девочки, — спокойно сказала я, вешая плащ на плечики. — Красота красотой, а обед по расписанию. У нас сегодня борщ украинский и жаркое по-домашнему.
Я достала из шкафчика свой рабочий китель. Белоснежный, отглаженный. Но сегодня я не стала застегивать его под горло, на все пуговицы, превращая себя в белый прямоугольник. Я оставила верхние пуговицы расстегнутыми, так, чтобы был виден вырез платья и шея. Пояс затянула туже, подчеркнув талию.
И колпак. Тот самый высокий «гриб», который делал меня похожей на смурфика, остался на полке.
Я достала маленькую, аккуратную поварскую шапочку-таблетку, которую купила вчера в спецмагазине вместе с платьем. Приколола её невидимкой к новой стрижке.
— Галина Ивановна, — Леночка смотрела на меня с благоговением. — Вы такая... такая... Я тоже так хочу!
— Будет, Леночка, всё будет. Главное — вовремя избавиться от балласта, — я подмигнула ей и взяла в руки журнал проб.
Работа пошла своим чередом, но атмосфера изменилась. Повара двигались тише, аккуратнее, словно мое присутствие обязывало соответствовать уровню мишленовского ресторана.
В одиннадцать часов мне нужно было идти в административный корпус. Формально — подписать заявку на банкет для делегации, которая приезжала на следующей неделе. Реально — мне нужно было пройти по коридору власти.
Я вышла из кухни.
Мой новый парфюм работал безотказно. Тяжелый, пряный шлейф уда и амбры плыл за мной, перебивая даже въедливый запах заводской столовой. Это был запах, который заявлял: «Я здесь. Я дорогая. Я опасная».
Коридор второго этажа был пуст. Я шла не спеша, наслаждаясь стуком своих каблуков.
И тут дверь приемной отдела логистики открылась.
Сначала вышел Борис.
Он выглядел еще хуже, чем вчера. Костюм висел на нем, как на вешалке. Лицо было серым, с землистым оттенком. В руке он сжимал неизменную бутылку с водой. Он шел, глядя под ноги, погруженный в пучину своего голодного страдания.
Следом за ним семенила Жанна.
Она была в своем репертуаре: бежевый льняной костюм (мятый, потому что «натуральный»), волосы собраны в небрежный узел, на лице — ноль косметики («кожа должна дышать»). Рядом со мной, в моем изумруде и винной помаде, она выглядела бледной молью, случайно вылетевшей на свет софитов.
— Борис, нам нужно обсудить график йоги на выходные, — бубнила она ему в спину. — Твоя асана «дерево» всё еще нестабильна...
Они подняли глаза одновременно.
Мы столкнулись лоб в лоб посреди коридора.
Борис остановился так резко, словно врезался в невидимую стену. Жанна налетела на него сзади, ойкнула, выронила папку.
Борис смотрел на меня.
Его глаза расширились. Сначала в них было просто узнавание. Потом — недоверие. Он моргнул, словно пытаясь сбросить наваждение.
Он видел меня каждый день тридцать лет. В халате, в пижаме, в фартуке, в пуховике.
Но он никогда не видел эту женщину.
Он скользнул взглядом по моей новой стрижке, по блестящим волосам, обрамляющим лицо. По шее, на которой пульсировала жилка. По вырезу платья, виднеющемуся из-под расстегнутого кителя. По ногам в темных колготках и туфлях на шпильке.
Его ноздри раздулись.
Он почуял запах.
Не пирожков. Не борща. Не чеснока.
Запах женщины.
Сложный, горько-сладкий, дурманящий аромат, который бил прямо в подкорку, пробуждая древние инстинкты, которые, как он думал, давно спали или умерли от переедания.
— Галя? — его голос сорвался на хрип. Он сделал шаг ко мне, непроизвольно, как лунатик. — Ты... что с тобой?
Жанна тоже смотрела на меня. В её водянистых глазах застыл ужас. Женский, примитивный ужас соперницы, которая вдруг поняла, что пришла на перестрелку с ножом для чистки овощей, а против неё выкатили танк.
Я остановилась. Медленно перевела взгляд с Бориса на Жанну, потом обратно. В моих глазах не было ни боли, ни просьбы вернуться. Только холодное, спокойное превосходство.
— Ребрендинг, Борис Петрович, — произнесла я низким, грудным голосом, которого сама от себя не ожидала. — Соответствую статусу свободной женщины. Рынок диктует свои условия.
Борис открыл рот, но не издал ни звука. Он выглядел как человек, которого ударили пыльным мешком по голове, а потом показали чудо. В его взгляде, измученном голодом и сельдереем, вдруг вспыхнула искра. Искра мужского интереса. Того самого, который я не видела уже лет десять.
— Пойдем, Борис, — Жанна дернула его за рукав. Её голос звучал визгливо. — Нам пора. Опоздаем на планерку.
Борис даже не повернул к ней головы. Он продолжал смотреть на меня, как завороженный.
— Галя... ты... ты прекрасно выглядишь.
— Я знаю, — просто ответила я.
Я сделала шаг вперед, проходя мимо них. Мое плечо почти коснулось плеча Бориса. Я обдала его волной своего нового парфюма — шлейфом, в котором не было ни капли домашнего уюта, только вызов и тайна.
Борис медленно повернулся вслед за мной, провожая взглядом мою спину, мою походку, стук моих каблуков.
— Смотри, Боря, — мысленно сказала я, чувствуя его взгляд лопатками. — Смотри и запоминай. Это блюдо тебе больше не по зубам. Твой удел — пресная каша. А я — деликатес для гурманов.
Я завернула за угол, скрываясь из виду. И только там, прислонившись спиной к прохладной стене, позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось как бешеное.
Я слышала, как в коридоре Жанна шипит:
— Борис! Перестань пялиться! Это вульгарно! У неё же аура черная от химии!
И тихий, растерянный голос Бориса:
— Зато пахнет... пахнет жизнью, Жанна.
Глава 15 (Борис)
от лица Бориса
Стрелка настенных часов в моем кабинете перевалила за пять тридцать. Официально рабочий день закончился полчаса назад, и административный корпус «ТяжМаша» вымер, словно после сигнала воздушной тревоги. Обычно в это время гул в коридорах стихал, сменяясь шорохом уборщиц и далеким лязгом ворот на проходной, но сегодня тишина казалась мне зловещей, наполненной электричеством.
Я сидел за столом, гипнотизируя погасший монитор. Уйти я не мог. Меня держало в кресле странное, липкое наваждение, замешанное на аромате, который, казалось, въелся в обивку мебели, в бумаги и даже в мои собственные легкие.
Уд. Черный перец. Амбра.
Я не разбирался в парфюмерии. Для меня духи делились на «женские» (цветочки), «мужские» (шипр) и «Жаннины» (эфирные масла, от которых першит в горле). Но тот запах, который Галина оставила сегодня в коридоре после нашей встречи... Это было нечто иное. Тяжелый, густой, животный дух. Запах дорогой кожи, восточных специй и какой-то пугающей, темной власти.
Он стоял у меня в носу уже шесть ча
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.