- -
- 100%
- +
У Людочки расширились зрачки.
— С корицей... — прошептала она как завороженная. — Я сейчас. Я только... отчет... к черту отчет!
Она развернулась и почти побежала в сторону столовой.
Я продолжила путь. Чем ближе я подходила к отделу логистики, тем гуще становился аромат. Петрович постарался на славу. Вентиляционная шахта выходила во внутренний дворик аккурат под окнами второго этажа, и, судя по всему, законы физики (теплый воздух поднимается вверх) работали безупречно.
В коридоре второго этажа было тихо, но это была тишина напряжения. Двери кабинетов были приоткрыты. Люди выходили в коридор, принюхивались, переглядывались с глупыми, мечтательными улыбками.
Я поправила китель. Сегодня я не стала переодеваться в «гражданское». Я осталась в своей белоснежной форме, в высоком колпаке. Я была здесь не посетителем. Я была источником этого безумия. Ходячей рекламой калорий.
Я подошла к двери с табличкой «Начальник отдела логистики Б.П. Котов».
За дверью было тихо. Ни звука клавиатуры, ни голоса Бориса, распекающего подчиненных по телефону. Я представила его там, внутри.
Вчера он давился зеленым смузи. Вечером, если верить его голодному взгляду и законам жанра, Жанна кормила его чем-то вроде пророщенного овса. Сейчас его организм должен быть на грани истерики.
И тут в эту стерильную пустоту врывается запах.
Запах, который он знал тридцать лет.
Запах, который означал: «Боря, ты дома. Боря, тебя любят. Боря, сейчас будет вкусно».
Я не стала стучать. Я просто остановилась рядом с дверью, делая вид, что изучаю документы в папке.
Секунда. Две.
Дверь распахнулась. Не открылась — именно распахнулась, словно человек за ней не мог больше терпеть запертого пространства.
На пороге стоял Борис.
Я едва сдержала победную ухмылку. За сутки «новой жизни» он изменился разительно. Нет, он не похудел на десять килограммов — физиология так быстро не работает. Но он осунулся. Лицо приобрело тот серый, пергаментный оттенок, который бывает у людей во время жесткого поста или болезни. Под глазами залегли тени. А взгляд...
Его взгляд был расфокусированным. Он смотрел не на меня, не на стены. Он смотрел в пространство, втягивая носом воздух. Его ноздри трепетали.
В руке он сжимал пластиковую бутылку с водой. На этикетке было написано «Родниковая, обогащенная кислородом». Жанна, видимо, снабдила. Он держался за эту бутылку как за распятие, пытаясь отогнать демонов чревоугодия.
Он сделал шаг в коридор, словно зомби. Повернул голову налево, туда, где в конце коридора была лестница в столовую. Потом направо. И наконец увидел меня.
Мы стояли в двух шагах друг от друга.
Я — в сияющем белом, пахнущая ванилью так сильно, что это должно было быть запрещено Женевской конвенцией.
И он — в своем дорогом, но уже чуть помятом костюме, пахнущий водой и тоской.
— Галя? — его голос был хриплым, надтреснутым.
Он моргнул, словно пытаясь отогнать мираж.
— Доброе утро, Борис Петрович, — звонко произнесла я. — Работаете? А я вот накладные несу подписывать. Снабжение требует вашу визу на транспортные расходы.
Он не слушал. Он смотрел на меня, потом перевел взгляд на папку, потом снова мне в лицо. Он втянул носом воздух — громко, жадно.
— Чем это... — он сглотнул, и кадык судорожно дернулся. — Чем это пахнет, Галя? Это... чеснок? Укроп?
В его голосе звучала такая надежда, смешанная с болью, что у меня внутри шевельнулось что-то похожее на жалость. Но я тут же вспомнила его вчерашнее лицо, когда он пил свою зеленую жижу на парковке. Вспомнила «холестериновую бомбу».
— А, это... — я небрежно махнула рукой. — Да так, мелочи. У нас «Месяц домашней выпечки» стартовал. Пампушки с чесноком, только из печи. И синнабоны. Знаешь, такие улитки с корицей, залитые сливочным кремом? Тесто — пух, во рту тает.
Борис качнулся вперед. Непроизвольно. Как будто невидимая веревка потянула его к моему кителю.
— С корицей... — прошептала он. — Ты же... ты же их только по воскресеньям пекла.
— Времена меняются, Борис Петрович. Теперь у нас каждый день — праздник. Рабочим нужны калории. Они металл льют, им энергия нужна. Настоящая, а не из сельдерея.
Я увидела, как его взгляд упал на мой карман. Там лежал маленький бумажный пакетик с ванильным сахаром — я специально положила его туда открытым.
— Пахнет... — он провел рукой по лицу, словно стирая паутину. — Господи, как пахнет. У меня в кабинете... я окно открыть не могу, там еще хуже. Там прямо... накрывает.
— Вентиляция, — я пожала плечами. — Старая система, что поделаешь. Роза ветров.
Борис посмотрел на бутылку с водой в своей руке. Потом на меня. В его глазах читалась борьба. Страшная борьба между идеологией Жанны («мы — свет») и инстинктом нормального мужика («я хочу жрать»).
— Галь, — он понизил голос, оглядываясь по сторонам. — А... осталось что-нибудь? Ну, там... на пробу? Для проверки качества?
Вот он. Момент истины. «Легкий» человек просит булку.
Я открыла папку. Щелкнула металлическим зажимом. Звук прозвучал как выстрел.
— Пробы, Борис Петрович, снимает бракеражная комиссия. А вы у нас теперь на особом режиме. Чистое питание, высокие вибрации. Негоже вам забивать чакры дрожжевым тестом. Жанна не одобрит.
Я протянула ему лист бумаги.
— Подпишите накладную.
— На что? — тупо спросил он.
— На ванилин. И на чеснок. Пятьдесят килограммов. Видите?
Он взял ручку. Его пальцы дрожали. Он смотрел на строчки: «Ванилин кристаллический», «Чеснок свежий». Бумага, пролежавшая в моем кабинете полчаса, тоже пахла. Она пахла тем самым запахом, от которого у него сводило скулы.
Он наклонился, чтобы подписать. Я стояла так близко, что он, наверное, чувствовал тепло моего тела.
— Подписывай, Боря, — тихо сказала я. — Не задерживай производство. Люди ждут булок.
Он черканул свою закорючку. Криво, с нажимом, чуть не порвав бумагу.
Отдал мне лист. И вдруг, неожиданно для себя самого, схватил меня за запястье.
— Галя... — в его глазах стояли слезы. Настоящие, голодные слезы. — У меня там, дома... у Жанны... там даже соли нет. Ты понимаешь? Там нет соли.
Я мягко, но решительно высвободила руку.
— Это не мой дом, Борис Петрович. И не моя соль. Вы свой выбор сделали. Вы хотели летать. Вот и летайте. А балласт в виде пампушек оставьте нам, земным людям.
Я захлопнула папку.
— Понюхал? — спросила я жестко. — Вкусно? А теперь иди пей свою воду, Боря. Свобода пахнет не сдобой. Свобода пахнет озоном, ты же сам говорил. Не предавай свои идеалы ради куска теста.
Я развернулась на каблуках. Белый китель взметнулся. Я пошла обратно по коридору, оставляя за собой шлейф победительницы.
Спиной я чувствовала, как он смотрит мне вслед. Он не ушел в кабинет. Он стоял там, в коридоре, вдыхая этот запах, как токсикоман клей.
Навстречу мне попался начальник транспортного цеха.
— Галина Ивановна! — он расплылся в улыбке. — Ну вы даете! У меня водители отказываются в рейс выходить, пока булок не купят. Говорят, запах такой, что мотор глохнет!
— Всем хватит, — бросила я на ходу. — Заходите, угощаю.
Я вернулась в столовую.
У раздачи творилось что-то невообразимое. Очередь змеилась до самой двери. Офисные работницы, забыв про диеты, скупали синнабоны по три штуки. Мужики из цехов брали пампушки горами.
Валя, красная, но счастливая, металась между печью и прилавком.
— Галина Ивановна! — крикнула она сквозь шум. — Первую партию смели за десять минут! Ставим вторую?
Я подошла к пустому противню, на котором остались только капли сахарной глазури и крошки чеснока.
— Ставь, Валя. Ставь двойную порцию.
Я посмотрела на вентиляционную решетку под потолком. Лопасти вентилятора вращались, исправно гоня воздух в сторону администрации.
Война началась. И мое оружие было самым гуманным в мире — я убивала их любовью к еде.
А Борис... Борис сегодня проведет в своем кабинете самый длинный день в своей жизни. День, когда каждый вдох будет напоминать ему о том, каким идиотом он был.
Я достала из кармана телефон. Павел прислал сообщение: «Кабанчик ждет пятницы. А я жду еще сильнее».
Я улыбнулась и набрала ответ: «Готовьте маринад, Павел Егорович. У меня проснулся зверский аппетит».
В этот момент я была абсолютно, безоговорочно счастлива. И даже легкий укол совести по поводу голодного мужа растворился в аромате свежей корицы. В конце концов, он сам хотел очищения. Вот я и помогаю ему очиститься — от иллюзий.
Глава 11
Сливочное масло на раскаленной сковороде не просто шипит. Оно поет. Это особый, низкий, бархатистый звук, который на подкорке записан у каждого человека, выросшего в наших широтах, как сигнал абсолютной безопасности. Если пахнет горячим сливочным маслом — значит, войны нет, значит, мама дома, значит, сейчас будет вкусно.
Я стояла у огромной промышленной плиты, и передо мной простиралось море огня и золота.
Среда. Середина недели. Экватор моего маленького крестового похода. Вчерашняя ванильная атака была лишь артподготовкой, легкой разминкой для рецепторов. Сдоба — это уют, это баловство. А сегодня я выкатила на передовую тяжелую артиллерию.
Жир. Тот самый, животворящий, румяный, запрещенный всеми фитоняшками мира жир, который дает силы жить, работать и любить.
— Галина Ивановна, — Валя, раскрасневшаяся, с капельками пота на лбу, ловко переворачивала лопаткой пухлые кругляши. — А не слишком мы... того? У меня самой уже слюна течет, сил нет терпеть. Запах такой стоит, что, кажется, даже станки в механическом цеху жевать начнут.
Я взяла кусок масла — настоящего, восемьдесят два и пять процента жирности, желтого, как одуванчик, — и бросила его на соседнюю сковороду, где уже начали схватываться тонкие, ажурные блины.
— Маслом, Валя, кашу не испортишь. А настроение врагу — испортишь запросто.
Сегодня в меню был «Завтрак чемпиона». Сырники из домашнего творога — не сухие шайбы, а нежные, с ванилью и изюмом, обжаренные до темно-золотистой корочки. И блины с мясом. Фарш для них мы обжарили отдельно, с большим количеством лука, до карамельного цвета, добавив туда ложку густой сметаны для связки.
Когда такой блин попадает на сковороду, чтобы подрумяниться с двух сторон, он начинает источать аромат, который пробивает любые стены. Это запах сытости. Запах, который хватает тебя за желудок и скручивает его в тугой узел желания.
— Валя, — скомандовала я, проверяя вытяжку. — Что с ветром?
— Северо-западный, Галочка. Как назло, от администрации дует. Вчерашний фокус с самотеком не пройдет.
Я подошла к окну подсобки. Действительно, серый флаг с логотипом завода, висящий на флагштоке перед заводоуправлением, лениво полоскался в нашу сторону. Природа решила подыграть Борису Петровичу? Ну уж нет. Я — инженер общепита. Я знаю физику лучше, чем некоторые знают камасутру.
— Тащи напольные вентиляторы, — распорядилась я. — Те, что мы летом в жару в зале ставим. Два штука.
— Куда их? — удивилась Валя.
— На подоконники. Открывай фрамуги настежь. Поставим вентиляторы спиной к кухне, лицом на улицу. Будем принудительно выдувать всё это счастье во двор. Прямиком под окна второго этажа.
Через десять минут система заработала. Мощные лопасти промышленных вентиляторов подхватили густой, маслянистый, ванильно-мясной дух и мощной струей направили его вверх, к серым стенам административного корпуса. Я видела, как пар вырывается из окон кухни, закручивается вихрем и, повинуясь законам термодинамики и моей злой воле, ползет по кирпичной кладке прямо к закрытому пластиковому окну кабинета начальника логистики.
— Лети, лети, лепесток, — прошептала я, глядя на этот кулинарный циклон. — Через запад на восток. Лишь коснешься ты ноздрей — будь по-моему скорей.
***
К девяти тридцати утра в столовой, где обычно в это время тишина и только тетя Шура гремит ведрами, случилось паломничество.
Сначала потянулись мелкие клерки. Девочки из канцелярии, обычно сидящие на диете из воды и воздуха, сегодня брали по два сырника, щедро поливая их сметаной. Потом подтянулись инженеры. А к десяти часам у раздачи образовалась пробка из «белых воротничков», которые должны были сейчас сидеть на своих рабочих местах и двигать прогресс.
Я встала за кассу. Мне нравилось смотреть в их лица. Это были лица счастливых людей, которые на полчаса забыли о дедлайнах, ипотеках и отчетах. Они просто ели.
— Галина Ивановна, вы волшебница! — молодой парень из IT-отдела, Виталик, закатил глаза, прожевывая блин. — У нас в серверной пахнет так, что мы провода чуть не перегрызли. Невозможно работать! Пришлось бежать.
— Кушайте, Виталик, кушайте, — я пробивала чеки с пулеметной скоростью. — Мозгу нужна глюкоза. И белок.
Очередь двигалась. И вдруг я увидела его. Сережа, заместитель Бориса. Молодой, исполнительный парень, который всегда смотрел на моего мужа (теперь уже бывшего) как на божество логистики.
Сегодня Сережа выглядел напуганным. Он взял поднос, поставил на него три порции блинов и два стакана сметаны.
— Ого, Сергей, — я подняла бровь. — Решили набрать массу к зиме?
Сережа нервно оглянулся на дверь, словно боялся погони, и наклонился ко мне через стойку.
— Галина Ивановна, спасайте, — зашептал он. — Это не мне. Это ребятам в отдел. Мы там забаррикадировались, но сидеть невозможно. Слюной давимся. А Борис Петрович... он сегодня лютует.
Мое сердце радостно екнуло.
— Что такое? Настроение не рабочее?
— Какое там рабочее! — Сережа понизил голос до свиста. — Он с утра пришел черный, как туча. Заперся у себя, жалюзи опустил. Орет на всех. Сказал, что если увидит кого-то с едой — уволит к чертовой матери. А сам...
— Что — сам? — я подалась вперед.
— Сам сидит, воду пьет. И карандаш грызет. Реально, Галина Ивановна, я заходил подписывать путевку — у него весь колпачок изжеван в крошку. И вид у него... страшный. Как у вампира, который на диете.
Я сдержала улыбку, пробивая чек.
— Семьсот сорок рублей, Сережа. Берите контейнеры, несите ребятам. Скажите, гуманитарная помощь от пищеблока. Пусть кушают тайком, под столом. Нечего молодой организм голодом морить из-за чужих... принципов.
Сережа схватил контейнеры, как вор награбленное, и растворился в толпе.
Я закрыла кассу и повесила табличку «Технический перерыв 15 минут».
Мне нужно было это увидеть. Мне нужен был визуальный контроль поражения цели.
В качестве предлога я взяла журнал учета рабочего времени. Табельщица сидела на первом этаже административного корпуса, но путь к ней можно было проложить хитро — через второй этаж, мимо отдела логистики. Якобы зайти в бухгалтерию за сверкой.
Я вышла из столовой. И сразу поняла: моя диверсия удалась.
Коридор, соединяющий цеха с офисами, был похож на трубу, по которой качали аромат. Здесь пахло так густо, так плотно жареным луком и мясом, что воздух можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Сладкая нота ванили от сырников вплеталась в эту симфонию верхним аккордом, делая запах невыносимо домашним.
Это был запах воскресного утра. Запах детства. Запах безопасности.
Для голодного человека это была пытка изощреннее, чем иголки под ногти.
На втором этаже было тихо, но это была тишина засады. Двери кабинетов были приоткрыты, люди сидели, уткнувшись в мониторы, но я видела, как они то и дело глубоко вдыхают, с блаженными лицами.
Я шла по коридору, стуча каблуками. Мой белый китель сиял. Я не стала надевать колпак, просто аккуратно собрала волосы. Я несла этот запах на себе, как духи. Мои волосы, одежда, кожа — всё пропиталось ароматом горячего масла.
Я подошла к приемной отдела логистики.
Дверь в кабинет Бориса была закрыта. Но не просто закрыта.
Я присмотрелась. Внизу, в щели между дверным полотном и порогом, было что-то белое. Тряпка? Бумага?
Я наклонилась, делая вид, что поправляю пряжку на туфле.
Это были листы формата А4, скрученные в жгуты и плотно заткнутые в щель.
Он баррикадировался.
Он пытался физически отгородиться от запаха.
Я выпрямилась, чувствуя, как внутри разливается горячая волна торжества. Борис Петрович, начальник отдела, взрослый мужик, сидит в своем кабинете и затыкает щели бумагой, чтобы не чувствовать запах блинов. Это было фиаско. Полное, безоговорочное фиаско его «легкой жизни».
Внезапно дверь приемной открылась, и оттуда вылетела — именно вылетела — Любаша, молоденькая логистка. Лицо у неё было красное, в глазах стояли слезы. В руках она прижимала к груди папку, словно щит.
— Люба, что случилось? — я перегородила ей дорогу.
Она всхлипнула, увидев меня.
— Галина Ивановна... Он ненормальный! Он просто зверь!
— Кто? Борис Петрович?
— Да! Я зашла уточнить по вагонам, а он как заорет! «Выйди вон!». Говорит: «От тебя несет прогорклым жиром, дышать нечем!». А я просто в столовую ходила на завтрак... Я же не виновата, что блины вкусные! Он сказал, что я специально его провоцирую!
— Ну-ну, тише, — я похлопала её по плечу. — Не плачь. Это у него сахар в крови упал. От голода люди звереют. Иди, умойся, съешь конфетку.
Люба убежала в туалет, а я осталась стоять перед дверью его кабинета.
За дверью кто-то ходил. Тяжелые, нервные шаги. Туда-сюда. Как тигр в клетке. Только тигр был не настоящий, а плюшевый, и очень голодный.
В коридоре появился курьер из службы доставки документов — парень в яркой желтой куртке с большим рюкзаком. Он уверенно направился к двери Бориса.
— Доставка для Котова, — буркнул он, проходя мимо меня.
Это был мой шанс.
Курьер дернул ручку. Дверь поддалась с трудом — мешала бумажная баррикада внизу.
— Эй, осторожнее! — рявкнул голос Бориса изнутри.
Дверь открылась.
Я шагнула чуть в сторону, так, чтобы меня было видно в проем, но я не мешала курьеру.
Я заглянула внутрь.
Кабинет Бориса напоминал бункер.
Жалюзи были опущены, создавая в комнате болезненный полумрак. Кондиционер гудел на полной мощности, выдувая ледяной воздух — Борис пытался заморозить запах. На столе, среди разбросанных бумаг, стоял тот самый высокий стакан с трубочкой. В нем плескалась мутно-зеленая жижа. Очередной шедевр от Жанны. Шпинат с надеждой? Сельдерей с отчаянием?
Но смотрела я не на стакан.
Я смотрела на Бориса.
Он сидел за столом, вцепившись руками в столешницу. Пиджак был сброшен на спинку стула, галстук ослаблен и сбился набок. Он выглядел... помятым. Иссушенным. Его лицо было серым, губы сухими.
В руке он держал простой карандаш.
Я присмотрелась. Деревянный кончик карандаша был размочален в щепки. Он грыз его. Он натурально жевал древесину, пытаясь обмануть жевательный рефлекс.
Курьер прошел к столу, протягивая планшет для подписи.
— Распишитесь, здесь и здесь.
Борис поднял голову. Он подписал, не глядя.
И в этот момент, когда курьер уже разворачивался, чтобы уйти, Борис поднял глаза. И увидел меня.
Я стояла в проеме открытой двери, как видение. Я была воплощением всего, что он потерял. Белый китель, статная фигура, спокойная улыбка.
И запах.
Когда дверь открылась, сквозняк из коридора ворвался в его ледяной бункер, неся с собой концентрированный аромат горячих блинов, жареного лука, сливочного масла и сладкой творожной ванили.
Я видела, как его ноздри расширились. Он втянул этот воздух судорожно, всем объемом легких, словно утопающий, вынырнувший на поверхность.
Его глаза закатились на долю секунды. Это был момент чистого, физиологического экстаза, который он не мог контролировать.
А потом он сфокусировал взгляд на мне.
В его глазах была такая мука, такая смесь ненависти и мольбы, что любой другой на моем месте, наверное, дрогнул бы. Побежал бы за пирожком. Простил бы.
Но я была не любой другой. Я была женщиной, чью тридцатилетнюю заботу назвали «ядом».
Я медленно опустила руку в карман кителя.
Борис следил за моим движением не моргая, словно сапер, наблюдающий за пальцем на кнопке детонатора. В его взгляде читался животный ужас пополам с надеждой: а вдруг я сейчас достану бутерброд? Пирожок? Хоть корку хлеба?
Но я достала конфету.
Обычную «Коровку». Сливочную тянучку в желтой бумажке, которую мы всегда клали на кассу для сдачи.
В мертвой тишине кабинета, где гудел только кондиционер, шорох разворачиваемого фантика прозвучал как пулеметная очередь. Хрусь. Шурх.
Зрачки Бориса расширились. Он смотрел на этот маленький, бежевый брусок вареного сахара и сгущенного молока так, как верующие смотрят на святые мощи.
Я не спешила. Я поднесла конфету к губам. Медленно. Демонстративно.
Я положила её на язык.
Прикрыла глаза, изображая высшую степень наслаждения.
— М-м-м... — вырвалось у меня. — Свежая. С жидким центром.
Я увидела, как горло Бориса судорожно сжалось. Кадык совершил резкий скачок вверх-вниз — пустой, сухой глоток, от которого, наверное, больно ободрало гортань. Он смотрел на мой рот, в котором исчезла конфета, и его лицо приобрело выражение глубокого, трагического сиротства.
Его рука, сжимавшая карандаш, дернулась. Раздался сухой треск. Карандаш сломался пополам.
— Девушка, можно пройти? — буркнул курьер, протискиваясь между мной и косяком. Он закончил свои дела и спешил убраться из этого странного кабинета, где начальник грыз канцелярию, а в воздухе висело напряжение, плотное, как грозовая туча.
Курьер вышел в коридор. Я сделала шаг назад.
Борис остался там, в своем ледяном кубе. Один на один со стаканом зеленой тины и ароматом жареного мяса, который я впустила внутрь. Теперь этот запах никуда не денется. Он впитается в шторы, в ковролин, в его дорогой костюм. Он будет стоять у него в носу до самого вечера.
— Не скучай, Боря, — тихо сказала я, уже не для него, а для себя. — Сахар полезен для мозга. Жаль, что тебе его нельзя.
Я потянула ручку двери на себя.
В последнюю секунду, перед тем как щелкнул замок, я увидела, как Борис, отшвырнув сломанный карандаш, схватил стакан со смузи и с ненавистью, залпом, начал вливать в себя эту жижу, зажмурившись, чтобы не расплакаться.
Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре, чувствуя, как на языке тает сливочная сладость. Конфета была приторной, но сейчас она казалась мне вкуснее самого изысканного десерта.
Мимо проходили люди. Они улыбались, неся в руках контейнеры с блинами. Жизнь на заводе шла своим чередом — сытая, шумная, пахнущая маслом и луком. И только за одной дверью царили холод, голод и зеленая тоска.
Я поправила колпак и направилась к лестнице. Моя миссия на сегодня была выполнена. Я накормила полторы тысячи человек и оставила голодным одного. Баланс во вселенной был соблюден.
— Галина Ивановна! — окликнула меня Людочка из бухгалтерии, та самая, что утром бежала за синнабонами. — А сырники еще остались? Мы хотим вторую партию взять, к чаю!
— Беги, Люда, беги, — усмехнулась я. — Пока горячие.
Я шла и думала о том, что через час у директора начнется большое совещание. Борис должен там быть. В закрытом помещении, в тишине, среди сытых коллег...
Его организм, раздразненный запахами и обманутый водой, сейчас был похож на паровой котел, у которого заварили клапан. И этот котел вот-вот должен был рвануть.
Я не знала, что именно произойдет, но была уверена: это будет громко. Очень громко.
— Приятного аппетита, бывший муж, — прошептала я, глотая сладкую слюну. — Надеюсь, твоя "легкость" поможет тебе не взлететь на воздух от злости.
Глава 12 (Борис)
от лица Бориса
Ковролин в коридоре административного корпуса был мягким, дорогим и звукопоглощающим, но мне казалось, что я иду по зыбучим пескам. Ноги, обутые в итальянскую кожу, стали ватными, непослушными, словно колени вдруг решили, что они сделаны из желе.
Среда. Середина недели. Жанна называла это «экватором очищения». Я же называл это третьим днем ада.
Я остановился перед зеркальной стеной у приемной генерального директора, чтобы поправить галстук. Из зазеркалья на меня смотрел человек, который определенно достиг просветления. Ну, или терминальной стадии истощения. Мои щеки впали, обозначив скулы (Жанна говорила, что это «аристократичный рельеф», я же видел череп, обтянутый пергаментом). Цвет лица колебался где-то между оттенком сырой штукатурки и той самой зеленой жижи, которую я пил вчера на обед.
Но самое страшное творилось внутри.
Мой желудок, этот преданный пес, которого я тридцать лет кормил отборным мясом и наваристыми супами, теперь превратился в дикого зверя. Он не просто просил еды. Он выл. Он скребся когтями о позвоночник. Он требовал жертв. Вчерашний ужин из трех сырых гречневых зерен и прозрачного ломтика дайкона провалился в него, как монета в колодец, даже не коснувшись стенок.