- -
- 100%
- +
— Борис Петрович! — раздался за спиной бодрый, густой бас.
Я вздрогнул и обернулся. Ко мне приближался Савельев, мой заместитель. Румяный, плотный, довольный жизнью мужик, у которого пуговицы на пиджаке держались на честном слове и вере в светлое будущее.
— Готовы к порке? — подмигнул он, похлопывая меня по плечу. — Шеф сегодня не в духе, говорят, показатели по отгрузке просели.
Я попытался ответить что-то солидное, начальственное, но слова застряли в горле. От Савельева пахло.
Нет, от него не разило потом или табаком. От него исходил божественный, густой, плотный аромат жареного лука, горячего теста и мясного фарша.
Я непроизвольно втянул носом воздух, чувствуя, как рот мгновенно наполняется слюной. Этот запах ударил мне в мозг сильнее, чем рюмка водки на голодный желудок. Блины. Те самые, которые Галя сегодня жарила с утра, устроив очередную газовую атаку через вентиляцию.
— Ты... — я сглотнул, стараясь не смотреть на жирное пятнышко в уголке губ Савельева. — Ты завтракал?
— А то! — Савельев блаженно погладил свой живот. — Галина Ивановна сегодня превзошла саму себя. Блинчики с мясом — ум отъешь! Сочные, горячие, а сметана — ложка стоит! Я три штуки уговорил, еле дышу. Кстати, Борис Петрович, вы чего сами не зашли? Там народ в очереди давился, но оно того стоило.
— Я не ем мертвую пищу, Савельев, — процедил я, чувствуя, как кружится голова. — Мой организм работает на чистой энергии.
Савельев посмотрел на меня с нескрываемой жалостью. Так смотрят на умалишенных или на тех, кому осталось жить два понедельника.
— Ну-ну, — хмыкнул он. — Энергия — это хорошо. Главное, чтобы батарейки не сели посреди доклада.
Мы вошли в приемную. Секретарша директора, Леночка (не путать с той, что в столовой), оторвалась от монитора и повела носом.
— Ой, как вкусно пахнет! Сергей Иванович, это от вас? Пирожками?
— Блинами, Леночка, блинами! — гордо отозвался Савельев.
Я прошел мимо них, стараясь не дышать. Мне казалось, что этот запах преследует меня, проникает в поры, дразнит, издевается. «Сырники... Блины... Сметана...» — эти слова пульсировали в висках в ритме тахикардии.
Двери кабинета директора распахнулись. Мы вошли в святая святых завода.
Огромный стол из темного дуба, тяжелые кожаные кресла, портрет губернатора на стене и кондиционер, работающий на +18. Здесь царила атмосфера больших денег и серьезных решений. Обычно я любил эти совещания. Они давали мне чувство причастности к великому. Я сидел, вальяжно откинувшись в кресле, вертел в руках дорогую ручку и чувствовал себя хозяином положения.
Сегодня я чувствовал себя воздушным шариком, из которого выпустили воздух.
Я занял свое место по правую руку от директора. Рядом со мной, шелестя шелком юбки, присела Жанна. Как начальник отдела кадров, она теперь была обязательным участником всех планерок.
Она сияла. Ее кожа светилась (возможно, от хайлайтера, а возможно, от того самого сельдерея), глаза горели фанатичным блеском.
— Ты бледный, Боренька, — прошептала она мне на ухо, и от нее пахнуло смесью дорогого парфюма и сырой земли. — Это токсины выходят. Кризис очищения. Ты молодец, держишься.
Она незаметно пододвинула ко мне свой стакан.
Обычно на столе у директора стояли графины с минералкой и хрустальные стаканы. Но Жанна пришла со своим.
Я скосил глаза.
В высоком стакане плавала густая, склизкая субстанция. Прозрачная жидкость, в которой были взвешены сотни мелких черных точек, окруженных гелевой оболочкой.
Семена чиа.
Выглядело это так, словно кто-то зачерпнул воды из болота вместе с лягушачьей икрой.
— Пей, — одними губами сказала Жанна. — Это гидротация.
Меня замутило. Один вид этой слизи заставил мой пустой желудок сжаться в комок. Я отодвинул стакан подальше, к краю стола.
Вошел Генеральный. Виктор Ильич. Человек-скала, который начинал мастером в цеху и знал этот завод до последнего винтика. Он не терпел опозданий, глупости и слабости.
— Доброе утро, — пророкотал он, садясь во главу стола. — Начинаем. Времени мало, проблем много. Логистика, Котов, готовься, с тебя начнем. Вагоны на Урал почему стоят?
Я выпрямил спину. Я должен быть профессионалом. Голод — это всего лишь сигнал мозга. Я управляю своим телом, а не оно мной.
Я положил перед собой папку с отчетом. Буквы прыгали перед глазами. Цифры расплывались.
— Виктор Ильич, ситуация под контролем, — начал я. Голос прозвучал хрипло, слабо. — Проблема в согласовании тарифов с железнодорожниками. Мы направили запрос...
В зале повисла тишина. Все слушали. Генеральный листал бумаги, Савельев что-то помечал в блокноте. Слышно было только гудение проектора.
И тут это случилось.
Сначала это было похоже на далекий раскат грома. Глухой, низкий звук, зародившийся где-то в недрах моего организма. Я напряг пресс, пытаясь задавить бунт в зародыше. Я втянул живот так, что он прилип к позвоночнику.
«Молчать, — мысленно приказал я своим внутренностям. — Молчать, твари!»
Я кашлянул, пытаясь замаскировать назревающую катастрофу.
— Кхм... Простите. Так вот, тарифы...
Но предатель был неумолим.
Звук прорвался.
Это было не просто урчание. Это был вой умирающего кита, помноженный на скрежет несмазанной телеги. Протяжный, переливающийся, вибрирующий звук:
— Уууууууу-ррррррр-гхххххх-лююююп!
Он длился секунды три, но мне показалось — вечность.
В тишине кабинета, отражаясь от дубовых панелей, этот звук прозвучал как выстрел из гаубицы.
Виктор Ильич замер с ручкой в руке. Он медленно поднял глаза от бумаг и посмотрел на меня. В его взгляде было не удивление, нет. В нем было недоумение человека, который услышал, как в его кабинете заговорил унитаз.
Савельев рядом со мной хрюкнул, пытаясь сдержать смех, и уткнулся носом в ладонь. Главный бухгалтер, пожилая интеллигентная дама, деликатно отвела глаза, но уголки её губ дрогнули.
Мое лицо вспыхнуло. Я чувствовал, как кровь приливает к ушам, к шее, заливает щеки пунцовым жаром.
— Прошу прощения, — выдавил я. — Воды... глоток воды.
— Котов, — голос Генерального был сухим, как песок. — У тебя там что, чужой завелся? Или ты кота проглотил, и он выход ищет?
По столу пробежал смешок. Легкий, но убийственный для моей репутации. Я, Борис Петрович Котов, начальник отдела, железный человек логистики, сидел красный, как помидор, под аккомпанемент собственного кишечника.
И тут вмешалась Жанна.
О, лучше бы она промолчала. Лучше бы она провалилась сквозь землю вместе со своим ковриком для йоги.
Она порывисто наклонилась ко мне, её браслеты звякнули о столешницу. В полной тишине её громкий, заботливый шепот прозвучал как приговор:
— Боренька! Ну я же говорила! Процесс пошел! Это блоки выходят! Выпей водички с чиа, нужно срочно смочить слизистую, иначе токсины начнут всасываться обратно!
Она схватила тот самый стакан с «лягушачьей икрой» и сунула его мне прямо под нос.
— Пей! Это живая влага!
Все взгляды устремились на стакан. На мутную жижу. На слизь.
Виктор Ильич посмотрел на стакан, потом на Жанну, потом снова на меня. Его брови поползли вверх.
— Это что? — спросил он, указывая ручкой на стакан. — Анализы?
Зал взорвался. Смех был уже не сдержанным. Савельев трясся всем телом, вытирая слезы. Начальник охраны багровел от натуги. Даже секретарша в углу прыснула в кулак.
Я хотел умереть. Прямо здесь, в кожаном кресле.
От запаха тины, исходящего из стакана, и от стресса мой желудок решил, что терять ему больше нечего, и выдал новую руладу. На этот раз — короткую, резкую и высокую, похожую на кваканье.
— Ква-а-а-к!
Жанна сияла. Она смотрела на директора с видом пророка, проповедующего дикарям.
— Виктор Ильич, вы не понимаете! Борис Петрович переходит на новый уровень осознанности. Он на чистке. У него сейчас перестройка организма на клеточном уровне. Это звуки исцеления!
Директор медленно снял очки. Протер их платком. Водрузил обратно на нос.
— Исцеления, говоришь? Жанна Эдуардовна, у нас тут завод тяжелого машиностроения, а не кружок хорового пения желудками.
Он перевел тяжелый взгляд на меня.
— Котов.
— Да, Виктор Ильич... — прошептал я.
— Ты мне отчет сорвал. И цирк устроил. Если ты болен — пиши заявление на больничный. Если ты голоден — иди в столовую.
— Я не голоден! — воскликнул я, пытаясь спасти остатки достоинства. — Это... это просто диета.
— Диета, — передразнил директор. — Мужику под шестьдесят, а он слизью питается. Смотреть на тебя страшно, Борис. Тень отца Гамлета. Иди отсюда.
— Куда? — растерялся я.
— В столовую иди! — рявкнул Генеральный. — Поешь человеческой еды, пока в обморок не упал на мои ковры. Чтобы через час был у меня с нормальным лицом и без музыкального сопровождения. И уберите эту гадость со стола, — он кивнул на стакан с чиа. — Аппетит портит.
Я встал. Ноги дрожали. Я чувствовал на себе взгляды всех присутствующих. Жалость. Насмешка. Недоумение.
Жанна попыталась взять меня за руку:
— Борис, не слушай их! Они рабы системы! Не смей есть глютен!
Я выдернул руку. Грубо. Резко.
— Отстань, — прошипел я.
Я вышел из кабинета под сопровождение тишины, которая была громче любого крика.
Дверь за мной закрылась, но совещание, судя по всему, было скомкано окончательно. Через минуту дверь снова открылась, и народ повалил в коридор.
— Перерыв на двадцать минут! — объявил кто-то.
Я стоял у окна в коридоре, пытаясь отдышаться. Голова кружилась так, что стены, казалось, падали на меня. Я был унижен. Растоптан. Публично назван «голодным идиотом».
Мимо меня прошел Савельев с начальником цеха.
— Ну что, Михалыч? — подмигнул Савельев. — Слышал наказ директора? В столовую!
— Ага, — басовито отозвался начальник цеха. — Я еще с утра приметил — Галина Ивановна сырники выложила. С изюмом. Румяные такие, пышные. Говорят, она туда творог деревенский кладет, жирный.
— И сметанки сверху... — мечтательно протянул Савельев. — Холодной, густой. Макаешь горячий сырник в сметану, он аж шипит... М-м-м... Побежали, а то разберут! Там сейчас вторая смена на обед пойдет.
Они ускорили шаг. Солидные мужчины в костюмах, с сединой в волосах, они почти бежали по коридору, сглатывая слюну. Они бежали не от работы. Они бежали к теплу. К уюту. К еде, которая пахнет домом.
К Гале.
Я смотрел им вслед.
Во рту стало горько.
Сырники. С изюмом.
Я помнил их вкус. Галя жарила их на медленном огне, чтобы пропеклись, но не подгорели. Корочка была тонкая, хрустящая, а внутри — нежная творожная масса, тающая на языке. Она посыпала их сахарной пудрой через маленькое ситечко...
Мой желудок сжался в болезненный комок. Он уже не урчал. Он скулил, как побитая собака.
— Борис! — Жанна вышла из приемной. Она несла мой портфель и этот проклятый стакан. — Ну ты чего расстроился? Виктор Ильич просто старый ретроград. Он не понимает биохакинга. Нам нужно усилить практику. Сегодня вечером сделаем клизму с ромашкой, это успокоит кишечник...
Клизму.
С ромашкой.
Я посмотрел на Жанну. На её идеальное, гладкое лицо, на котором не было ни следа сочувствия, только фанатичная уверенность в своей правоте. Впервые за эти недели я увидел не «фею легкости», а надзирателя в концлагере, где вместо колючей проволоки — коврики для йоги, а вместо баланды — вода с зернами.
— Жанна, — тихо сказал я. — Иди... в бухгалтерию.
— Что? — она моргнула.
— Иди работай. Оставь меня.
Я развернулся и побрел по коридору. Не к лифту. Не в кабинет.
Я шел туда, где не было Жанны. Где можно было спрятаться от позора.
Я шел в курилку на заднем дворе.
Я не курил уже пять лет — Галя отучила. Но сейчас мне казалось, что только едкий дым сможет заглушить этот невыносимый запах сырников, который, казалось, пропитал стены завода насквозь.
А еще я надеялся, что там, в курилке, у мужиков найдется хоть что-то. Хоть сухарик. Хоть завалящая карамелька в кармане спецовки.
Гордость?
К черту гордость.
Я хотел есть.
Глава 13
Крышка огромной эмалированной кастрюли сдвинулась с тяжелым, влажным звуком, выпустив на волю дух, способный воскресить мертвого. Если бы счастье имело агрегатное состояние, то сегодня, в среду, в двенадцать тридцать дня, оно выглядело бы именно так: густой, рубиново-красный пар, пахнущий сладкой свеклой, томленой говядиной и честным лавровым листом.
Я стояла над борщом, как алхимик над философским камнем.
Это был не тот суп, что мы разливали в общем зале. Для потока мы варили хорошо, по ГОСТу, но без души — объемы не позволяли нянчиться с каждым литром. Этот же борщ я начала готовить еще с утра, в отдельном сотейнике, на «медленном огне», как учила меня бабушка. Я томила мозговую косточку три часа, пока бульон не стал плотным, как жидкое золото. Я пассеровала лук и морковь не на растительном масле, а на снятом жире. Я добавила в зажарку ложку сахара и каплю уксуса, чтобы цвет бил по глазам своим багрянцем, а вкус играл на языке той самой идеальной кисло-сладкой нотой.
— Галина Ивановна, — Валя заглянула мне через плечо, и я услышала, как она судорожно сглотнула. — Это ж произведение искусства. В Третьяковку выставлять надо, а не есть.
— Еда, Валя, существует, чтобы исчезать, — философски заметила я, зачерпывая половником гущу.
Мясо разварилось так, что распадалось на волокна от одного прикосновения. Капуста была хрусткой, но прозрачной. Картофель пропитался цветом и стал похож на драгоценные камни.
Я налила полную, до краев, глубокую керамическую миску. Это была специальная посуда — «гостевая». Она держала тепло полчаса. Сверху, прямо в центр рубинового озера, я плюхнула ложку сметаны. Деревенской. Той самой, в которой ложка не просто стоит, а увязает, как в сугробе. Сметана лениво начала плавиться по краям, пуская белые разводы по красному бархату.
Рядом, на деревянный поднос, я водрузила плетеную корзинку. В ней лежали три пампушки. Те самые, из утренней партии, что свели с ума весь административный корпус. Я специально отложила их в теплое место, под полотенце. Сейчас я щедро, не жалея, полила их чесночной заправкой. Масло заблестело на румяных боках, укроп добавил зелени.
Завершал композицию пучок зеленого лука, несколько ломтиков сала с мясными прожилками (тонких, просвечивающих на свет) и, конечно, запотевшая стопка. В ней была простая вода — на заводе сухой закон, — но выглядело это так антуражно, что эффект плацебо был гарантирован.
— Павел Егорович уже на разгрузке? — спросила я, поправляя кипенно-белую салфетку.
— Да, творог сдает кладовщику. Говорит, торопился, боялся, что мы без сырья останемся, — кивнула Валя. — Галочка, давай я отнесу? Тяжело ведь. Поднос дубовый.
Я посмотрела на свои руки. Крепкие, ухоженные руки, привыкшие к тяжести котлов и противней.
— Нет, Валя. Гостя встречает хозяйка. Это закон гостеприимства. Да и проветриться мне не мешает, а то я от этих запахов сама скоро начну в ширину расти.
Я подхватила поднос. Он был увесистым, солидным. Как и мужчина, для которого предназначался этот обед.
Выход на дебаркадер — зону погрузки-разгрузки с тыльной стороны столовой — лежал через длинный коридор, выкрашенный масляной краской в унылый бежевый цвет. Обычно я проходила его быстрым шагом, не замечая обшарпанных стен. Но сегодня я шла торжественно, как несущая дары волхвов.
Дверь на улицу была приоткрыта. В щель задувал холодный ноябрьский ветер, смешанный с запахом дизеля и мокрого асфальта. Но даже он не мог перебить аромат, который плыл впереди меня на полметра. Чеснок и укроп работали безотказно, как феромоны уюта.
Я толкнула дверь бедром и вышла на широкое бетонное крыльцо под навесом.
Мир снаружи был серым. Низкое небо, сырость, грязь, размазанная колесами грузовиков. Но посреди этой серости стоял огромный, забрызганный глиной пикап Павла, похожий на зверя, вернувшегося с охоты. Сам Павел, в расстегнутой куртке, подписывал накладные у нашего кладовщика Михалыча.
Я улыбнулась и уже сделала шаг к лестнице, как вдруг боковое зрение выхватило какое-то движение слева.
Там, в углу двора, притулилась заводская курилка — убогая конструкция из поликарбоната, продуваемая всеми ветрами. Обычно там дымили работяги, прячась от начальства. Но сейчас смена была в разгаре, цеха гудели, и курилка должна была быть пустой.
Должна была.
На грязной, исчерченной ножиками лавке сидел человек.
Он постелил под себя газету — видимо, «Заводской вестник», — чтобы не испачкать брюки из тонкой итальянской шерсти. Он сидел, сгорбившись, подняв воротник пальто, пытаясь спрятать шею от сквозняка.
Борис.
Мой бывший муж. Начальник отдела логистики. Человек, который вчера кричал о свободе, а сегодня утром грыз карандаш от голода.
Я замерла на верхней ступеньке крыльца. Я была выше его уровня на два метра. С этой точки мне открывалась панорама его унижения во всех деталях.
Борис не курил. На коленях у него стоял модный ланч-бокс из эко-пластика, разделенный на секции. Я прищурилась. Содержимое контейнера выглядело так, словно кто-то ограбил хомяка-вегана.
В самом большом отсеке лежали три палочки сельдерея. Бледные, волокнистые, с подсохшими срезами. Рядом покоилась половинка авокадо. Оно уже начало окисляться, покрываясь теми самыми неприятными коричневыми пятнами, которые напоминают ржавчину. В маленьком отсеке лежала горсть орехов. Сырых. Я знала это, потому что Жанна не признавала жарку.
Борис держал в руке половинку грецкого ореха. Он смотрел на нее с такой тоской, с какой узник смотрит на решетку камеры. Он поднес орех ко рту и попытался откусить.
Я услышала сухой треск. Видимо, скорлупа попалась. Борис поморщился, помассировал челюсть.
Ветер, проказник, крутанулся во дворе, подхватил густой, горячий дух моего борща и пампушек и швырнул его прямо в лицо Борису.
Эффект был мгновенным.
Борис вскинул голову. Его ноздри раздулись, как у гончей, почуявшей дичь. Глаза расширились. Он медленно повернул голову и увидел меня.
Я стояла на дебаркадере, в своем ослепительно белом кителе, который на фоне серого бетона казался светящимся. В руках я держала поднос. Пар от борща поднимался вверх, окружая меня нимбом гастрономического соблазна.
Борис привстал. Лавака качнулась. Контейнер на его коленях опасно накренился, и один орех покатился по асфальту в грязную лужу.
В его взгляде вспыхнула такая надежда, что меня ожгло.
Это была не просто надежда голодного человека. Это была уверенность избалованного ребенка, которого мама решила простить.
«Она пришла! — читалось в его глазах. — Она не выдержала! Она узнала, как мне было плохо на совещании, как я опозорился, и её сердце дрогнуло. Она принесла мне обед. Настоящий! Горячий! С пампушками!»
Он сделал шаг вперед, выйдя из-под козырька курилкипод мелкую, противную морось.
— Галя? — его губы шевельнулись беззвучно, но я прочитала имя.
Я начала спускаться по лестнице. Медленно. Торжественно.
Каждый мой шаг приближал меня к нему. И с каждым шагом его лицо светлело. Он уже готов был улыбнуться той самой, извиняющейся и одновременно снисходительной улыбкой: «Ну ладно, перегнул я палку, давай мириться, где моя ложка?».
Я поравнялась с ним. Между нами было метра два асфальта.
Борис протянул руку, словно собираясь принять поднос.
— Галочка, ты... — начал он, и голос его дрогнул от предвкушения.
Я остановилась. Посмотрела на него. Потом на его контейнер с жухлым сельдереем. Потом снова ему в глаза.
— Приятного аппетита, Борис Петрович, — сказала я громко, четко, с той профессиональной любезностью, которой учат стюардесс. — Вижу, у вас сбалансированное питание? Орехи — это очень полезно. В них много омега-жиров. Для работы мозга незаменимо. А то, говорят, на совещаниях нынче сложно сосредоточиться бывает?
Улыбка сползла с его лица, как старая штукатурка.
Он понял.
Поднос был не для него.
Борщ, в котором ложка стоит, был не для него.
Пампушки, лоснящиеся от чеснока, были предназначены другому рту.
— Это... не мне? — выдавил он. Это прозвучало так жалко, что где-то в глубине души шевельнулся старый рефлекс «накормить сиротку». Но я задавила его каблуком.
— Вам, Борис Петрович, такое нельзя. Тут же сплошные токсины. Жир, дрожжи, термическая обработка. Жанна Эдуардовна не переживет, если вы нарушите чистоту эксперимента. Кушайте авокадо. Оно... питательное.
Я отвернулась и прошла мимо.
Спиной я чувствовала, как он провожает взглядом уплывающий от него поднос. Как его взгляд цепляется за белую шапку сметаны, за розовое сало, за румяную корку хлеба.
Я подошла к машине Павла.
Фермер уже закончил с бумагами и теперь стоял, прислонившись к мощному капоту своего грузовика. Увидев меня, он расплылся в улыбке, от которой, казалось, даже тучи разошлись.
— Галина Ивановна! — его бас перекрыл шум работающего дизеля. — Мать честная! Я думал, ну, пирожок перехвачу, ну, чаю... А тут! Да это же царский стол!
— Мужчина с дороги должен есть жидкое, Павел Егорович, — сказала я, ставя поднос на капот. — У нас на заводе правило: кто хорошо работает, тот хорошо ест. А творог ваш сегодня с утра фурор произвел. Сырники улетели за час.
Павел потер руки — большие, широкие ладони, в въевшейся в кожу землей, несмотря на чистоту.
— Ну, Галина Ивановна... Вы — клад. Нет, вы — золотая жила!
Он взял ложку. Не пластиковую, как у Бориса, а нормальную, тяжелую стальную ложку, которую я прихватила с собой.
Он зачерпнул борщ. Глубоко, со дна, захватив кусок мяса и сметану.
Подул. Пар полетел в сторону курилки.
Борис стоял там, под дождем, забыв про крышу. Он смотрел. Он не мог отвести глаз.
Павел отправил ложку в рот. Зажмурился.
— М-м-м! — промычал он на весь двор. — Ох, мать... Галина Ивановна, это ж песня! Это ж... у меня бабушка так в деревне варила, в печи! Навар-то какой! А кислинка!
Он отломил половину пампушки, макнул её прямо в миску, в жирный красный бульон, и отправил следом.
Хрустнула корочка.
— Божественно, — выдохнул он. — Просто божественно. Я, Галина Ивановна, теперь ваш раб. За такой борщ я вам не то что творог, я вам душу продам.
Я стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела, как он ест. В этом было что-то первобытное, правильное. Мужчина ел с аппетитом, не жеманясь, не высчитывая калории. Он наслаждался вкусом, и это наслаждение было лучшим комплиментом моему мастерству.
— Кушайте, Павел Егорович, на здоровье, — сказала я мягко. — Сало попробуйте. Сама солила, в рассоле, с перчиком.
Он взял ломтик сала, положил на черный хлеб, откусил.
— Тает! — возвестил он. — Галина Ивановна, вы опасная женщина. Вы так мужчину приворожить можете, он и имя свое забудет.
Я рассмеялась. Легко, кокетливо.
— Ну, зачем же имя забывать. Имя в хозяйстве пригодится.
Краем глаза я наблюдала за курилкой.
Борис стоял, как соляной столб. Дождь мочил его укладку, капли стекали за шиворот дорогого пальто. В его руках пластиковый контейнер дрожал мелкой дробью.
Он видел всё.
Он видел, как другой мужчина ест ЕГО борщ. Тот самый борщ, рецепт которого я оттачивала годами специально под его, Бориса, вкус (побольше мяса, поменьше капусты).
Он видел, как я улыбаюсь этому другому мужчине. Не дежурной улыбкой заведующей, а женщиной, которая знает себе цену.
В этот момент в Борисе что-то сломалось. Я видела это по его плечам — они опустились еще ниже. Он медленно сел на лавку, прямо в лужу воды на сиденье.
Он посмотрел на свой контейнер. На увядший сельдерей. На коричневое авокадо.
И с силой захлопнул крышку.
Он не стал есть.
Он просто сидел, глядя в одну точку, пока Павел доедал последнюю ложку и вытирал губы салфеткой.
— Спасибо, кормилица! — Павел выпрямился, сытый, довольный, румяный. — Жить захотелось! Энергия пошла, как говорится!
Он шагнул ко мне, взял мою руку в свои огромные горячие ладони.
— Галина Ивановна... — он посмотрел мне в глаза серьезно, без шуток. — В пятницу я вас не отпущу, пока не накормлю так же. Долг платежом красен. И я хочу, чтобы вы попробовали моё... творчество. Шашлык из парной шейки, на углях. Согласны?
Я не отдернула руку.
— Согласна, Павел Егорович. Уговорили.
Он поднес мою руку к губам и поцеловал. Крепко, смачно, прямо в костяшки пальцев. Его губы были масляными от борща, но мне не было противно. Наоборот. Это было честно.