Флэпперы и философы

Прибрежный пират

II

Пять часов вечера скатились с солнечного диска и беззвучно канули в море. Золотое ожерелье на воде расплылось в сверкающий остров; слабый ветерок, игравший бахромой тента и покачивавший одну из голубых туфелек, вдруг принес звуки песни. Это был слаженный мужской хор, звучавший в такт мерным ударам весел по синей глади. Ардита подняла голову и прислушалась.

|0 Морковь и фасоль, |0 Бобы на коленях, |0 Свиньи в морях — |0 Вот везунчики! |0 |0 Дуй, ветерок, |0 Дуй, ветерок, |0 Дуй, ветерок, |0 Раздувай паруса!

Ардита удивленно нахмурила лоб. Не шевелясь, она жадно слушала второй куплет:

Вскрикнув от изумления, она бросила книгу на палубу, где та распласталась корешком вверх, и подбежала к перилам. В пятидесяти футах покачивалась большая шлюпка с семью пассажирами: шестеро сидели на веслах, а седьмой стоял на корме и отбивал ритм дирижерской палочкой.

Взгляд дирижера внезапно упал на Ардиту, застывшую у перил от любопытства. Он взмахнул палочкой — и пение мгновенно оборвалось. Девушка разглядела, что он единственный белый в лодке: гребцы были темнокожими.

— Эй, на «Нарциссе»! — вежливо окликнул он.

— К чему эта какофония? — весело поинтересовалась Ардита. — Вы что, сборная окружного сумасшедшего дома по гребле?

К этому времени шлюпка уже притерлась к борту яхты, и дюжий темнокожий детина на носу перегнулся через борт и ухватился за трап. Зачинщик оставил свое место на корме и, прежде чем Ардита успела сообразить, что происходит, взлетел по трапу и, запыхавшись, предстал перед ней на палубе.

— Женщины и дети будут пощажены! — отчеканил он бодро. — Всех плачущих младенцев немедленно утопить, а мужчин заковать в двойные кандалы!

Засунув руки в карманы платья, Ардита уставилась на него, онемев от изумления. Это был молодой человек с надменным ртом и ярко-синими, как у здорового младенца, глазами на смуглом, выразительном лице. Волосы у него были смоляные, влажные и кудрявые — как у греческой статуи, вздумавшей стать брюнетом. Он был ладно сложен, щегольски одет и двигался с грацией ловкого квотербека.

— Черт меня побери! — ошарашенно вырвалось у нее.

Они смерили друг друга холодными взглядами.

— Вы сдаете корабль?

— Это вспышка остроумия? — осведомилась Ардита. — Вы идиот или вас просто принимают в студенческое братство?

— Я спросил, сдаете ли вы корабль.

— Я думала, в стране сухой закон, — презрительно заметила Ардита. — Вы что, лака для ногтей напились? А ну-ка убирайтесь с яхты!

— Что? — В голосе молодого человека прозвучало искреннее изумление.

— Убирайтесь с яхты! Вы оглохли?

Он помолчал секунду, словно обдумывая ее слова.

— Нет, — протянул его надменный рот. — Нет, я не уйду. Но вы можете уйти, если угодно.

Подойдя к борту, он отдал короткую команду, и экипаж шлюпки мигом вскарабкался по трапу и выстроился перед ним в шеренгу: здоровенный, черный как смоль детина с одного края и крошечный мулат ростом фута четыре и девять дюймов — с другого. Все шестеро были одеты в одинаковые синие костюмы, покрытые пылью, грязью и прорехами; через плечо у каждого висел небольшой, но, судя по виду, увесистый белый мешок, а под мышками они держали большие черные футляры, судя по всему, с музыкальными инструментами.

— Смир-но! — скомандовал молодой человек, четко щелкнув каблуками. — Равнение на-пра-во! Вольно! Бейб, ко мне!

Самый крошечный мулат сделал четкий шаг вперед и отдал честь:

— Да, сэр!

— Принимай командование. Спуститься вниз, связать команду — всех, кроме механика. Его привести ко мне. Да, и сложите мешки вот здесь, у борта.

— Слушаюсь, сэр!

Бейб снова отдал честь, кругом повернулся к остальным пяти и сделал знак подойти. После короткого шепотного совещания все шестеро бесшумно скрылись в трюме.

— А теперь, — весело обратился молодой человек к Ардите, наблюдавшей за этой сценой с ледяным презрением, — если вы поклянетесь честью флэппера — которая, впрочем, вряд ли дорогого стоит, — что продержите этот хорошенький капризный ротик на замке ровно сорок восемь часов, можете плыть к берегу на нашей шлюпке.

— А иначе?

— А иначе отправитесь в открытое море.

С легким вздохом облегчения, словно кризис благополучно миновал, молодой человек опустился в шезлонг, который только что покинула Ардита, и лениво потянулся. Уголки его рта одобрительно дрогнули, когда он оглядел полосатый тент, начищенную медь и роскошное убранство палубы. Взгляд его упал на книгу, а затем на выжатый лимон.

— Хм, — заметил он. — Стоунволл Джексон утверждал, что лимонный сок проясняет мысли. У вас в голове достаточно ясно?

Ардита не удостоила его ответом.

— Потому что ровно через пять минут вам придется принять ясное решение: остаетесь вы или уходите.

Он взял книгу и с любопытством открыл ее.

— «Восстание ангелов». Звучит неплохо. Французская, да? — Он посмотрел на нее с новым интересом. — Вы француженка?

— Нет.

— Как вас зовут?

— Фарнем.

— А имя?

— Ардита Фарнем.

— Что ж, Ардита, нечего стоять столбом и кусать губы. От таких нервных привычек лучше избавляться смолоду. Идите сюда, садитесь.

Ардита достала из кармана резной нефритовый портсигар, извлекла сигарету и закурила с подчеркнутым хладнокровием, хотя и чувствовала, что пальцы слегка дрожат. Затем гибкой, развязной походкой подошла к соседнему шезлонгу, опустилась в него и выпустила струю дыма в тент.

— С этой яхты вы меня не выставите, — твердо произнесла она. — И ума у вас немного, если вы надеетесь уйти далеко. К половине седьмого радиограммы моего дяди избороздят весь океан.

— Хм.

Она быстро взглянула на его лицо и уловила тень тревоги в едва заметно опустившихся уголках губ.

— Мне-то все равно, — пожала она плечами. — Яхта не моя. Не откажусь от паручасовой прогулки. Я даже одолжу вам эту книжку, чтобы было что почитать на катере таможенной службы по дороге в Синг-Синг.

Он насмешливо расхохотался:

— Можете поберечь советы. Все это — часть плана, составленного задолго до того, как я узнал о существовании этой яхты. Не подвернись она под руку, мы взяли бы следующую из тех, что стоят вдоль побережья.

— Да кто вы такой? — вдруг спросила Ардита. — И чем вы занимаетесь?

— Вы решили не сходить на берег?

— Я даже не думала об этом всерьез.

— В общем и целом нас знают, — сказал он, — всех семерых, как Кертиса Карлайла и его «Шесть темнокожих братьев», бывших артистов «Зимнего сада» и «Полуночных забав».

— Вы музыканты?

— Были ими до сегодняшнего дня. А сейчас, благодаря вот этим белым мешкам, мы — беглецы от правосудия, и если награда за нашу поимку еще не достигла двадцати тысяч долларов, я сильно удивлюсь.

— А что в мешках? — с любопытством спросила Ардита.

— Ну, — протянул он, — пока назовем это грязью… флоридской грязью.

III

Не прошло и десяти минут после беседы Кертиса Карлайла с перепуганным механиком, как яхта «Нарцисс» уже снялась с якоря и взяла курс на юг сквозь мягкие тропические сумерки. Малыш Бейб, пользовавшийся, судя по всему, безграничным доверием Карлайла, полностью взял бразды правления в свои руки. Камердинер мистера Фарнема и кок — единственные члены экипажа на борту, помимо механика, — попытались было оказать сопротивление, но теперь пересматривали свои взгляды, надежно привязанные к койкам внизу. Тромбонист Моуз, самый здоровенный из темнокожих, вооружившись банкой краски, замазывал на носу название «Нарцисс», выводя взамен «Хула-Хула», а остальные собрались на корме и с азартом резались в кости.

Распорядившись подать ужин на палубу к половине восьмого, Карлайл вернулся к Ардите, опустился в шезлонг, полуприкрыл глаза и погрузился в глубокую задумчивость.

Ардита внимательно изучала его — и сразу отнесла к породе романтических натур. Он производил впечатление человека с колоссальной самоуверенностью, воздвигнутой на шатком фундаменте: под внешней решительностью каждого его поступка она угадывала внутреннее колебание, резко контрастировавшее с надменным изгибом его губ.

«Он совсем не похож на меня, — подумала она. — В нем есть какая-то червоточина».

Будучи законченной эгоисткой, Ардита частенько размышляла о себе; поскольку ее эгоизм никто никогда не смел оспаривать, она делала это совершенно естественно, ничуть не теряя своего неоспоримого обаяния. В свои девятнадцать она казалась дерзким, не по годам развитым ребенком, и в нынешнем расцвете юности и красоты все мужчины и женщины, встречавшиеся ей на пути, были лишь щепками в водовороте ее капризов. Она знавала и других эгоистов — надо признать, эгоистичные люди утомляли ее меньше, чем альтруисты, — но до сих пор не нашлось ни одного, кого бы она в конце концов не сломила и не поставила на колени.

Однако, распознав эгоиста в человеке напротив, она не ощутила привычного внутреннего щелчка, означавшего готовность к бою; напротив, интуиция подсказывала ей, что этот человек на редкость уязвим и совершенно беззащитен. Когда Ардита бросала вызов общественным приличиям — а в последнее время это стало ее главным развлечением, — ею двигало страстное желание оставаться самой собой; этот же человек, как ей казалось, был попросту заворожен собственной дерзостью.

Он занимал ее куда больше, чем собственное положение, которое волновало ее не сильнее, чем десятилетнего ребенка волнует поход на дневной спектакль. Она свято верила в свою способность выкрутиться из любых обстоятельств.

Ночь сгущалась. Бледный молодой месяц застенчиво улыбался морю; берег растаял вдали, и пока темные тучи, точно листья, неслись по дальнему горизонту, широкая полоса лунного света вдруг озарила яхту, простелив перед ее форштевнем сверкающую кольчужную дорожку. Время от времени вспыхивала спичка, когда кто-то из них закуривал, но, если не считать глухого рокота двигателей и ровного шума волн за кормой, яхта плыла в тишине, словно сказочный корабль, держащий путь к звездам. Морской ночной воздух окутывал их, принося с собой бесконечную истому.

Наконец Карлайл нарушил молчание:

— Счастливица, — вздохнул он. — Я всю жизнь мечтал быть богатым… и купить всю эту красоту.

Ардита зевнула:

— А я бы лучше побыла на вашем месте.

— Разве что на денек. Хотя надо признать: для флэппера у вас поразительно крепкие нервы.

— Терпеть не могу, когда меня так называют.

— Прошу прощения.

— Что до нервов, — медленно продолжила она, — то это мое единственное достоинство. Я не боюсь ничего на свете — ни на небесах, ни на земле.

— Хм. А я боюсь.

— Чтобы бояться, — отрезала Ардита, — нужно быть либо очень великим и сильным, либо трусом. Я ни то, ни другое. — Она помолчала, и в ее голосе прозвучало нетерпение: — Но я хочу поговорить о вас. Что, черт возьми, вы натворили — и как вам это удалось?

— Зачем вам? — с циничной усмешкой спросил он. — Киносценарий обо мне писать будете?

— Да бросьте, — настаивала она. — Солгите мне при луне. Сочините небылицу.

Появился темнокожий матрос, зажег гирлянду лампочек под тентом и принялся накрывать плетеный стол к ужину. И пока они ели холодную курицу, салат, артишоки и клубничный джем из богатых трюмных запасов, Карлайл заговорил — сперва неохотно, но все с большим жаром, видя ее неподдельный интерес. Ардита едва притронулась к еде, не сводя глаз с его смуглого лица — красивого, ироничного и неуловимо беспомощного.

Он родился в городке в штате Теннесси, рассказывал он, и рос в такой нищете, что их семья была единственной белой на всей улице. Он не помнил среди своих товарищей белых детей — за ним вечно таскалась дюжина темнокожих сорванцов, преданных обожателей, которых он держал в повиновении силой своего воображения и бесконечными передрягами, в которые сам же их втягивал и из которых вытаскивал. Судя по всему, эта среда и направила его незаурядный музыкальный дар в причудливое русло.

Там жила темнокожая женщина по имени Белль Поуп Калхун, игравшая на пианино на праздниках для белых детей — тех самых благовоспитанных белых детей, которые проходили мимо Кертиса Карлайла, презрительно задрав нос. Но оборванный мальчишка из «белого мусора» часами просиживал у ее инструмента, пытаясь подбирать альтовую партию на копеечном казу. Не дожив и до тринадцати лет, он уже зарабатывал на хлеб, выжимая зажигательный регтайм из разбитой скрипки в дешевых кабаках Нэшвилла. Восемь лет спустя страну захлестнула лихорадка регтайма, и он повез шестерых темнокожих музыкантов по театрам сети «Орфеум». Пятеро были ребятами, с которыми он вырос; шестым оказался коротышка-мулат Бейб Дивайн, бродяжничавший по нью-йоркским докам, а задолго до того гнувший спину на бермудских плантациях, пока не всадил восьмидюймовый стилет в спину своему хозяину. Не успел Карлайл опомниться, как уже блистал на Бродвее, разрываясь между предложениями и получая больше денег, чем мог вообразить в самых смелых мечтах.

Именно тогда в его отношении к жизни произошел странный, ожесточивший его надлом. Он осознал, что тратит лучшие годы жизни на то, чтобы кривляться на сцене в компании темнокожих. Их номер был хорош в своем роде — три тромбона, три саксофона и флейта Карлайла, — и именно его неповторимое чувство ритма делало всю музыку особенной; но в нем зародилась болезненная стыдливость, он возненавидел саму мысль о выходе на сцену, боялся ее день ото дня.

Они гребли деньги лопатой — каждый новый контракт сулил все большие суммы, — но когда он приходил к антрепренерам и заявлял, что хочет распустить секстет и выступать сольно как классический пианист, те лишь смеялись ему в лицо и крутили пальцем у виска: мол, это верное творческое самоубийство. Позже он горько усмехался при воспоминании об этом выражении — «творческое самоубийство». Его твердили все как один.

С полдюжины раз их приглашали играть на закрытых балах за три тысячи долларов за вечер, и, казалось, именно эти приемы переполнили чашу его отвращения к собственному ремеслу. Они проходили в особняках и клубах, куда днем его не пустили бы и на порог. В конце концов, он был лишь дрессированной обезьянкой, этаким хористом высшего разряда. Его тошнило от самого запаха кулис, от пудры, румян, гримерочной болтовни и снисходительного одобрения из лож. Он больше не мог вкладывать в это душу. Мысль о том, как медленно он приближается к роскоши и праздному досугу, сводила его с ума. Разумеется, он двигался вперед, но, точно ребенок, ел свое мороженое так медленно, что уже не чувствовал вкуса.

Ему хотелось иметь кучу денег, уйму свободного времени, возможность читать и играть в свое удовольствие, и видеть вокруг тех мужчин и женщин, которых он никогда не мог иметь рядом, — тех самых, кто, вспомни они о нем, сочли бы его ничтожеством; словом, он жаждал всего того, что привык объединять под общим понятием аристократизма — аристократизма, который, казалось, можно купить за любые деньги, кроме тех, что добыты его ремеслом. Ему было двадцать пять — без роду, без образования, без малейших надежд на деловую карьеру. Он пустился в отчаянные биржевые спекуляции и за три недели спустил все до последнего цента.