Семья специального назначения

Имитация семьи

Я вбежала на кухню и, схватив прихватку, распахнула духовку. Бисквит был готов — румяный, пышный, с золотистой корочкой. Только один край чуть темнее, чем надо. Я выдохнула. Не пригорел, просто загорел. Немного.

Теперь надо было аккуратно вынуть корж из формы. Я старалась. Делала всё аккуратно, чтобы не испортить вид. Хотя умом понимала, что прячусь. Не знаю, как реагировать, как встречать, что говорить.

Пока я перекладывала его на блюдо, в коридоре уже грохотали шаги и голоса. Но я старалась не поворачивать в их сторону голову. Просто слушала.

— …а он говорит: «Молодой человек, а вы кто такой?» А я ей: «Я от Насти Сиротиной». А она: «А, Настя! Это та, которая вечно опаздывает?»

— Она не вечно! — возмутился Севка.

— Я сказал, что ты сегодня по уважительной причине. Слышишь, Насть?

Они ввалились разом, заняв всё пространство кухни. Румяные с мороза и озорные. Готовые к свершениям, подвигам и шуткам.

Я уже и не помнила Севку таким. Только хмурым и сдержанным. А сейчас он отпинывал руку Антона и рвался ко мне с новостями. Торопился поделиться чем-то потрясающим.

— Настька! — заорал брат. — Антон знает Марата Ринатовича! И Марат Ринатович сказал, что он раньше тут тренировался! Представляешь?!

Я замерла с блюдом в руках.

— Тренировался?

— Ну да, — Антон стянул куртку, повесил на крючок. — Я в этом Доме творчества лет с семи занимался. Пока на учёбу не уехал. Марат Ринатович — мой первый тренер. Мы с ним полчаса проболтали, пока Севка переодевался.

Севка проскользнул ужом и едва не выбил у меня блюдо с бисквитом из рук, жестикулируя.

— Он сказал, что Антон очень перспективный был! — Севка аж подпрыгивал от возбуждения. — И, что если он захочет, может приходить тренироваться! Взрослую группу набирают!

— Сева, уймись, — я постаралась утихомирить брата, ставя бисквит на стол. — Дай человеку раздеться, прийти в себя.

— Да ничего, — Антон улыбнулся. — Приятно, когда тебе так рады. А ты рада?

Он посмотрел на меня. Тепло, искренне, по-домашнему. У меня в груди защемило. Захотелось так всегда: ждать их на кухне, печь пироги. Я даже головой покрутила, чтобы сбить наваждение.

— Рада. – Я снова отвернулась к плите, выключая газ и ставя форму в раковину. – У меня бисквит допёкся. Как раз вовремя. Сейчас дошьём молнию и пойдём домой.

— И что? Даже чаю не попьём?

У Севки были глаза спаниеля, которого не кормили неделю. Я открыла рот, чтобы осадить брата, но за спинами парней прозвучало командирское:

— Попьём. От меня без чая ещё никто не уходил. Пуховик готов. Можешь принимать работу.

— Так быстро? — изумилась я.

— Да там уже немного оставалось. Мы же основное вдвоём сделали. Пойдём, посмотришь.

Но в зал мы пришли вместе. Тамара Васильевна вручила пуховик, и я его тут-же застегнула. Выглядело идеально. Я провела руками вдоль замка и с жаром поблагодарила:

— Спасибо вам огромное! Как тут и была!

— Значит, теперь можем идти пить чай. Но сначала приведём в порядок квартиру. Вы, молодёжь, — она кивнула в сторону меня и внука, — идите накрывать на стол. А мне тут помощь посерьёзнее нужна. Даже не знаю, справимся ли мы с тобой, Всеволод.

Брат приосанился. Расправил свою острые плечики, вскинул подбородок.

— И не с таким справлялись! – важно ответил он, а потом огляделся вокруг. – А чё надо делать?

Мы все рассмеялись.

— Сначала надо узнавать, что тебе предлагают, а только потом соглашаться. Но у Марата Ринатовича слабаки не учатся. Думаю, что ты справишься.

Тамара Васильевна показала Севке на коробку с нитками, и он начал помогать. Меня же Антон взял за локоть и потянул в сторону кухни. Я вырвала руку и отстранилась. Зыркнула на него сердито.

Он пожал плечами и пошёл следом.

— Коробку с сервизом достань сверху. Только его вымыть надо. Пыль там, наверное, слоем в три пальца.

— Ого, как вы бабушку впечатлили. «Сервиз хочет поставить на стол», — заговорщицки прошептал Антон. – Мне на проводы в армию, и то не достала.

— Я слышу! – прокричала бабушка из зала. – Вы тогда в такой кондиции были, что и железные кружки могли пострадать. А сейчас достань, и без комментариев.

— Будет сделано, мой генерал! – ответил Антон совершенно серьёзно, и мы захихикали, стараясь сдержать смех.

Мы выглядели как двое заговорщиков. Пока мыли тончайшие фарфоровые чашки, переглядывались и снова начинали хихикать. Работали слаженно. Но когда я проходила к столу, Антон шагал ближе, чтобы я его задела.

Я показала ему кулак. Но эта игра в кошки-мышки и меня раззадорила. Меня будоражило уворачиваться от его выпадов. Вроде бы в этом не было ничего опасного, но и безобидной игрой я это назвать не могла.

Это было что-то другое. Не грубое, а затягивающее, соблазняющее. И когда мы накрыли на стол, отодвинутый Антоном, оба были разрумянившимися и возбуждёнными, словно пробежали стометровку.

Тамара Васильевна шла в комнату, громко разговаривая с Севкой. Было ощущение, что она не хотела нас застукать за чем-то неприличным. От этой мысли мои щёки залило румянцем.

Она уселась в торце. Генеральша отправила брата мыть руки. Он сделал это с такой скоростью, словно только опустил руки в воду. Крутился рядом, пытаясь ухватить кусок побольше. Антон разливал чай.

— А чего бисквит с краю тёмный? — любопытничал Севка.

— Потому что я про него забыла. — честно ответила я.

— Это она про нас волновалась! — Севка толкнул Антона локтем. — Да?

— Волновалась, — подтвердил Антон серьёзно. — Я видел. Она у окна стояла, пока я за угол не завернул.

Я сделала вид, что очень занята раскладыванием ложечек.

— Насть, дай мне самый загорелый, — попросил Севка. — Я люблю такое.

— Мы в гостях. Каким кусочком хозяева угостят, такой и будешь есть. Скажи спасибо, что тебя за стол позвали.

— Спасибо, — вдруг серьёзно ответил Сева. – Я уже давно Настину выпечку не ел. Могу и подгоревшее съесть.

Мне стало неловко.

— Не подгоревшее, а карамелизированное, — поправила Тамара Васильевна. — И вообще, не придирайся к хозяйке. Она старалась.

— Да я не придираюсь! Я наоборот! Если он вам не нравится, я могу весь съесть, честное слово!

Мы засмеялись. От Севкиной неожиданной непосредственности стало легко и спокойно. И только Антон, бесконечно прижимающий мою ногу своей, сбивал меня с серьёзного настроя.

Я смотрела на них и не верила. Мы сидели за одним столом — я, Севка, Антон, его бабушка. Пили чай. Ели бисквит, который я испекла. Смеялись над Севкиными глупостями.

Это было так... обычно. Так нормально. Так... по-семейному.

У меня защипало в носу. Я быстро сделала глоток чая.

— А правда, что ты тренироваться пойдёшь? — спросил Севка у Антона, прожевав очередной кусок.

— Подумаю, — ответил тот. — Работу сначала найду.

— А кем ты будешь работать?

— Юристом.

— Это который в суде выступает?

— Ну, типа того.

— Круто! — Севка аж засветился. — А меня научишь?

— Чему? В суде выступать?

— Нет! Рукопашке! Марат Ринатович сказал, что у меня хорошо получается, только заниматься надо больше, а ты бы мог...

— Сев, — одёрнула я. — Не навязывайся.

— Да ничего, — Антон улыбнулся. — Приходи как-нибудь, покажу пару приёмов.

— А когда?

— Севка!

И все снова засмеялись.

И я вдруг поняла, что это выглядит, как семья. Что у нормальных людей так бывает, что они пекут бисквиты, достают сервиз и редкое виноградное варенье и болтают за столом. Ни о чём.

И от этого становится легко и светло на душе. И можно снова разбегаться по важным делам или даже неважным. Это легко, когда знаешь, что есть с кем вот так сидеть за столом.

И ещё я поняла, что у меня не так. Меня впустили в чужую семью погреться. Это было понарошку. Игра в семью. И теперь надо было возвращаться в мир, где у меня было что-то другое. Вернее, где у меня ничего не было.

И от этого стало больно.

Провожать не надо

На бабушкиной кухне было хорошо. Тесно, очень скромно, но так душевно, как никогда не было. Может, только в детстве. Я словно только сейчас домой вернулся, а не когда меня встретила мама и друзья.

С Настей мы бесконечно сталкивались ногами под столом. Я старался прикоснуться, она отстранялась. Когда отступать было уже некуда, она вскакивала подлить чаю или подрезать бисквита.

Это так будоражило, что и чая не хотелось, и пирог в рот не лез даже с виноградным вареньем. Она мне нравилась. Не так. Мне нравилась ОНА. И от этого ломило между ног и в груди сворачивалось тугим узлом чувств.

Севка доедал третий кусок и довольно размахивал руками. Бабушка пила чай, делала вид, что не смотрит на нас, но я-то знал, что она всё видит. Замечает и делает выводы. И мы пока сидим за столом, а не выбегаем за дверь под грозным взглядом.

И пока мы пинались ногами под столом с Настей или пикировались с Севкой, всё было хорошо. Соседка улыбалась, хмурилась, смущалась, но была живая. Искренняя и несгибаемая. Желанная.

А потом вдруг погасла. Опустила взгляд. Перестала сопротивляться моему стремлению прижаться. Я тут же перестал напирать. Увидел, что ей не до того, и мои попытки приблизиться могут ранить.

Она сжалась и опустила взгляд в чашку. Затихла. Посидела молча и безучастно несколько минут. Потом посмотрела на нас с тоской и тихо сказала:

— Спасибо вам. За всё.

— За что? — удивилась бабушка.

— За молнию. За чай. За то, что пустили.

Бабушка посмотрела на неё поверх очков. Долго. Внимательно. Я замер. Знал этот взгляд — она человека насквозь видит. И вердикт может быть жёсткий, болезненный. Она никогда не церемонилась и не жалела, если знала, что права.

— Ты всегда можешь прийти, — сказала бабушка просто. — В любое время. Поняла?

Настя кивнула. Так сильно сжала губы, что они побелели. Я понял — ещё секунда, и разревётся. И будет чувствовать себя ещё хуже из-за того, что опозорилась. Надо было заканчивать чаепитие.

Я встал.

— Нам, наверное, пора. Спасибо, ба.

— Спасибо, Тамара Васильевна, — Настя тоже поднялась, потянула Севку за рукав.

— Спасибо! — гаркнул Севка с набитым ртом, и я едва сдержал улыбку. — А чего мы уходим? Бисквит же ещё есть!

Мы засмеялись.

— Я вам его с собой заверну. Мне сладкое нельзя, так что будете меня спасать от угрозы диабета.

— Но как же… — начала Настя, — может, Антон съест. Ему же можно.

— Ему нельзя, — отрубила бабушка. — Там мать наготовила. Мне ещё прилетит, что утром у меня чай пил. А кому нужны проблемы с его матерью? Мне уж точно нет.

Настя приняла всё за чистую монету, но я видел дрогнувшие уголки губ бабули. И я готов был сгрести её в охапку и расцеловать за тактичность. Потому что никакого диабета у бабушки не было, и бисквиты она любила.

Но глядя на вытянутый старенький свитер Насти, на попытки Севки запихнуть полкуска пирога в рот разом, я точно знал – им нужнее. Радостнее. Вкуснее.

В прихожей я помог Севке застегнуть куртку. Настя натянула свой пуховик с новой молнией, которая застегнулась с мелодичным вжжжж. И у меня на душе было светло. Правильно сделал.

— Ещё раз спасибо. — сказала Настя, открывая дверь.

— Идите уже, — махнула рукой бабушка, всунув в Настины руки пакет с остатками бисквита. — А то вы мне всю квартиру выморозите, и Сева уснёт на ходу.

Я обнял бабулю, и она махнула рукой.

Спускались молча. Севка впереди, прыгал через ступеньку. Я смотрел на Настю. Она — себе под ноги. На улице Севка сразу побежал вперёд. Мы шли медленно. Я ждал, когда она заговорит. Она молчала.

— Хороший день, — сказал я.

— Угу.

— Ты чего?

Она остановилась. Я тоже. Смотрел на неё.

— Насть?

Она подняла голову. Посмотрела на меня. Глаза — как два озера, зелёные, глубокие. И столько в них всего намешано, что у меня самого внутри всё перевернулось.

— Спасибо, — сказала она. — За сегодня. За бабушку. За Севку. За всё.

— Не за что.

— Есть за что, но мне, кроме спасибо, нечем благодарить. И её, — её лицо стало решительным. – Не надо меня провожать.

— Но, — начал я, но Настя сердито перебила.

— Мы же договаривались. — Голос дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо. — Ты помогаешь с молнией и всё. Больше ничего.

Я молчал. Просто смотрел на неё.

— Ты помог. Спасибо. А теперь... — она сглотнула. — Давай в разные стороны. Провожать не надо.

Развернулась и пошла, почти побежала. Быстро. Слишком быстро. Я видел, что ей физически надо было вырваться. Убежать от меня. От себя. От того, что начало бурлить между нами.

— Настя.

Не остановилась.

— Настя, стой!

Пошла ещё быстрее. Севка уже скрылся за поворотом.

— Настя, чёрт возьми!

Я догнал её в три шага. Схватил за руку. Развернул к себе и увидел в глазах страх.

— Ты чего?

— Я сказала. — Она вырвала руку. Глаза злые, мокрые. — Мы договаривались. Ты обещал, что будет только молния.

— Я обещал?

— Да!

— Я обещал, что будет только молния? — Я смотрел ей в глаза, не отпускал. — Настя, я сказал, что мы идём чинить молнию. Я не говорил, что после этого исчезну.

— Ну так скажи сейчас, что исчезнешь. — У неё тряслись губы, но она держалась из последних сил. — Скажи, что мы больше не увидимся. Что всё было просто так. Что я тебе никто. Скажи!

У меня внутри всё горело и плавилось! Неужели непонятно, что мы друг для друга? Что я не отступлюсь. Но и ломать было нельзя. У неё и так уже всё вдребезги. Поэтому я молчал.

Смотрел на неё. Видел, что она готова оттолкнуть меня, лишь бы не надеяться. Лишь бы не обжечься. А у меня были другие планы. И отпустить её я не мог. Физически не мог!

— Не скажу, — ответил я тихо. — Потому что это будет неправда.

Она закрыла глаза. Снег падал на лицо, таял на щеках. Красивая. Господи, какая же она красивая!

— Антон, — выдохнула она. — Ты не понимаешь. У меня Севка, у меня мать с отцом. У меня долги. У меня Рылин этот, который, — запнулась, дёрнула головой. — Я не могу. Понимаешь? Не могу я ни с кем. Ничего у меня не может быть. Ничего хорошего.

Я шагнул ближе. Совсем близко. Чтобы она чувствовала — я здесь. Настоящий. Не уйду.

— Я не прошу у тебя ничего. Просто хочу быть рядом. Помогать. Просто быть.

— Да зачем тебе это?

— Затем, что ты мне нравишься, — сказал я просто. Как есть. Без дураков. — Очень.

Она открыла глаза. Полоснула свирепым взглядом.

— Уходи, — ответила она. – Мне не нужны отношения. И ты не нужен. И не нужно, чтобы обо мне трепались, после твоих провожалок. Тебе всё равно, а мне от этого плохо будет. Поэтому давай в разные стороны. – И уже с мольбой в голосе, — не порть мне жизнь. Пожалуйста! Не теперь! Отец увидит меня с тобой – убьёт! А соседи разнесут сплетни, и в квартале будет не пройти!

В её взгляде было столько боли, что внутри всё горело желанием схватить и утащить к себе.

Она уже плакала.

— Пожалуйста, отпусти!

Слёзы капали на пуховик. Вязаная шапка сбилась назад, на непослушную гриву волнистых волос сыпал снег. Я сжал кулаки и ответил:

— Прямо сейчас провожать не буду, потому что ты просишь. Но ты моя. Я тебя не отпущу. И вариантов тут нет никаких. Просто готовься принимать это как должное. Иди.

Она хотела спорить, но увидев в глазах мою решительность, кивнула и побежала догонять Севку. А я понял, что больше её не отпущу. Просто не смогу.

Не цепляет

Ночной клуб «Метро» гудел и пульсировал. Музыка долбила так, что вибрировал воздух в лёгких. Цветные лучи шарахались по залу, выхватывая из темноты танцующие тела. Пахло духами, алкоголем и сексом.

Мы прошли в вип-зону. Данила уже махнул знакомому, нам принесли напитки. Я взял джин-тоник, просто чтобы было. Смотрел на молодёжку вокруг и видел пропасть между нами: моё нищее начало и их золотой безлимит.

— Смотри, — кивнул Данила.

Повернув голову в сторону стойки, я увидел двух девушек. Светленькая в коротком блестящем платье, смеялась, запрокинув голову. Вторая — тёмненькая, с длинными гладкими волосами, поскромнее, но тоже симпатичная.

— Лерка и Кристина. Лерка — огонь, без тормозов. Крис — шикарная, но с характером. Которая нравится?

Я пожал плечами. Они были хорошие. Ещё вчера утром, я бы клюнул. Повёлся бы даже на блонди. Потому что дембель раз в жизни. Потом будет рутина и битва за капитал, а сейчас гормоны и пьянящий воздух гражданки, и не только он.

Сегодня они были просто приятными. Не цепляли ни поодиночке, ни оптом.

— Никакая, — отхлёбывая из высокого бокала, ответил я.

— Блин, Малинин, ты чего? Расслабься! Живи сейчас, отрывайся! — Данила хлопнул меня по плечу и мотнул длинной тёмной чёлкой. — Четыре года в универе, год в армейке лямку тянул. Дембель – это круче звёздочки на погонах! Ты заслужил полный оттяг!

Стас с русым коротким ёжиком волос, сидевший напротив, усмехнулся в стакан. Он вообще был спокойнее, основательнее. Всегда таким был. Когда все куда-то неслись, он анализировал, крутил варианты. Были бы возможности, и вышка у него была бы.

Но не сложилось. Зато сложилось другое. Его прикид отличался от моего в цене раз в 10, если не больше. Но Стаса не вело от возможностей. Он налил себе вискаря, откинулся на диван, наблюдал за залом, словно уже привык ко всему этому.

К роскоши.

— Не лезь к нему, — сказал он Даниле. — У каждого свой темп. Присмотрится, потом сам выберет.

— Ага, присмотрится он. – Данила нетерпеливо мотнул головой, словно и сам торопился к барной стойке. – Да пока он присматривается, всех клёвых разберут!

Я молчал и скользил взглядом по колышущемуся морю танцующих тел. Они пульсировали в такт музыке. На танцполе мелькали тела, руки, волосы. Красиво. Маняще. Никак.

Внутри ничего не откликалось, не звало, не цепляло.

Вернулся к барной стойке. Блондинка с короткой стрижкой уже флиртовала с каким-то парнем в джемпере со светящимся в ультрафиолетовых всполохах прожектора рисунком.

А видел тесную кухню. Взъерошенного Севку с набитым ртом. Бабушку, разглядывающую нас поверх очков. Настю. Зелёные глаза, в которых всё: радость, страх, симпатия, осторожность. То, чего хватит на десять жизней.

— Ма-ли-ни-и-ин, — Данила пощёлкал у меня перед глазами пальцами. — Ты вообще здесь? Лерку уже зацепили! Надо было начинать с неё. Стартовать с простого и улыбчивого, а потом уже уходить в высший класс. Но уже не судьба.

— Они годные, — поддержал Стас.

— Из всех присутствующих? – уточнил я только для того, чтобы поддержать разговор.

— Из доступных за деньги, — ответил Стас, отхлёбывая из бокала.

— Они проститутки, что ли? – не удержался я.

Стас сделал ещё глоток. Они переглянулись с Данилой. Но продолжать диалог взялся русоволосый крепыш.

— Они нормальные, но лучше заплатить. Потому что не надо тебе сейчас головняка. Войди тихонько в жизнь. Подыши на расслабоне. Потом найдёшь такую, чтобы топать дальше. А пока: заплатил, оттянулся и забыл. И не напрягайся. Мы спонсируем праздник.

— Ни в чём себе не отказывай! Деньги есть! – поддержал Данила.

Внимание друзей льстило и бесило одновременно. Не надо мне всё это. Я кожей чувствовал, как не вписываюсь в эту жизнь. Что пока моя одежда, скорость и пристрастия из другой обоймы.

— Так! Хватит! – Данила тронул меня за плечо. – Крис идёт сюда. Улыбнись хотя бы. Глянь, какая шикарная!

Я поднял голову. К нам на высоченных каблуках плавно виляя бёдрами, шла тёмненькая от стойки. Сначала она показалась мне скромнее блондинки. Но когда посмотрела на меня хорошо отрепетированным взглядом, я понял, как ошибся.

Кристина, подошла к нашему столику. Улыбнулась. Красивая. Ухоженная. Взгляд оценивающий, но заинтересованный. И цепкий. Хваткий. Правое бедро вперёд, цок, левое, цок. Как костяшки счёт: фигура, одежда, взгляд.

К моменту, когда Кристина остановилась возле нас, она подвела таблицу моих активов. Наклонилась встав так, чтобы вырез платья остался многообещающим при демонстрации потенциала.

— Привет. Ты Антон? Много о тебе слышала, проворковала она, умудрившись говорить тихо в грохочущем зале.

— Привет, Кристина.

Я встал и помог ей занять место рядом с собой на диване. Она оценила. Улыбка стала мягче.

— Говорят, ты из армии вернулся, герой.

Она подхватила бокал с малиновым шипучим коктейлем. Скользнула тонкими пальчиками с алым маникюром по кожаной поверхности дивана и затормозила, поймав мой взгляд. Умная.

— Не герой. Просто служил.

Она придвинулась ближе, но не вплотную. Не прикоснулась, но это всё равно было плотнее, чем мне хотелось. Ближе, чем надо. С ней всё было немного слишком: сладкий дорогой запах, яркий маникюр, пухлые губы.

Я отодвинулся, делая вид, что устраиваюсь удобнее.

— Может, потанцуем? – предложила она.

Данила, сидящий напротив, активно показывал, что девушку надо обнять. Подсказывал, как с ней надо обращаться. А зачем такая девушка, о которой у многих есть представление?

Я поморщился, пытаясь скрыть раздражение.

— Не хочется что-то.

Она нахмурилась. Посмотрела на Данилу, тот пожал плечами.

— Ладно, — Кристина плавно встала, демонстрируя все свои достоинства. — Если передумаешь — я у стойки. Подожду минут тридцать.

— Лучше не трать на меня время.

Кристина пожала плечами, ещё раз метнув вопросительный взгляд, и ушла. Данила раздражённо мотнул головой и уставился на меня:

— Ты чего? Такая девушка, а ты...

— Не моё, — отрезал я.

— А что твоё?

Я промолчал. Взял стакан и протянул в сторону друзей.

— За дембель.

— За дембель! – откликнулись парни.

Мы выпили. Джин-тоник ободрал ледяными пузырьками горло. Стас хлебнул вискаря, прищурился. Прокомментировал спокойно:

— Тогда ищи ту, которая зацепит. Главное, не нацепляй.

Мы рассмеялись разом: Данила заливисто, Стас покровительственно, я за компанию. Потому что меня уже зацепили и так глубоко, что было не соскочить.

Витрина

Стас кивнул официантке. Та моментально принесла напитки. То, как она смотрела на друзей, говорило о многом. И что они здесь уже бывали и друг друга помнили, и что она им симпатизировала и была бы не против.

Причём я совершенно не понимал, кто именно нравился девушке. Официантка призывно улыбалась и Стасу, и Даниле. Те отвечали понимающими кивками и маслеными взглядами.

То ли решив продолжить разговор, то ли чтобы покрасоваться перед выставляющей на стол закуски и обновляющей напитки официанткой, Данила продолжил:

— Да ты посмотри вокруг! Тут столько девчонок! Выбирай любую! Можно сказать, здесь витрина города!

Друг кивнул в сторону танцпола и подмигнул официантке. Та рассмеялась и медленно двинулась от нашего столика к бару. При этом она так двигала бёдрами, что меня едва не укачало.

— Оставь его, — ответил Стас. — Видишь, человек не врубился ещё. Ему время надо.

— Время? — Данила развёл руками. — Жизнь проходит, пока он время ждёт! Смотри, какие девушки! Что тебе не так?

Всё не так. Потому что не она.

Я смотрел на танцпол. Лерка уже отжигала в центре, парни вокруг неё вились. Красиво. С тем, кто подходил к ней у барной стойки она уже вовсю сосалась. Его руки прижимали девушка так, словно они были вдвоём в спальне.

— Тебе надо сейчас выбирать одноразовую. Чтобы всё умела и не делала голову. Встречаться, когда тебе надо, и в хорошем настроении. А то только пересеклись, а уже: где был, с кем разговаривал, почему поздно. И вишенкой на торте: что принёс и у меня голова болит.

Стас презрительно скривился. И мне в его голосе послышалась горечь. Сквозь алкогольные пары я сумел ухватить мысль, которая почему-то мне не пришла в голову раньше.

— А у вас-то с девчонками что? Вы себе выбрали?

Данила рассмеялся. С видом победителя кивнул в сторону танцпола.

— Все наши, Тоха! Вон с той, в серебристом я мутил. Зачётная. Рыженькая в блестящем только с виду огонь, а в постели рыба снулая. Лежит и глазами хлопает. Брюнетка с длинными волосами манерная. Здесь не бери, тут мне больно. Короче, одни заморочки. Мы тебе лучших подогнали. Лерчика ещё с этого типа снять можно. Соглашайся.

— Погодите, — у меня в голове всё перемешалось.

Было ощущение, что катер поднял со дна ил, и она ещё не осела. Я пытался разглядеть золотую монету в самом низу, но её закрывали мутные волны и блики на поверхности.

— Вы-то уже освоились, устроились и не бедствуете. Постоянные девушки у вас есть?

Данила заливисто рассмеялся, тряхнув смоляной чёлкой.

— Ну, не-е-е-е-ет! Чтобы добровольно в кабалу? Это без меня! Ищите дурака в другом месте. Я пока ещё не нагулялся, а значит, все девчонки мои.

— Все из тех, кто даёт за деньги?

— Именно! – обрадовался моей догадливости Данила. – Заплатил и тебе не делают мозги! Это ж чистое удовольствие!