Греция (1300-480 гг. До н.э.)

Глава 3. Голоса из плена: пророки, изменившие Бога.

С 606 ПО 538 ГГ. ДО Н. Э.

Иудеи в Вавилоне. — Халлат и Тередон. — Даниил и Иов. — Иезекииль в Каркемише. — Его дело. — Лжепророки. — Иерусалим Иезекииля. — Жреческая каста. — Священники и левиты. — Бог и культ. — Иудейская мораль. — Новый кодекс. — Исаия II. — Его дело. — Новый Иегова. — Кир, мессия.

БОЛЬШОЕ число иудеев, переселённых в Вавилон, обосновалось в Халлате, светской части царского города, со своими судьями и наби (пророками); другие, по совету Иеремии, отправились жить, расти и размножаться в устьях Тигра и Евфрата, в Тередоне. Навуходоносор не тревожился об этих пленниках, наложив на каждого лишь обязательство принять новое имя. Поскольку переселенцы были отобраны главным образом из богатых и влиятельных семей Иерусалима, среди тех, кого халдеи считали колонистами, возникло весьма интересное интеллектуальное движение. Мягкость плена всё более привлекала в Халлат и Тередон иудеев, которые могли бы избежать переселения. Знать Израиля, впрочем, открыто проповедовала покорность царю Ассирии. «Вот что говорит Господь, — восклицал Иеремия, — склоните голову, чтобы служить царю Вавилона!» Навуходоносор вскоре стал выбирать своих лучших советников из пленников: Даниил, чью обольстительную любезность восхваляет Иосиф Флавий, Анания, Мисаил и Азария, превосходившие магов учёностью.

Всеобщий вкус к литературным занятиям доставлял иудейским поэтам, умевшим писать, известный авторитет; но никто уже не верил в пророчества. Понадобилось, чтобы однажды из Каркемиша пришёл Иезекииль, почти неизвестный, окружённый престижем древней славы, — лишь тогда его слова были услышаны, да и то наби новых времён остерегался говорить публично. «Отныне, — писал Иезекииль, как бы подготавливая свою проповедь, — не будет более лживого пророчества и обманчивого гадания в доме Израилевом».

Лжепророков было в изобилии: одни измышляли грядущие славы, другие оплакивали в нежном ритме потерянный Иерусалим. Дерзкая искусность этих певцов была весьма велика; Даниила в этом отношении любопытно читать — настолько возвещение им грядущего превосходит обычную меру реальности. Полагают, что именно в это время автор книги Иова принялся хулить Иегову.

В древней, столь развращённой халдейской столице побеждённые, пленники с каждым днём всё более становились хозяевами; настолько, что уже через несколько лет после падения Иерусалима (598 г.) Иезекииль, содержавшийся в Каркемише, осмелился сформулировать новое устройство. — Народ слушал поучения Иезекииля, приятные для слуха, но не применял их: «Ты, — говорит наби, указывая на себя, — ты как приятная музыка, как прекрасный голос, как искусный игрок; они слушают слова твои, но не исполняют их».

Иезекииль говорил мало. Он ходил по равнинам, измеряя величие горизонтов, проникаясь величием Вечного, и затем записывал свои мысли, медленно собранные. Он, без сомнения, мало рассчитывал на поколение, которое лелеял Навуходоносор, но был уверен в падении Вавилона, в жизнеспособности иудеев и готовил торжественное избавление своего народа.

Его дело, как точно было сказано, стало хартией иудейской теократии. Он желал восстановления Израиля через бесспорное возвышение священника, приписывая неуспех первых времён постоянному antagonизму жрецов и наби. Царь в этой системе был лишь покровителем: «И поставлю над ними единого пастыря, который будет пасти их». Вера Иезекииля была могучей; воображение увлекало его к крайностям. Весьма молчаливый, живший вне мира, он перевозбуждался, и речь его, обычно энергичная, часто неправильная, даже грубая, поражала умы, волновала совести с тем красноречивым напором, который исключает всякое возражение. Его прямодушие было до того очевидным для всех, а труд его представлялся до того чудовищным, что никто не осмеливался его оспаривать. В весьма тесные пределы своей теоретической организации — священство, вождь, кодекс — он вместил всё возможное, ничего не упустив; и это успокаивало.

Обличая смущающие божества, дурно определённые или соблазнительные, как идолы, привезённые из Египта, которым слишком усердно кадили, как обольстительный сирийский Адонис и великое утреннее солнце, которому поклонялись у ворот храма, он провозгласил единство Бога, Иеговы, и взял на себя роль вершителя правосудия, сына человеческого, поставленного стражем перед домом Израилевым. — «Нечестивый умрёт за грех свой, — сказал ему Вечный, — но кровь его Я взыщу от руки твоей».

Поэтика убеждённого наби не знает границ; он всецело во власти своего пылкого воображения. На месте нового Иерусалима и в его окрестностях он видит, как растут всякого рода плодовые деревья, чья листва не увянет и чьи плоды не истощатся; и обещает иудеям чудесные рыбные ловли в озёрах, которые будет питать вода святилища. Затем он с обескураживающей дотошностью даёт весь план нового храма — от Святая Святых, пышного, до «кухни, где служители будут варить жертвы народа», — с точными, священными мерами. Иерусалим, ненавидимый и одинокий, Иезекииль возвещает воссозданным, славным вовеки.

Эта слава будет делом жреческой касты, к которой принадлежит Иезекииль; но это будут новые священники, а не как прежде — священники буйные, оскверняющие святыни, которые были «как волки, терзающие добычу, проливающие кровь и губящие людей ради обогащения». Всецело преданный своей теории, он отдаёт Израиль священникам, воображая, что, создав эту власть, он сумеет её упорядочить. Пользование этой монополией закреплено за сынами Садока, что довершает отделение левитов от жрецов — различие, которого не знал Второзаконие. Левиты, приставленные к содержанию дома Господня, как рабы, и обритые, подобно египетским жрецам, будут неспособны видеть божество.

Иезекииль всецело распоряжается новым Иерусалимом, который он замыслил; он распределяет свою мечту между двенадцатью коленами, как вначале, и, не заботясь об оврагах и холмах, нарезает наделы равными параллелограммами.

Бог Иезекииля, спокойный, невозмутимый, проявляет себя странно; он окружён причудливым, почти фантастическим двором, составленным из ангелов и воплощённых символов. Его Иегова — владыка то кроткий и благой, то гневный и требовательный; воздающий каждому по делам его и безжалостно грозящий заблудшим: «Я Сам буду пасти овец Моих... потерявшуюся отыщу, угнанную возвращу, пораненную перевяжу, больную укреплю, а тучную и буйную истреблю». Этот бог-властитель требует ниспровержения идолов и покорности царей: «Теперь они удалят от Меня идолослужение своё и трупы царей своих, и Я буду обитать среди них вовеки».

В сущности, Иезекииль возвращается к древней традиции; он прямой потомок Самуила, вполне иудей, обычно деспот, порою безумец. Многие из его предписаний будут оставлены как обременительные, и, по логике вещей, вопреки своему основателю, жреческая каста присвоит себе в лице первосвященника деятельную власть, которой наби хотел избежать. Культ, урегулированный Иезекиилем, сохранится, несмотря на свои часто нелепые подробности, со своими всесожжениями, приношениями и доходами; и его преемники упрочат это богатство, введя обязательную десятину и допустив выкуп повинностей деньгами, чего пророк не вполне установил. Доля каждого будет определена: столько-то священнику, столько-то левиту, столько-то певцу.

Дерзость, горячность и дурной вкус Иезекииля доказывают его одиночество. Его мысль, грубая, затемняется торопливыми формулами, краткими, незавершёнными, или теряется до скуки в серости банальной фразеологии; но в любой миг удачный образ, яркий, новый оборот встряхивают внимание, оставляя в уме как бы след удара бича. Иезекииль хочет быть услышанным, и ничто его не останавливает; он будет смешным или даже непристойным, если нужно, лишь бы его услышали, и его риторика оставила нам чудеса непредвиденного, шедевры построения.

Невозможно быть более евреем, более азиатом, более иудеем, чем был Иезекииль; и всё же лёгкий ветер Ирана коснулся его, оздоровил. Он запрещает своим священникам есть нечистое мясо, прикасаться к трупам, упиваться вином; приказывает им стричь волосы, жениться лишь на девах или вдовах священников; он как будто отвергает посвящение елеем и кровью первых жрецов и учреждает очищение водой; перечисляет случаи осквернения перед алтарём и на засеянном поле. Его реформа расшатывала старый Моисеев кодекс, и он сам говорил об этом: «Так дал Я им постановления недобрые, — признаёт Вечный устами Иезекииля, — и повеления, от которых они не могли быть живы». Он сохраняет страшную кару возмездия, но заимствует у Зороастра, вместе с великой иранской моралью, исповедание грехов, ведущее к отпущению, уважение к очистительным огням и личную ответственность: — «Душа согрешающая, та умрёт. Кто праведен, кто творит суд и правду, кто не участвует в пиршествах на высотах, кто не обращает взоров к идолам дома Израилева, кто не бесчестит жены ближнего своего, кто не прикасается к женщине в её нечистоте, кто никому не делает обиды; кто возвращает должнику залог, кто не совершает хищения, кто отдаёт хлеб свой голодному и одевает нагого, кто не даёт в рост и не берёт лихвы, кто удерживается от всякой неправды, кто судит по истине в тяжбе между двумя людьми, кто знает Мои заповеди и верно соблюдает Мои законы, — тот праведен, и он будет жив, слово Господа, Вечного».

Иудейская мораль всё ещё видела в качестве цели лишь непосредственные наслаждения. Благословение Господа нисходило на материальные блага праведника как залог. Великой, высшей и почти единственной наградой было обогащение, посредством которого иудей надеялся господствовать над миром и эксплуатировать его: «Вечный откроет тебе Свои житницы изобилия... дабы ты мог давать взаймы многим народам, сам не нуждаясь в займах». Наказанием, следовательно, было разорение: — «Проклят ты будешь в городе, проклят ты будешь в поле; проклята будет корзина твоя и квашня твоя; проклят будет плод чрева твоего и плод земли твоей; коровы твои и овцы твои будут бесплодны; проклят ты будешь во всех предприятиях твоих». Окончательным, ужасающим проклятием была угроза обогащения других: «Чужеземцы станут твоими заимодавцами, а не ты их!»

Иезекииль, просвещённый на этот счёт соседством с туранцами Ниневии, опасается недостаточности этих обещаний и угроз, и тогда он возвещает воскресение тел. Весь Израиль вернётся из смерти: — «И вошёл в них дух, и они ожили, и встали на ноги свои — великое, великое множество». Неизвестность загробного станет главным оружием.

Священники хранят закон Иезекииля, и не дозволено не исполнять их повелений: «Кто дерзнёт не повиноваться священнику, должен умереть». — Война будет успешной лишь при условии вмешательства священника, ибо военачальники смогут говорить к вооружённому народу только с согласия жреца. Однако господство Израиля не будет отныне покоиться лишь на доблести воинов; богатство народа Божьего в немалой степени послужит его значению в мире: «Вечный благословит тебя, как Он обещал тебе, и ты будешь давать взаймы многим народам, сам не нуждаясь в займах, и будешь господствовать над многими народами, а они не будут господствовать над тобою».

Серьёзная перемена: новый кодекс стремится уменьшить власть отца семейства, утверждая право первородства. Важно, в самом деле, чтобы Израиль богател и, с другой стороны, умножался числом; поэтому сыновья эдомитян и египтян будут считаться израильтянами в третьем поколении, и предписывается особо защищать рабов. Одни лишь евнухи остаются безжалостно исключёнными из общины Вечного.

В качестве поощрения записано, что всякий иудей, вступающий в брак, освобождается от военной службы на один год и не платит подати.

Как следствие этого нового законодательства, женщина, до тех пор презираемая, становится предметом заботы. Странные обычаи допускают испытание женщины, подозреваемой в прелюбодеянии, и девственность приобретает значение, которого никогда не имела. Несправедливо посягнуть на доброе имя девы — значит заслужить смерть через побиение камнями.

В своём уединении Иезекииль хотел переделать Иерусалим, очистив Моисеев закон, но без чрезмерных новшеств. Неистовый наби, восходя к традициям Самуила, претендовал на чистое возобновление. В этом его дело оказалось тщетным.

Великий наби плена, Исаия II, куда более революционный, выступает, несомненно, с меньшей рассудительностью, но с замыслом величия Израиля несравненно более действенным. Его мало заботит вождь, священник, бог; ему важно, чтобы существовал сплочённый, богатый народ, простирающий своё действительное господство над другими народами. Предвкушая желанный успех, чтобы лучше его выразить, он говорит: «Доход Египта и прибыль Эфиопии, и савейцы высокорослые — они перейдут к тебе, Израиль, они будут твоими».

Две идеи господствовали в патриотических воззрениях Исаии II: он намеревался возвысить Израиль через превосходство истинного, сделать его сильным через национальную солидарность. Тем, кто трепетал, вспоминая недавние унижения, пророк кричал: «Не бойся, червь Иаков!» — и возвещал день, когда увидят, как юноши взмывают в полёт, словно орлы.

Исаия, однако, не хочет ничего торопить; его удивительное терпение доказывает его крепкую веру: — «Он не возвышает голоса, не даёт слышать себя на улице, не ломает надломленной трости; курящегося льна не угасит». — Он знает слабость Вавилона и силу персов, от которых Вавилон падёт. Гнев Вечного придёт с Киром; он пройдёт над Вавилоном, и «народ Израилев» будет прославлен. Великое спокойствие наби контрастирует со строгостью его замысла и формулами его проповеди.

Язык Исаии II, несомненно, азиатский, его словесность мало отличается от обычной словесности наби, игра созвучий и повторов ему особенно свойственна; но образы, которые он употребляет, как и мысли, которые выражает, не имеют ничего иудейского. Исаия II — ариец, наблюдательный, последовательный, деятельный и трезвый. Он обличает слабости прочих наби, дурных стражей стада Израилева, которые слепы, «немые псы, не умеющие лаять, которые живут, разваливаются, любят дремать; псы жадные и ненасытные...»

Чрезвычайно внимательный, Исаия бодрствует в своей вере. Его новый Иерусалим будет великолепен, но он не задерживается на его дотошном описании, на вычерчивании будущих улиц по шнуру, на начертании отделений храма. Широкая поэзия, чьё преувеличение тотчас исключает практическое намерение, поёт безмерную радость будущего, бьёт прямо по воображению, потрясая его: «Иерусалим, Я воздвигну тебя на сапфирах, сделаю зубцы твои из рубинов и ворота твои из карбункулов, и всю ограду из драгоценных камней. И все дети твои будут научены Вечным, и велико будет счастье сынов твоих». Материальные видения Иезекииля превзойдены. Речь идёт уже не о сомнительных обещаниях; эта поэзия никого не обманывает, не вызывает усмешки неверия, завершение её отрадно своей точностью: «И Я заставлю притеснителей твоих есть собственную плоть их; кровью своей они упьются, как молодым вином». Иерусалим Исаии II обогатится торговлей и обменом. Корабли Фарсиса, бесчисленные, как голуби, летящие в голубятню, привезут золото и серебро чужеземцев; длинные караваны, составленные из молодых верблюдов Мадиана и Ефы, придут, нагруженные ладаном; в окрестностях города будут пастись великолепные стада Кедара и бараны Невайофа.

Древний Иерусалим, потерянный, не мог жить; он был создан слишком поспешно: «Рождается ли страна в один день? Рождается ли народ в один миг? — Едва начав родовые муки, Сион родил детей своих... Он родил прежде, чем постигла его боль». Новый Иерусалим, разукрашенный, радостный, будет подобен созревшей невесте, отданной супругу в должное время. Иегова, чей престол выше звёзд, кто не вмешивается в мерзости, будет время от времени восседать близ святого города, на горе собрания, к северу. Это гора Меру Арьяварты, Альбордж Зороастра, почти греческий Олимп.

Бог Исаии умиротворился; не слышно более его ссор, не ощущается более его гнев. Весьма благой, Иегова любит Израиль и исцеляет его; это Ормузд-утешитель Ирана, простивший грехи своего народа, потому что народ его искупил их: «Я рассеиваю грехи твои, как облако, проступки твои, как туман. Вернись ко Мне, ибо Я искупил тебя». Защитник малых, этот Иегова — враг сильных, которых его буря «уносит, как солому»; и так же, как Индра ариев Пенджаба, он приходит на помощь людям как герой... как победитель, ведущий своё воинство звёзд... Его победа потрясает землю, и нечестивые краснеют от стыда, видя его победителем, единственным: «Прежде Меня, — говорит он, — не было бога, и после Меня не будет иного... Это Я предрёк, спас и наставил». И вот как Исаия II заставляет его говорить: «Не думайте более о прошедшем, не помышляйте о делах древних. Вот, Я творю новое». Что действительно ново, так это то, что грозный Иегова стал правдивым богом и спасителем ариев и иранцев, отцом прелестным, безмерно благим: «Носимые на руках, ласкаемые на коленях, как утешает кого-либо мать, так Я утешу вас, и в Иерусалиме вы будете утешены».

Для этого вполне арийского бога Исаия, естественно, не видит нужды в храме: «Небо — престол Его, а земля — подножие ног Его». Кровавого культа первых кодексов пророк страшится; с какой уверенностью, с какой арийской логикой он говорит о его неизбежном следствии: — «Заколают вола — убьют человека; приносят в жертву овцу — зарежут пса; воскуряют ладан — поклонятся идолу». Уважение к праву и свершение справедливости — вот весь культ: «Я дам тебе судьёю мир и правителем справедливость».

Вечный Исаии — это беспредельное Время Зороастра, любящее всё человечество. Для этого необъятного бога нет чужеземца, он принимает даже евнуха в лоно природы. — Дом Иеговы открыт всем существам; день его торжества увидит собравшиеся народы ликующими: «И Иегова Саваоф приготовит всем народам на горе сей пир из тучных яств, пир из старых вин; из яств тучных и сочных, из вин старых и очищенных».

Исаия II, превосходный ариец, борется с азиатским делом Иезекииля; и он поёт песнь избавления, радостно, между тем как другие пророки, расслабляя народ, стенают у краёв рвов. На идолов Вавилона снисходительный наби нападает со своей насмешкой, указывая на немоту и бессилие божеств, вышедших из рук златокузнецов.

Борьба между Иезекиилем и Исаией II стала острой. Не то чтобы оба провидца открыто схватились друг с другом; но новый Иерусалим Исаии, принадлежащий всем, не нравился священникам, которым покровительствовал Иезекииль и которые исподтишка переделывали для себя Пятикнижие. Обнаружилось противодействие, сначала глухое. Не исключено, что в этот миг халдейские жрецы и иудейские жрецы объединились против Исаии. Последний, в самом деле, обвиняет священников в том, что они вступили в сговор против него с чужеземцами; и, обрушиваясь на них: «Вас будут называть служителями Бога нашего, — говорит он им, — и вы будете красоваться в славе Его! ...отродье, рождённое от прелюбодеяния и блуда».

На улицах Вавилона пророка преследуют, оскорбляют; он не боится оскорблений, говоря громко, ибо уста его стали подобны острому мечу. Посвятив себя своему делу, он торопил его успех: «Ищите Вечного, пока можно найти Его, — восклицал он, — призывайте Его, пока Он близко». И вскоре дерзновенно возвещает возвращение в Иерусалим. Тогда воодушевление Исаии стало повелительным. Воскресение мёртвых, предвиденное Иезекиилем, стало в устах наби непосредственной действительностью: «Да оживут мёртвые! Да восстанут тела! Пробудитесь, ликуйте, вы, лежащие во прахе. Да будет роса твоя росою рассвета, и да породит земля вновь своих усопших!»