Долг (Приказы не обсуждаются)

Глава 4. Жена

Елена, жена Бойдова была счастлива безмерно. Наконец-то она вырвалась из этой жуткой Африки. Где французский коньяк является лучшим средством от жёлтой лихорадки и малярии. И хотя там всё было проще – к тебе относились как к богине, именно здесь, в этой окружающей надменности канадских отношений, она почувствовала, что-то своё. Она родилась в Литве и ей нравилась эта холодность между людьми. Когда никто не лезет тебе в душу со своими расспросами и предложениями. Когда все улыбаются друг другу, но это совершенно ничего не значит. Встреча с приятелем или другом ничему не обязывает и можно после формального кивка головой, просто отвернуться и продолжить свой путь. А при очередном с ним разговоре, даже не упоминать об этом. Ей казалось, что именно в этих отношениях проявляются истинные аристократы, как венец современной цивилизации. По настоянию родителей она окончила музыкальную школу. По их же совету, старалась как можно чаще проявлять свой музыкальный талант перед мужем. И делала это изо всех сил. Первая совместная с Бойдовым покупка была пианино. Она сдувала с него пылинки. Старалась привить любовь к классической музыке дочке. В Анголе постоянно напоминала Игорю, что у неё нет пианино. Иначе бы она обязательно ему что-нибудь сыграла из Грига.

Бойдов делал огорчённый вид и говорил, что, к сожалению, в африканском климате может выжить только дудка или барабан. Он ненавидел Грига, с его непредсказуемым холодным набором нот, вызывающим непонимание и воспоминание о детском страхе. Когда звучащая мелодия неторопливо, под изменяющиеся мотивы, похожие на движение извивающейся кобры, выползала из динамиков радио. Распускала свой мерзкий очкастый капюшон прямо над ним – маленьким мальчиком, затаившимся от ужаса, свернувшимся калачиком, с головой закрывшимся одеялом в покинутой взрослыми спальне.

Ещё до замужества, обучаясь в консерватории, Елена случайно получила приглашение в центральный дом мод поработать манекенщицей. Где с успехом прошла отбор и стала регулярно показывать модели во дворцах искусств и областных центрах. Ей это нравилось. Она чувствовала себя звездой, когда вокруг неё суетились парикмахеры, стилисты и швеи. Правда, иногда приходилось переодеваться в одной комнате с моделями мужского пола, но в женском коллективе их за мужчин не считали, и на их интимное внимание отвечали презрением. Выйдя замуж и родив дочь, Елена не бросила своё занятие, а только прекратила разъезды. Теперь она показывалась только в самом Доме или участвовала в фотосессиях. Игорю, тогда ещё студенту, это не очень нравилось, но когда приходили переводы из редакций журналов перепечатывающих фотографии жены, или она приносила новый шикарный наряд, выкупленный с показа за полцены, он забывал о нехороших слухах, сопровождающих данную профессию.

Когда встал вопрос о направлении Игоря на дипломатическую работу, их вызвали в КГБ и очень долго беседовали. Елена из этой долгой беседы выяснила для себя только одно, что её карьера модели закончена. Если сказать, что она очень огорчилась, значит не сказать ничего вообще. Она даже не нашла в себе сил ответить пригласившему их сотруднику, который рассказывал как наших манекенщиц приглашают с интимной целью на встречи с иностранцами, берут с собой в загранкомандировки партийные боссы и иную непристойную грязь.

Сказать по правде, Леночка уже слышала об этом в Доме мод, но заграницу ездила только, так называемая, перспективная группа: самые красивые и стройные не ниже метр семьдесят пять. А туда брали далеко не всех. И возвращаясь из командировок в мехах и брюликах, они общались только между собой, игнорируя всех остальных коллег. Леночку неоднократно приглашали в эту группу. Но было страшно, хотя ей это льстило, и казалось заманчивым.

В Африке она вообще забыла про модельный бизнес. Подстриглась под мальчика, как нравилось Игорю и пила коньяк наравне с мужчинами. Дочь пришлось оставить в Ленинграде родителям – детей сюда брать запрещали. Она не знала, что случилось в Луанде, но когда Игорь сказал, что решается вопрос о его переводе, она чуть не прыгала до потолка. Внешне стараясь искренне сочувствовать переживаниям мужа. Готова была смириться с судьбой и вернуться в Россию, но когда узнала про Канаду, радости не было предела.

В Сент-Джонс они уже ехали всей семьёй и с радостью стали осваивать новый континент.

Глава 5. День сурка

Камера была небольшая, на двоих человек. Несмотря на то, что Бойдов отправил в аналогичные больше сотни, а может тысячи человек, сам он сюда никогда не заглядывал. Да и что там можно было увидеть? Деревянный подиум у окна. В углу умывальник и туалет, стыдливо отгороженные занавеской.

Теперь эта комната совсем не казалась ему такой пустой как раньше. Он стал различать рисунки на стенах, оставляемые тенью немногочисленных находящихся здесь предметов. Помимо прочего сами стены здесь были разными: одна светлее другой. А две оставшиеся, вообще выбивались из общего тона. Шероховатость также была различной. Видимо это зависело от вязкости используемого раствора, а может от недогляда мастера. Если раствор уже начинал твердеть и скоропалительно мазался на стену, то застывал он, очень неровно. Оставлял замысловатые узоры в виде башенок, куполов, разделяемых высохшими руслами речушек, обрывистых каньонов и лопнувших наполовину пузырьков, из которых иногда выглядывали чёрные точки. Все эти выступы, желоба и прогалины образовывали сказочный лабиринт, который нужно было пройти взглядом, чтобы от окна выйти, например, к двери или к умывальнику, дальше спуститься к унитазу. Там мешала занавеска. Тогда можно было перехитрить её и попытаться в обход. Но каждый раз путь, ведущий к окну, упирался в какое-нибудь препятствие, что очень раздражало Игоря, и он начинал вести его по-новому. А потом опять начинать сначала. Окно становилось недосягаемым, и тогда он вставал и шёл к нему сам, начиная отсчитывать в размер камеры свои шаги. Получилось пять с половиной шагов. Эта половина была ни туда не сюда, и только мешала при чётком развороте. Бойдов старался уменьшить свои шаги, чтобы сосчитать до шести. Так, он совсем путался, семеня. Ноги заплетались, и тогда он начинал шагать широко, пытаясь, уложится в пять шагов. Но походка снова становилась неестественной и, при быстрой ходьбе, он даже потерял равновесие, и чуть не разбил унитаз, уцепившись за занавеску.

Это было странное падение. Словно в замедленной съёмке, он вскинул руки вверх, будто моля кого-то о пощаде. А затем его левая нога проскользнула вперёд, под занавеску, пытаясь заглянуть под неё, делая реверанс. Правая рука, завершая взмах, искала за что-нибудь ухватиться. И конечно нашла. Занавеска заскрипела, но выдержала. А вот металлическая труба, крепившаяся к стене на которой та висела, вместе с кусками штукатурки, обвалилась прямо на Бойдова. За левой ногой, вперёд скользнула правая, и он почувствовал своим затылком холодный жёсткий пол. А затем всё его тело спиной рухнуло вниз, накрывшись занавеской. Вытянутые вверх руки держали трубу.

Первое желание быстро подняться, неожиданно прошло. И он с удовольствием ощутил прохладу, идущую от пола.

В последнее время его всё чаще бросало в жар. От допросов знакомого следователя, очных ставок со свидетелями, соседями по лестничной площадке, беседы со своим руководством. Всё это, словно торнадо, закрутило его в неистовом танце процессуальных процедур, не давая свободно вздохнуть или просто подумать. Накалилось до предела и, подписывая протоколы, он видел, как под пером пузырятся, вскипая, чернила, вытекая из ручки.

Только сейчас лежа на полу изолятора, прикрывшись от всего мира старой, замусоленной занавеской, он ощутил долгожданное спокойствие.

Послышались торопливые шаги, гулким эхом отдающиеся в коридоре. Затем откинулось окошечко, и в нем показался прямоугольник лица охранника. После чего в замке двери провернулся ключ.

Бушлат на вошедшем был расстёгнут, видимо занимался какой-то физической работой. Он продолжал часто прерывисто дышать.

– Ну, что ты шумишь, Михалыч? – с сочувствием спросил вошедший, глядя, как на полу беспомощно барахтается Бойдов, – Опять личи по твою душу приходили. Всё расспрашивали. В кабинете твоём шуршали. Говорят, отказанные тобой, материалы поднимали и заявления граждан. Долго изучали.

– Что за личи? – переспросил Бойдов из-под занавески, но тут же вспомнил, – Ах да, кому же, как не им всё это доставит удовольствие!

Он высунул голову и узнал охранника.

– Привет, Серёжа! – спокойно сказал Бойдов, вылезая из-под занавески. Извини, что отвлёк. Трубу надо бы починить. Кто же так слабо её пришпандорил? А если бы зеки отодрали её да по голове друг друга? Или не дай бог нашему досталось?

Здесь Бойдов осёкся, и резко замолчал, подумав:

– Что значит «нашему»? Кто теперь для него свой, кто чужой?

Глава 6. Охрана

Так уж повелось, что всех охранников, а было их четыре, называли ласково по именам, несмотря на их пожилой возраст. Всем им было под шестьдесят и пенсию давно заслужили. Но работу бросить не могли, потому что молодые в эту службу не шли. Присылали на стажировку девок из конвойной службы, но над ними только потешались. Все они были маленькие ростом и толстенькие как бочонки с торчащими из него ручками и ножками. Передвигались, словно катились, мячиками подпрыгивая на деревянных ступенях лестницы. Суетились активно и покрикивали бойко. На праздники даже вешались мужикам на шею, но через пару месяцев уходили обратно и больше не возвращались.

Так долго охранники служили, что их уже знали все жители района, по каким либо причинам побывавшие здесь. А рецидивисты, беззлобно посмеивались над ними своими беззубыми ртами:

– Мы с вами одной крови. Только вы сами сюда пришли и постоянно здесь сидите, а нас волокут, но мы периодически выходим! Ха-ха.

Серёжа, качал седой головой, оглядывая беспорядок учинённый Бойдовым:

– Опять работы прибавилось. Только стульчак в туалете приладил и на тебе!

– Да я сделаю, – извинялся Бойдов, – только дай инструмент.

– Не положено тебе, – наигранно строго сказал Серёжа. И через некоторое время тихо грустно добавил, – ТЕПЕРЬ!

И внезапно он почувствовал, что последним словом откупорил сосуд, в котором хранилась незаметная тихая, щемящая нежность к этому парню. А вместе с ней нерастраченные отцовские чувства, задавленные где-то в глубине его души грудой милицейских приказов, указаний, и протоколов.

Из года в год не осознавая того, очередным разочарованием в людях, загонял он всё светлое и доброе, что подарили ему детство и юность, в самые потаённые уголки свей души. Но верил, что когда-нибудь они всколыхнут его. Взорвутся фонтаном переживаний, разбросав по сторонам бюрократическое словоблудие и пожизненное разочарование. Он обретёт новое качество в этой жизни. У него появится семья, будут расти дети. Он бросит эту проклятущую работу.

Но это «ТЕПЕРЬ» не стало салютом новой жизни, а всего лишь откупоренной пробкой, выпустившей старого доброго джина, который уже забыл все свои колдовские заклинания и, освободившись, никогда не сможет найти путь обратно, чтобы вернуть надежду в хрустальный сосуд души.

Он понял, что навсегда останется Серёжей, и резко отвернувшись, вышел из камеры. Захлопнув дверь, долго возился со щеколдой, изо всех сил заталкивая её ладонью. Словно нанося удары этой подлой несправедливости, разбудившей его чувства, и бесполезно расплескавшей их, в один момент оказавшихся никому ненужными. Упёршись головой в холодное железо закрытого смотрового окошка, тихо застонал. На глаза непроизвольно навернулись слёзы. Серёжа не дал им упасть, смахнув рукой с крепко зажатым ключом.

– Ох, малец, малец! Помоги тебе господи, – уже совсем неслышно прошептал он.

Бойдова он знал давно. С тех пор, как тот впервые появился в отделении. Он не был похож на остальных. В сотрудники подавались после армии, или сразу после института. Бойдов пришёл, когда ему было около тридцати. Многие удивлялись – зачем? Ну, до майора дослужится. Пенсию получит как все мужчины – в шестьдесят, а не в сорок как они. Ходили слухи, что он работал заграницей, но Серёжа этому не верил.

– Кто же в наше время от такого сладкого пирога откажется, чтобы возиться с «бондитьём проклятущим»? – говорил он, так, по старинке, называл всех преступников. А когда, во время застолья, оперативники начинали ему рассказывать про заграницу, где раньше работал Бойдов, Серёжа только отмахивался:

– Хватит вам херню городить! Кто нормальную страну на нашу помойку променяет?

И захмелев, подсаживался к Бойдову. Обнимал за плечи, и чувствовал, что из этого парня перетекает к нему неведомая уверенность в этой жизни. Та, что он пытался найти в своих родителях, а нашёл в этом парне, годившемся ему в сыновья.

Они, просто так, сидели в табачном дыму, под звон стаканов и опустошаемой водочной тары, слушали задиристую болтовню не молодых оперов.

Игорь не только ему казался особенным. Все подмечали в его характере некие странности. Не балагур, как большинство. Непонятная интеллигентность. Не холодная, надменная, а добрая. Никогда не ругался. Даже преступников называл на «вы». Вроде со всеми вместе, и в то же время сам по себе. Казалось он постоянно о чём-то думал. Молчал и думал. Наверно ему было тяжелей, чем остальным, – решил Серёжа, – ведь он по возрасту соответствовал начальнику отделения, а был ещё молодым опером. Может поэтому он и проникся к Игорю и при случае старался защитить от дурацких ментовских шуточек.

Глава 7. Серёжа

Серёжа, а точнее Сергей Павлович Умнов жил один. Приехал в Ленинград из далёкого Певека, раскинувшегося на Чаунской губе Северного Ледовитого океана, на самом северо-востоке страны. Куда его в детские годы увезли родители. Они были старателями и работали на золотоносном прииске с красивым названием «Первомайский». Быть может, им казалось, что чем ближе к золоту, тем человек становится богаче? Наверно в какой-то мере это действительно так. Но маленький Серёжа не думал об этом. Он мечтал поехать в гости к бабушке с дедушкой, которых совершенно не помнил. И все родительские воспоминания о тёплом крае, где он родился, о громадных фруктовых садах и висящих на деревьях яблоках, казались ему чем-то неправдоподобным. Только когда в рассказах возникали дедушка с бабушкой, он весь превращался вслух. И неважно было, где они жили, чем занимались. Просто само их существование привносило ему радость и надежду, окутывающие теплом его детское сознание.

Как в тоненькой, потрёпанной, но очень любимой книжке. Первая страница, которой, с названием, была оторвана, но картинки остались. На одной из них дед ловил рыбу, закидывая в воду сеть. Он был худой, в рубашке на выпуск и лаптях, перевязанных верёвками. Бабка же была разной: то толстой, и жила в огромном доме, то худой и страшной, грустно сидевшей на разбитом корыте. Серёже это было неважно. Главное, что он мог представить их себе, с надеждой когда-то увидеть и обнять. Он хранил книжку под подушкой. Всякий раз доставая, чувствовал её терпкий, прокисший запах, от которого щипало в носу, и ему казалось, что именно так пахнет махорка, которую его дед любит закладывать себе в нос.

От них изредка приходили письма и поздравительные открытки. В письмах они рассказывали, какой красивый у них сад. Как много фруктов и овощей они выращивают на своём участке, приглашали в гости.

Яблоки Серёжа видел раз в году летом в период навигации. Хранились они недолго. Съедались быстро. Остальные фрукты он знал по морщинистым заскорузлым коркам в виде сухофруктов, скупаемых всеми жителями посёлка мешками. Мама обливала их кипятком, и когда они немного набухали, показывала: где виноград, где персик, где слива. Во сне Серёжа тоже видел, как на деревьях растут эти странные, замученные жаждой, высохшие заморыши. И только яблоки висели яркие, огромные, разноцветные, как праздничные стеклянные шары с новогодней ёлки.

Родители не ездили в отпуск. Они копили деньги, чтобы купить запорожец. Когда накопленная сумма перевалила за его стоимость, решили докопить на москвич. Затем примерились к жигулям, далее к волге. А потом маленький домик на берегу…

Они всё время жаловались, что от нехватки витаминов шатаются зубы, и надо поехать на юг подлечиться. Но очередной зуб выпадал, и они продолжали добывать золото.

В интернате Певека Сергей закончил школу. Учиться дальше не хотел. Он видел, что увеличивающееся количество намытого родителями золотого песка, ничего не меняет в их жизни. И к золоту был равнодушен. У него тоже, периодически кровя, шатались зубы. И родители, шепелявя беззубым ртом, заставляли пить запаренную кору дуба, всё так же обещая отвезти его к бабушке с дедушкой.

Вскоре они выполнили своё обещание. Когда с Украины пришла телеграмма о смерти.

Все вместе на самолёте они полетели к морю.

У деда был сердечный приступ. Приехавшие врачи скорой помощи констатировали смерть. Услышав это, бабка потеряла сознание и упала, ударившись виском о кровать. Так и умерли в один день. Они оказались совсем не такими как Сергей их представлял. Оба лежали в гробах высокие и сухощавые. А яблоки на деревьях висели именно такие, как снились! Хозяйство было небольшое: десяток куриц, пара десятков гусей и уток, четыре поросёнка. Дом стоял прямо на берегу моря. Влажный, приятный пассат, частенько залетал в духоту дома, разгоняя её по щелям. Прошли похороны, и через неделю, продав всё, родители поспешно увезли Сергея на прииск, боясь, что артель найдёт им замену.

Вскоре Сергея призвали в армию. Как и полагалось в ведомственных инструкциях, служили дети подальше от родительского дома. Так он оказался в этом большом городе. Возил какого-то зашифрованного полковника, а чаще его жену. В основном по валютным магазинам, продовольственным складам, салонам красоты и дачам подруг. Сначала это казалось ему противным. Он совсем не так представлял себе службу отечеству. Но кормили его хорошо – в основном харчевался на хозяйской кухне и в роте спал редко. Скоро служба стала казаться ему малиной. Под конец приехали родители. Хотели обосноваться здесь. Приобрели на какие-то льготные талоны кооперативную квартиру. Но прожив год, не вытерпели и снова вернулись на север в артель.

Больше Сергей их не видел. Только изредка получал от них весточки и небольшие переводы. Лениво отвечал сам. Где-то прочитал, что «ваши дети отнесутся к вам так же, как вы к своим родителям» и редкие, совестливые угрызения сыновних чувств, стал оправдывать результатом родительского воспитания.

Лет через пять пришло сообщение о том, что родители пропали, а с ними и все сберкнижки, о которых так много в детстве слышал Сергей. Пришло поручение из Певека опросить Сергея. Что он мог сообщить? В то время он уже работал в милиции и, не понаслышке, знал, как пропадают люди в центральных городах, не то, что на севере.

Глава 8. Привоз

– Ну что ты там, Серёга, иди, помогай! Очередную партию гавнюков привезли. Некому разгружать! – кричал изо всех сил помощник дежурного.

Конец зимы приносил с собой некоторое сокращение жалобщиков, от которых страдали в основном участковые и их начальники. Не потому, что граждан начинало радовать весеннее солнышко, а коммунальные квартиры стали чаще посещать любовь и прощение. Просто подходы к отделу становились непреодолимыми. С одной стороны, там, где раньше был проход, обнажалась пасть старой, уже местами осыпавшейся, траншеи, которую, лет пять назад выкопала жилконтора. То ли для подводки газа, то ли ещё каких коммуникаций, да так и забыла. С другой – просто не подвели дорогу, надеясь, что, в конце концов, траншею закопают и всё восстановят, как было. Летом половодье грязи высыхало, зимой промерзало. Весной и осенью народ скакал как горные козлы с досочки на досочку, рискуя соскользнуть в грязь и далее съехать по ней в наполненную водой канаву. Досочки периодически утапливались в глине. На них клали новые. Те тоже тонули. Подставляемые под деревяшки кирпичи с причмокиванием поглощались образованным месивом. По несколько раз в день, к отделу подъезжал грузовик с задержанными, ломая переправу. После чего строительство начиналось снова.

Сергей Павлович вышел на улицу. У крыльца стоял старенький ГАЗ – 51, переделанный под фургон, с решётками на окнах. Чтобы груз не свалился в грязь, грузовик подкатил к самому крыльцу, сломав недавно положенные доски. Из него постовые уже начали выводить, а периодически выносить, прибывших граждан.

Первым в открытой двери появился сам Борис Степняков.

– Вы посмотрите только, сам «Степняк» пожаловал! – наигранно радостно встретил, слезающего по приставной лестнице, здоровенного детину дежурный оперативник Михаил Петров. – Давайте его сразу ко мне, есть разговор!

Постовые попытались завернуть Степняку за спину руки, но только беспомощно повисли на них.

– Да ладно вам придуривать! – снисходительно отозвался Степняк, – Не первый раз! Дорогу знаю, сам дойду. Доброго здравия, Алексеич! – обратился он не то с мольбой, не то с просьбой к Петрову.

Висевшие на нём постовые отцепились, и стали выносить из машины пьяных девиц, продолжающих что-то невразумительное кричать и пытаться брыкнуть друг друга ногами. Их словарный запас исчерпывался повизгиванием, мычанием и хрюканьем. В комнате задержанных, их попытались положить на разные лавки. Но, продолжающаяся междоусобица, уронила их на пол. Дежурный грозно рявкнул на них, ударив резиновой палкой по решётке и женщины затихли. После чего, в другую комнату продолжали разгружать мужской контингент. Там оказались: шикарного вида дедушка, в смокинге с тростью и молодой парень, в разодранной грязной куртке, торчащими из головы брэдами и серёжкой в ухе. Двух чумазых подростков, с гнидами в волосах, забрала себе инспектор по делам несовершеннолетних.

Бабулька, с полным ведром цветов, увидела своего участкового ещё издали и, слезая с машины, направилась к нему сама.

– Одилыч, родненький, в последний раз! Прости бабку старую. Да пропади пропадом эти цветы. Хочешь, возьми себе! Чтоб им пусто было. Конкуренты подставили! – запричитала она, видя хитро прищуренный азербайджанский взгляд старшего лейтенанта.

Затем, в наручниках, стали спускаться два молодца, в кожаных куртках и спортивных штанах, надменно глядя поверх голов милиционеров.

– Кто просил рэкетиров с центрального ресторана снять? – громко крикнул в сторону лестницы дежурный.

Оттуда уже спускался опер, на вид лет пятидесяти, полный, но удивительно подвижный. Полнота совсем ему не мешала. Подойдя к машине, он взял спустившихся бандитов за предплечья, одного за левое, а второго за правое и чуть приподнял. Хотя роста он был такого же, бандиты стали барахтаться у него в руках, как неумелые утята, пытаясь вернуться к утраченному равновесию.

– Я заказывал! – с благодарностью произнёс Вилинский, и всё так же, не давая задержанным придти в себя, поволок их на третий этаж.

Сергей Павлович помог распределить задержанных по комнатам и закрыл за ними двери, положив ключ на стол дежурного.

Глава 9. Петров

Петров Михаил Алексеевич был, как все считали, очень похож на Шерлока Холмса. Высокий, худощавый, с аккуратной короткой стрижкой чёрных волос, и неизменной трубкой во рту. Это был мозг отдела. Ходячий метод дедукции.

– Даже самое запутанное преступление может быть раскрыто, – утверждал он, – нужно только время, и чем упорней ты будешь им заниматься, тем вероятнее найдёшь преступника!

Его слова не расходились с делом.

В кабинете его, кроме самодельных полок и стеллажей, уставленных всевозможными книгами и справочниками, находился обшарпанный кожаный диван. Возможно, оставшийся со времён ВЧК, поскольку на торце деревянных подлокотников ещё прослеживались едва заметные гербы, в обрамлении колосьев.

Надо отметить, что местные оперативники очень гордились тем, что это было единственное отделение в районе, где каждый сидел в отдельном кабинете и мог его обустраивать согласно своим представлениям о сыске.

В кабинете Михаила у окна стояло старое зубоврачебное кресло, которое они с Бойдовым во время облавы обнаружили в каком-то подвале и приспособили его под детектор лжи. Опутали спинку и поручни проводами. Приклеили на их концы присоски снятые со стрел из детской игры. Другие концы проводов упрятали в осциллограф.