Долг (Приказы не обсуждаются)
- -
- 100%
- +
– Зачем унижаешь, гражданин начальник? Что барыги в коридоре подумают? В стране то демократия наступила. Или нет?
«Барыгами» они называли бизнесменов, на шее которых пытались построить собственное благополучие.
– Какой я тебе гражданин? – отозвался Вилинский, – я вам обоим товарищ. И вы мне сейчас, по-товарищески, расскажете, как и чем живёте. Ведь товарищей обманывать нехорошо! А вот когда в камеру сядете, тогда я вам буду гражданин. И сможете врать сколько угодно. Закон позволяет! Усвоили?
Вилинскому было уже за пятьдесят. Но он был крепок телом и духом, что позволяло ему не задумываться о пенсии, которую он давно уже заслужил. С каждым годом становилось работать всё труднее. Количество указаний увеличивалось. Каждое последующее тупее предыдущего. Новое, не отменяло старое. Часто противореча друг другу. Исполнять их постепенно становилось некому – сотрудники уходили! Бумажная бюрократия похоронила под собой живую работу. Раскрывать преступления некогда, а они становились всё более изощрёнными.
А прокуратура тут как тут – почему плохо работаете? Подрабатываете? Взятки берёте? В тюрьму!
Когда, вдруг, со всех сторон начинали валиться неприятности, Вилинскому хотелось бросить всё и уйти на заслуженный отдых.
– Но как? – думал он, – как я могу бросить этих птенцов, сидящих в окопах. Едва оперившихся.
Они представлялись ему сумасбродными психами, размахивающими тупыми деревянными палками вместо мечей. Орущими, что есть мочи. Надрывающими свои вылезающие от натуги пупки, скрипящие от напряжения, неокрепшие мышцы и голосовые связки. Разгоняющими, лихим безумным сумасшествием, неотступно сгущающуюся вокруг, зловонную тьму. Непрерывно поглощающую, и переваривающую всё живое. Что превращает мужчин в подонков, женщин в шлюх и проституток, детей в наркоманов.
И только на этом осветленном островке, где со свистом мелькают их самодельные деревянные орудия, и звучат исступленные надрывные голоса, люди остаются жить нормальной человеческой жизнью.
Ему до слёз было жалко этих честных пацанов. И он не мог позволить себе бросить свою, когда-то полученную по наследству, деревянную палку, и со всей силы дубасил окружающее зло. Продолжая вопить вместе с ними, что есть мочи, стараясь не отставать. Пытаясь из последних сил переложить на свои, уже не молодые, плечи, хотя бы часть их нелёгкой оперской доли.
Глава 13. Однокашник
Бойдов написал заявление об уходе, и сразу улетел в Россию, не дождавшись согласия руководства и перерасчёта. Он знал порядок увольнения, и заранее понимал, что, нарушив его, навсегда распрощается с дипломатической карьерой. Но не мог иначе. Каждый день, проведённый в Канаде, теперь был для него убийственным. Уже в аэропорту он начал пить виски, а когда садился в самолёт, его чуть не вернули обратно. Посмотрев на дипломатический паспорт, с укоризной проводили в бизнес-класс. Проходя в салон, и укладываясь на широкое раздвинутое кресло, Игорь с усмешкой подумал, что в последний раз пользуется этой льготой и надо бы выспаться напоследок.
Погода в Ленинграде была такая же, как в Сент-Джонсе. Только вокруг была грязь. Грязные машины, замусоренные тротуары, загаженные, собачьим дерьмом, газоны. Бойдов ощущал на душе то же самое. И как от этого избавиться он не знал. Пить больше не хотелось. Во рту ещё стоял привкус виски. Игорь решил сразу заехать домой, посмотреть, вдруг квартира пустует. Очередное разочарование его не удивило. Он договорился, что квартиросъемщики съедут через неделю и позвонил в квартиру напротив, где жил его бывший однокашник. Звонил долго и уже собирался уйти, но в этот момент дверь отворилась, и на пороге в майке-алкоголичке и семейных трусах появился Сезон.
Сезонова Вовку он знал давно. Даже ходили в один детский сад, где на Новый Год прыгали зайчиками вокруг ёлки. А во втором классе Игоря вызывали к директору за то, что он ударил Володю в живот. Так, несильно – насмотревшись фильмов. Не знал, что у Володьки недавно удалили аппендицит!
Много разного произошло между ними за прошедшее время. Оба обзавелись семьями. Володя окончил техникум и стал преподавать в ПТУ, а Бойдов уехал заграницу. В далёком прошлом остались снежные бабы, ледяные горки, летние купания в Кавголово, походы на озеро Красавицы. Отношения между ними всегда были ровными, и Бойдов не знал друг он Вовке или нет. Родители у Володьки погибли в автомобильной аварии, когда ехали отдыхать на юг. Родители Игоря переехали в другой район, купив себе кооперативную квартиру.
Глаза у Володьки были заспанные и еле открыты, но при виде Игоря, засветились, словно две искорки.
– О, Игорёня, какими судьбами? – полез он обниматься. И после дружеских объятий осторожно спросил:
– Никак ты с похмелья? Я слышал, ты бросил! Разит как из бочки. Может опохмелить?
– Да так уж получилось, – нехотя ответил Бойдов и добавил, – не, пить не буду.
– А я понимаешь, после суток сегодня отсыпной. Дежурил вчера, – продолжал Володя, заводя гостя в квартиру.
– Каких суток? – недоумевал Бойдов, – ты же преподаёшь!
– Какой преподаёшь! Надоело мне этих дебилов воспитывать. Пришла разнарядка, ну эта, комсомольская путёвка. Вот я в уголовку и подался. Теперь младший лейтенант! Зарплата та же двести рэ, но хоть чувствуешь себя человеком – реально помочь могу людям. Ты-то как? Как Леночка? Дочурка растёт? Я уже второго забабахал. Скоро родить должна! Михаилом назовём – как деда!
С воспоминанием о семье настроение у Бойдова снова резко испортилось. И он тихо попросил:
– Стопку нальёшь?
Володя понял, что в жизни приятеля что-то переменилось и не в лучшую сторону. Больше расспрашивать не стал ни о чём, и о себе не болтал.
Они выпили по стопке на кухне. Закусили солёным огурцом. Дома не было никого. Жена на работе. Сын в школе.
– Какие планы на сегодня и вообще? – спросил Володя.
– Да, никаких, – грустно ответил Игорь и добавил, – надеялся, что квартира пустует, но оказалось, нет. Обещали съехать только через неделю.
– Ну, ничего, поживёшь у нас! – пытался приободрить его Володя, давай, неси вещи.
Игорю не хотелось эту неделю жить с родителями. Расстраивать их. Подумал, что лучше как-нибудь потом всё расскажет и обрадовался предложению Владимира.
– Нет вещей, – развёл он руками.
– Дело видать совсем плохо, – подумал Володя. Но вслух сказал:
– Хотел в местный отдел милиции сходить сегодня. Поговорить по поводу перевода. А то ездить к себе на работу далековато. Возвращаюсь поздно. Семью совсем не вижу. А здесь хоть днём смогу забегать, да чем помочь. Служба, она одинаковая, а кадров везде не хватает. Может, на пару сходим. С ребятами познакомлю!
– Почему бы и нет? – грустно ответил Бойдов.
Они выпили чаю с бутербродами и направились в отделение.
Моросил мелкий дождь. Да, верно, и не дождь вовсе, только морось. Капли не чувствовались, но лицо становилось мокрым. Приходилось периодически его протирать рукой, иначе с носа начинало капать. Игорь всегда носил при себе платок, но он был где-то глубоко, под одеждой, в нагрудном кармане рубашки, и лезть за ним мокрой рукой не хотелось. Володя привычно смахивал ладонью очередную каплю с носа и продолжал быстро идти вперёд, словно куда-то опаздывая. Игорь пытался идти не торопясь, и ему иногда приходилось учащать шаг, словно поддёргиваемый невидимой бечёвкой, за которую он был привязан к Сезону.
К отделению было не подойти. Какие-то люди в грязной и мокрой одежде, не поймёшь то ли мужчина то ли женщина, налаживали переправу. На крыльце стоял пожилой старшина и укоризненно командовал:
– Утюг, ну что ты лепишь горбатого, клади доску ровненько на кирпичик! Да под него подложи чего-нибудь. Твоя же матушка придёт на тебя жаловаться, как снова буянить начнёшь, да и грохнется в лужу!
– Да чтоб ей здесь и утонуть пред вашим храмом! – беззлобно смеялся в ответ коренастый мужик в короткой куртке. Он наклонился, чтобы поправить кирпич, и из рукавов точно змеи вместе с руками вылезли синеватые наколки обнажённых женщин, объятых колючей проволокой, купола, кресты и неразборчивые слова.
– Мать то хоть свою не обижай! – в ответ наставлял старшина, – она хоть и пишет на тебя заявления, так через день их забирает! Только нам мороки с вами обоими. Эх, были раньше времена! Свезли бы всех бездельников, дебоширов и пьяниц на сто первый километр, и работать заставили. А не хочешь работать – иди, помирай с голоду!
– Сергей Палыч, ну ты это брось, свою диктатуру плести! – возмутился Утюг, – ты что забыл, что у нас перестройка началась и демократия?
И загоготал так громко, что из дверей отдела испуганно выскочил молодой сержант и взял автомат наизготовку. Но увидев, что всё идёт своим чередом, укоризненно произнёс:
– Шо ты, Утюх, здеся народ баламутишь своею хлоткой? Гхаркни ешо раз, я тебе стволом зубы повышибаю!
– Ой, напужал, – передразнил его Утюг. Даж ты хлянь в кобуру-то свою! Там со вчерашнего дня огурец солёный лежит, что ты в ларьке у Сирафимы на закуску выпросил! Им что ли выбивать будешь? А пулеймёт то без рожка не стройчит! Ты хдейто его забыв?
И снова захохотал, но уже тише.
Сержант машинально посмотрел на автомат, а затем на кобуру и успокоился. Хотел что-то сказать, но увидел, что все стоящие вокруг перехватили его взгляд и едва не прыскают со смеху, ретировался обратно в дежурку. Здесь не выдержала, как оказалось, тётка, одетая в брезентовые сварочные штаны и телогрейку. Рассмеявшись, она споткнулась и, зацепив шнуровкой ботинка только что уложенную доску, шлёпнулась руками в лужу, приняв позу «на старт».
– Куда это ты мать, бежать собралась? – усилил веселье старшина, – я ещё никого не отпускал!
Все захохотали. Тётка поднялась и стала вытирать руки о свою задницу.
– Чего бежать то? Я бы сбегала, кто бы рублишка дал! – немного расстроено с укоризной произнесла она. И вновь стала настраивать переправу.
Глава 14. Жиблов
Вскоре перед крыльцом появилась приемлемая узкая переправа и Бойдов с Сезоном смогли пройти внутрь. Они поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. На кабинете висела красная табличка с белыми буквами: «Начальник уголовного розыска». Постучав, и получив разрешение, вошли внутрь.
Бойдову почудилось, что он оказался в комиссионке. Комната походила на кладовку полную вещей и предметов совершенно не связанных между собой.
В Канаде он наблюдал такой же порядок в мальчишеской комнате сына своего приятеля. Она походила на красочный калейдоскоп, где вокруг стояли статуэтки, ракушки, мячи, сумки, трусы, велосипед, старая крышка от унитаза и бюст Ницше. На стене – плакат Мика Джагера и тут же головной убор индейцев с распушенными перьями и воткнутым в него томагавком.
Милицейский кабинет выглядел так же, но по-взрослому.
На стенах висели огромные, в старинных рамах портреты Дзержинского, Ленина, Маркса и Энгельса. Причём все они смотрели в разные стороны. Казалось, что они оглядывают весь хлам, гадая, куда они попали? Всё это накапливалось годами и, как выяснилось позже, было на строгом учёте.
Не состоял на учёте только причудливый кактус, который рос вместе с карьерным ростом его владельца. Находился на подоконнике, нахально свесившись из глиняного горшка, обёрнутого фольгой, в сторону вошедших, недовольно топорщась толстыми иголками. Видимо он устал расти вверх, или его долго не поливали и он решил сэкономить свои силы. Прилёг на край горшка, да так и остался. Был сравнительно длинный – сантиметров сорок. Так что уставать было отчего.
С двух сторон к нему прилепились небольшие, сантиметров по шесть, кактусики – детишки. Отчего он стал выглядеть пушкой на колёсах. Хотя сотрудницы отделения, похохатывая между собой, придерживались иного мнения и считали, что хозяин кабинета создал нечто интимного характера.
Слева у стены находился стол из красного дерева. Как его могли сюда затащить, казалось невероятным. На нем стояла мраморная настольная лампа с зелёным стеклянным колпаком, старинная бронзовая чернильница, украшенная замысловатыми вензельками и пресс-папье. Тут же в пластиковом стаканчике как иголки у ёжика, были набиты разноцветные шариковые ручки и карандаши. У Окна стоял детский велосипед «орлёнок» и четыре покрышки от колёс. На окне с кактусом примостилась икона, с открывающимся окладом, украшенная внутри цветочками. Рядом, несколько хрустальных ваз и статуэтка бульдога с блестящей чёрной маской. За собакой виднелся белый конь с золотистой гривой, затем сидячий мальчик и девушка с козлёнком.
Справа у стены, по количеству личного состава, стояли вряд пять железных стульев с дермантиновыми протёртыми сиденьями, из которых, в некоторых местах, торчала поролоновая вермишель. Под стульями лежали фомки, топоры, врезные и навесные искорёженные замки, обломанная скалка в тёмных пятнах и ещё куча предметов непонятного назначения. На всех них были привязаны листки бумаги с неразборчивыми надписями. На стене, прямо над стульями, висела гордость отделения – добытая неимоверным трудом, карта территории, обслуживаемая подразделением. Она была разделена ломаными линиями, проходящими по проспектам и улочкам, на пять зон ответственности закрепленных за каждым оперативником. Воткнутые в карту красные, синие, зелёные флажки, нарисованные цветными карандашами круги, делали карту весёлой и праздничной.
Но только оперативники знали, и видели в её разноцветье кровь, горе и разлуку. Это была карта их жизни, которую выбрали и знали назубок, как манну небесную, прожив с ней не один год. Никто не заставлял её учить. Потому что не было на ней гор с серебристыми вершинами, голубых морей, зелёных равнин. А только притоны, места концентрации преступного элемента, хазы, малины, скупки краденного, намечаемые облавы, места нераскрытых убийств, серийных грабежей и разбоев.
Шкафа в кабинете не было, и вся одежда висела на вешалке слева от входа. Там же висел майорский китель, а на полочке для головных уборов – фуражка.
Увидев вошедших, мужчина демонстративно быстро убрал в сейф разложенные ранее, лежащие на столе, документы и встал.
– Привет, Володя! – обрадовался он встрече, взяв Сазона за плечи, притянул к себе.
– Жиблов, – представился он Игорю, – начальник уголовного розыска, – можно Александр Николаевич, – и улыбнулся, обнажив красивые белые зубы. Словно клещами, сжал протянутую руку Бойдова.
Свою фамилию он называл, проглатывая букву «б» и вместо неё подсовывая нечто похожее на «х», но более твёрдо. Так что поначалу можно было даже подумать, что он однофамилец героя недавнего популярного фильма, вышедшего на экран.
В подтверждение тому, рядом с портретом Дзержинского, внизу на кнопках, примостилась фотография Высоцкого, в этой роли.
Всем в отделении было смешно наблюдать, как Александр Николаевич старается походить на героя из фильма потому, что на самом деле он походил на него как две капли воды без всякого старания. И даже больше. Такого же небольшого роста. Откровенно честный в мыслях и поступках, которые были направлены только в одну сторону: вор должен сидеть в тюрьме. Это была его любимая фраза. Но трактовал он её по-своему. В его устах она звучала немного по-философски и касалась преступных посягательств на чужое добро только частично, а утверждала то, что каждый должен заниматься своим делом. А его дело – это ловить преступников.
Когда Жиблов вышел из-за стола, Бойдов увидел на нём сапоги с заправленными в них галифе, внутренняя сторона которых была прошита кожей. Усмехнувшись, подумал, что, наверно, они достались Жиблову в наследство от Первой Конной!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.