Мы остаёмся жить

Солнцестояние Второе

Бывает и такое, что оставаться собой – становится преступлением против себя.

Мы с Гансом собрались покинуть городок в начале второго часа ночи, когда даже часовые, которые ещё не закончили смену, зевают чаще, чем вдыхают и выдыхают. Мы могли и просто уйти, дав знать об этом всем, выдумав какую-нибудь причину. Но угробище Рудольф – это не та дичь, к которой разворачиваются спиной; только спусти его с мушки и сам окажешься под прицелом. Поэтому, лучше лишний раз не рисковать – уйти по-английски и вернуться по-немецки. Ганс полностью поддержал эту идею. И незаметно часовых, которым я сам приказал никого не впускать и не выпускать, мы покинули город.

Даже в лесной тишине слышались шум войны – в каждом шорохе, в каждом глотке воздуха. Он стал таким же привычным для этих мест, как ветер. Каким бы разрушительным не оказался бы для Германии мир, он будет лучше опустошительной войны. Когда она кончится – настанет время строить. А пока этого не произошло, мы можем лишь постараться сохранить то, что ещё не успели разрушить. Но даже сохранять можно только разрушая; и так без конца.

К рассвету, мы дошли до пушки – нам не пришлось искать её, ведь как минимум один из нас знал, где она находится. Трудно сказать: им был только я один или мы вдвоём. Ещё труднее было вспомнить: кто, когда и зачем оставил её здесь. Это произошло точно не в прошлом году и не месяц назад при отступлении, а гораздо раньше. Даже Рудольф не знал о ней – иначе она давно была бы в городе. Сам я тоже не раз задумывался над тем, чтобы перетащить её поближе к гарнизону – это было бы правильно по отношению к брошенной, но ещё боевой технике. Но этот план так и не воплотился в жизнь.

– Откуда ты знаешь, что батальон пройдёт именно здесь? – спросил Ганс.

– Я уже говорил, что эти трусы хотят сдаться. Позиции сэмов находят в двадцати километрах от наших с тобой спин. Вот только даже если они увидят немцев с поднятыми руками – всё равно откроют огонь. Это война. Наша цель – притвориться сэмами и сделать вид, что мы нападаем. Насколько я знаю, у них нет тяжёлой техники и дать бой они не смогут. Несколько выстрелов им особо не навредят, зато напугают на славу. Ни один чёрт не заставит их после такого и дальше идти к сэмам, где их ждёт верная смерть.

– И тогда они придут к нам. Умрут и мы, и они.

– Необязательно. У нас будет больше людей. Сэмы не хотят гибнуть в чужой стране и будут вести переговоры. Думаю, мне удастся сдать гарнизон без единой жертвы. Мы окажемся в плену, но останемся в живых. Иначе, все умрём.

– То, что мы делаем с тобой – предательство. Если кто-нибудь узнает – нам конец. И что ты собираешься делать дальше?

– Если верить слухам, то фюрер мёртв. Война закончилась, хоть в стране по-прежнему гремят орудия. Когда сэмы подойдут к городу – смысла убивать нас у них не будет. Глупо воевать, когда война уже кончилась. Мы больше им не враги и не соперники; они и мы – победители и проигравшие; и ни для кого не загадка, кто есть кто.

– Тогда, почему ты уверен, что сэмы убьют немцев, идущих им навстречу?

– Я не уверен, но это им ничего не будет стоить. Нельзя рисковать жизнями стольких людей. Мой план – единственный способ сохранить жизни всем. Это была хорошая война для мертвецов. Но теперь, нам нужно постараться спасти живых.

– От наших выстрелов могут погибнуть люди.

– Значит, нам нужно постараться, чтобы этого не произошло. Помоги мне найти закопанные орудийные снаряды. Они должны быть где-то здесь. Да и наши овечки уже на подходе.

Пока мы с Гансом копались в земле, в поисках ящика с боеприпасами, я вспомнил, почему я вообще оказался здесь, как ко всему этому дошел. Мне хотелось хоть на миг забыть о том, где я нахожусь; и вспомнить одну из тех немногих историй, от которых моё стальное сердце начинает биться сильнее, а душа наполняется теплом. А ведь прошло семьдесят четыре года с тех пор, как мы бежали из Парижа с маленькой, больной девочкой на руках. Она могла умереть по дороге сотню раз; но добралась живой и даже стала сильнее. Я вспомнил и дьявола, носившего лицо Фрица, и бойню, которой всё равно не сравниться по масштабам с современной. Когда мать девочки оставила нас, мне пришлось стать для девочки кем-то вроде отца или старшего брата. Но мы оба с самого начала знали, что это не так.

Я и раньше любил многих женщин, хоть подобные чувства притупляются с веками сильнее прочих; я заводил семьи, про себя посмеиваясь над «пока смерть не разлучит». Но я не мог иметь детей, как бы ни старался. Очень немногие жёны узнавали о моём секрете – кто умирал слишком рано, а от кого я просто вовремя сбегал. Только вместе с ней, сплетя паутину лжи, я мог сказать фразу, единственную, в которую сам мог поверить: я – отец.

Весь мир тогда встречал двадцатый век – я отмечал двадцать пятый век своей жизни, а она – разоблачение моей тайны. Ей было страшно – любой бы на её месте испугался бы, узнав о том, что при всём желании не смог бы осознать. Но мы с ней были ближе, чем магниты; и она всё же приняла тот факт, что я на пятьсот лет старше даже того, от чьего рождения считается время.

Я подделал документы и снова стал для неё, формально, незнакомцем. Мы поженились и построили свой дом – несмотря на все грядущие войны и беды, которые так и притягивала к себе эта страна. Но мы решили остаться в Германии – она стала домом для неё, а значит и для меня тоже. Когда она состарилась, я выдал себя за её внебрачного сына. Я вступил в партию, чтобы уберечь её от опасных вопросов. Затем, я стал военным и отправился туда, где был нужен – безукоризненно подчиняясь приказам, но без всякого воодушевления. Я хотел жить мирно, но постоянно приходилось воевать. Много людей погибло от моих пуль – ещё больше от моих приказов. Я знал, за что воюю – таким идеям не суждено жить долго. Но и предать эту страну я не мог – в ней ещё оставалось то, что я хотел защитить. Я прошел огонь и лёд Сталинграда, и вернулся домой, чтобы встретить её спустя столько месяцев и километров разлуки. Но я опоздал. Меня встретило лишь могильное надгробие. Теперь, я пожинаю плоды своих ошибок и грехов – пытаюсь сохранить достоинство в бесчестное время и отдать всё, что могу разбитой, проклятой стране.

– Эй, а вот и они!

Мы откапали ящик и зарядили артиллерию. Я смотрю сквозь бинокль на приближающихся солдат. Мы договорились, что когда Ганс выстрелит пару раз из пистолета в воздух, я дам пару залпов раз из пушки – это должно хватить, чтобы они все там посидели. Но вот, их ряды всё ближе. Опасно близко.

Ганс. Он сказал, что был надзирателем в Бухенвальде. Что сделают с ним сэмы, как только схватят? Ничего хорошего – это точно. Если многие из нас отделаются посильным наказанием, то с ним расправятся сразу же, как только узнают, какую роль он сыграл в этой войне. И он помогает мне удачно сдать всех нас в плен?! Возможно, он преследует ещё какую-нибудь цель.

Ряды солдат в одну секунду исчезают из поля зрения; и все они бросаются врассыпную или падают на землю. Ганс подошел к ним очень близко и расстреливает из пистолета – не целясь, но угрожая. Я выстрелил первый раз; второй. Интересно, если бы мы действительно сражались бы вдвоём с целым батальоном – удалось ли бы нам это? Пока что, всё складывалось в нашу пользу. Возможно, обошлось даже без потерь, хотя в такой неразберихе трудно сказать наверняка: подстрелил ли ты кого или нет.

Над нами пролетел самолёт сэмов – как раз вовремя. Я даю залп; а за ним ещё и ещё. Под натиском артиллерийского огня, впрочем, вряд ли унёсшего с собой хоть несколько жизней – даже самые отважные дадут дёру.

А может, и пойдут в наступление.

Тогда – нам точно конец.

Я смотрю в бинокль: несколько молодых человек подбрасывают каски вверх и бросают оружие. Они идут прямо мне навстречу с поднятыми руками. Решили сдаться сейчас – в самое неподходящее время. Я не успел даже придумать, что нам делать, как они один за другим стали падать на землю – в них стреляли.

Их ели успели отвести, пока очередной мой снаряд чуть не снёс головы десятерым. Немецкий батальон, после долгого получаса боя, наконец-то отступает. Идти им больше некуда, кроме как к нашему гарнизону. Остаётся только гадать, как встретить их Рудольф со своими головорезами.

Дав жару подставного сражения немного поутихнуть, я приблизился к полю битвы. Воронки от снарядов и оружие, брошенное на трофеи врагу. И посреди всего этого дикого дымного месива, я вижу Ганса, стоящего с пистолетом в руках над раненным солдатом. Я подбежал достаточно близко, чтобы слышать задыхающуюся мольбу о пощаде:

– Bite! Bite!

– Ганс, стой!

Но выпущенная пуля уже не подчиняется приказам. И этому солдату больше нечего выпрашивать у своего убийцы.

– Ганс, какого чёрта?!

– Если я правильно понял, – только теперь он поднял на меня глаза, – то вашим приказом, господин офицер, было не дать этим людям сдаться в плен американцам. И я выполнил его безупречно. Вы получили то, чего хотели. Мы победили. Теперь, у нас в гарнизоне не отряд, а целая армия. И она будет подчиняться вам. Это было нашей целью.

– Но я не приказывал его убивать!

– Вы про этого?! Но он бы всё испортил.

Значит, мы говорил теперь не как партнёры, а как командир с подчинённым. Так тому и быть.

– Слушай сюда, «этот» здесь только ты, раз позволил себе добивать раненных. Мы могли бы сказать, что спасли бы его прямо на поле боя, а с ним бы договорились, чтобы молчал о том, что на самом деле здесь произошло. Это была бессмысленная смерть.

– На войне почти все такие.

Внезапно, он посмотрел на меня угрожающе.

– Вы не немецкий офицер, не так ли? Я не знаю кто вы и откуда; ваши документы – поддельны. Я не знаю вашего настоящего имени. Чёрт, я даже не знаю, действительно ли вы были в Сталинграде и вернулись обратно. Но если честно, то если это правда и вы были в том аду, то я хотел бы быть среди тех, кто имел честь идти в бой вместе с вами.

Он наверняка заметил, что мой пистолет снят с предохранителя и в любой момент из него может вылететь смерть, направившись прямо в него.

– Знаешь что, Ганс, я не стану тебя убивать. Не потому, что я этого не хочу и уж точно не из-за твоей нелепой лести. И так уже слишком много людей погибло – ты и без меня это прекрасно знаешь. Всё, что я делаю сейчас – направлено на то, чтобы спасти жизни тех, кто ещё остался. Когда ты поймёшь это – если ты поймёшь это – то мы ещё сможем остаться друзьями. А теперь, давай спрячем пистолеты и прибережём патроны для более важных дел.

– Ты напрасно не доверяешь мне – думаешь, что я что-то задумал; что выстрелю тебе в спину. Если бы хотел, то давно бы уже сделал. А стрелять, глядя тебе прямо в глаза – я тем более не намерен. Я помогу тебя всем, чем только смогу. Но я вижу, что тебя так волнует – я знаю, из-за чего ты так не доверяешь мне. И я отвечу на вопрос, который ты так и не решился мне задать: а что случится со мной? Что сделают сэмы, когда узнают о моём прошлом – ты ведь это хотел спросить?

– С чего ты взял, что ты им так нужен?! Ты предал свою страну, оставив свой пост и сбежав. Ты – всего лишь предатель. Тебя будут судить, если поймают; но не хуже, чем меня или Рудольфа. Сэмам нет дела до того, кто ты.

– Я не предавал свою страну, – прошипел он сквозь зубы, – я всегда оставался верным ей, даже когда её не стало. Я могу спокойно смотреть как гибнут люди, не испытывать ни единой эмоции – сейчас весь мир такой. Но вот от чего меня действительно выворачивает наизнанку, так это ото лжи. И я уже иду вразрез со своими принципами, согласившись находиться сейчас здесь, с тобой.

Казалось, ещё немного и он потеряет контроль. Хоть он и говорил так, как будто выкладывал передо мной все карты, но что-то подсказывало мне, что он что-то недоговаривает, продолжает скрывать самое важное. Нет, если он хотел своей речью заставить меня безоговорочно ему доверять, то он не на того напал. Но пока что, у меня не было ни единой причины считать его за врага

– Давай уже вернёмся обратно, – сказал я, – я проголодался. Думаю, что ты тоже. К тому же, будет очень неприятно, если сэмы, услышав звуки боя, пришлют сюда пару-тройку отрядов на разведку.

И мы оба молча направились в сторону города, возвращаясь по той же дороге, что и пришли. Всё время по пути, Ганс просто смотрел себе под ноги, размышляя о чём-то, но ни одним своим жестом не давая возможности определить о чём именно. Мою же голову без конца посещали мысли о будущем. Какими бы они ни были, ответ на всё был один: «возможно, так оно и будет». Может быть, сэмы превратят нас всех в капусту – для этого сильно напрягаться им не придётся. А может быть, кому-нибудь из нас удастся спастись. Или же, мы все сможем избежать самого страшного. Но вряд ли в их числе окажется Ганс – ведь я соврал ему, что сэмам будет всё равно. А он по-прежнему идёт за мной, хоть и сам прекрасно понимает, чем это может обернуться. Мой чин сейчас – чистая формальность; ведь какое значение имеют ордена и звания в стране, которой больше не существуют? Никаких, кроме самых пагубных. На что тогда надеется Ганс? За кем он идёт? Чего он добивается?

Когда мы вернулись в город, там всё будто с ног на голову встало. Многим показалось, что это не немецкие, а американские солдаты показались у нас на пороге – прямо под носом. Во всём гарнизоне не нашлось бы и двух десятков солдат, готовых сражаться; а все остальные – чуть не дались в плен тем, кто сами пришли сдаваться. Когда я встретил Рудольфа, отдающего приказы новым подчинённым направо и налево, он сам был до сих пор бледен как труп, словно душа покинула его тело, оставив нам лишь одну оболочку. Зная Рудольфа, это вполне могло оказаться правдой. Мне пришлось подойти к нему чуть ли не вплотную, прежде чем он обратил на меня внимание:

– И где тебя носило?! – сказал он вместо приветствия, – знал бы ты, что здесь происходило…

– Я уже в курсе, – кивнул я, – мне доложили. Но не забывай, что не ты здесь командир. Эти люди пришли к нам за помощью – и они получат её должным образом. Все они переходят под моё командование.

– Мне сказали, что они наткнулись на авангард сэмов и дали бой, – невозмутимо начал он, – три, может, четыре сотни человек. Они храбро сражались, но врагов было больше. Они понесли потери и были вынуждены отступить к нашим позициям. Может, ты и проявил себя под Сталинградом, но такая война – моя специальность. Мы окружены со всех сторон – полностью отрезаны от мира – и это на нашей собственной земле.

Никогда прежде я не слышал в его голосе столько злобы, а одновременно с этим и ужаса.

– Есть ли какие-нибудь новости из столицы? – я попробовал зайти издалека, – не забывай, мы с тобой – тоже подчинённые.

Он тяжело вздохнул и взглянул на меня. Впервые он смотрел на меня, как на брата.

– Да, мне приходили телеграммы. Я не могу утаивать эту информацию от тебя, так как она адресована и тебе тоже, но говорить об этом с солдатами я не могу. Боевой дух и так подломлен – я не хочу мятежа. Поэтому, я надеюсь, пока что эта информация останется между нами.

Я кивнул.

– Нет больше никакой столицы. Мы проиграли битву за Берлин. Мирный договор будет подписан. Боюсь даже себе представить, что они сделают с нашей страной. Да чего уж там – не будет её больше. Германия погибла навсегда. Мы – последние, кто ещё сопротивляется.

Он не скрывал своих чувств. Стальной Рудольф был разбит и подавлен.

– И теперь, сэмы ошиваются в паре километров от нас, – продолжал он, – а завтра – их будет в десятки раз больше…

– Все мы уже давно знали, что эта война проиграна…

–…Но мы не должны сдаваться – ни за что, никогда!

– Мы уже проиграли, Рудольф. Какой у нас есть выбор?!

– Сражаться! Только сражаться. Что так – что так, всем нам придёт конец. Солдат в форме и с оружием они не берут в плен – ты же знаешь. И я знаю – я уже видел такое под Варшавой. Мы должны сражаться – это наш единственный шанс уйти с достоинством.

– Рудольф, одумайся. Ещё не поздно. Как только сэмы придут сюда, у нас не будет выбора: сдаться и сражаться; у нас будет только: сдаться или умереть. Если ты не жалеешь себя, то подумай хоть о тех, кто пришел сегодня к нам за помощью.

– Они уже пытались сдаться сэмам. И знаешь ли ты, что те сделали в ответ?! По тем, кто бросил оружие и поднял руки вверх, они открыли огонь. Такой попытки сдаться этим варварам им хватило на всю оставшуюся жизнь.

Я уже было раскрыл рот, но он развернулся и зашагал прочь, не желая больше слушать. «…Оставшуюся жизнь» – не долгой она будет с таким командиром как он.

На следующий день я проснулся и совершенно не мог вспомнить, что было вчера вечером. От него у меня осталась только боль и бесконечная жалкая усталость. Только моё незнание всего спасало меня от безумия. Но вскоре и ему придётся рассеяться.

Несмотря на своё самочувствие, я вышел пройтись по городу и убедиться в том, что мы ещё живы. Если что-нибудь пойдёт не так – лучше сразу взять всё в свои руки и умереть, полностью контролируя ситуацию.

В пивном дворике, как всегда, было полно народу – только теперь я мог встретить много новых лиц. Но все как один – убитые, будто только что вылезли из могилы. Мне не удалось завести мало-мальски осмысленного разговора хоть с одним из них. Ганс – моя последняя надежда, и того я впервые не застал на своём привычном рабочем месте. Вместо него какой-то другой бармен налил мне шнапса и удалился, надеясь, что я просто оставлю деньги на стойки и забуду о его существовании. Без всякого удовольствия, я выпил напиток, казавшийся мне уже не таким как раньше и вышел из зала – к не менее гнусному утру.

Жизнь солдата состоит из долгих часов скуки и кратких мгновений ужаса. И последнее – никогда не забывает напомнить о себе.

Я двигался будто с закрытыми глазами. Любой, кто привык к ясности в глазах, наверное, понимает, как легко с такой ходьбой споткнуться и упасть. Глядя на спокойные виды городка, я всё никак не мог понять: что с ним не так? Что со мной не так?! Вокруг было слишком тихо и спокойно, словно после окончания войны прошло двадцать лет. Я задавал себе кучу вопросов; и не получил бы на них ответов вовремя, если бы случайно не зашел во внутренний дворик ратуши. Там, обычно, проводились военные учения и раньше мне приходилось бывать там по нескольку раз в день. Но сегодня – кто смог бы ответить: почему я зашел именно туда? С другой стороны, трудно даже представить, что случилось бы, если бы я этого не сделал.

В шеренгу были выставлены солдаты – все в порванной вражеской униформе. На них смотрел Рудольф со своими головорезами, приготовив ружья к выстрелу. По-прежнему плохо осознавая, что творю, но понимая, что должен сделать, я встал между ними, заслонив своей грудью приговорённых на расстрел.

– Стойте! – закричал я, – кто эти люди? Почему мне не доложили о них?! И кто дал вам приказ расстреливать кого-либо без моего разрешения?

– Меньше бы ты лез не в своё дело, – пробурчал Рудольф, – ты здесь больше не командир. Солдаты выбрали меня, потому что я защищаю их интересы и не признаю больше никакого закона, кроме закона войны.

– Кто все эти люди? – упрямо продолжал я.

– Шпионы.

– Диверсанты! – донеслось у него из-за спины.

– Наша разведка взяли их под стражу около полуночи неподалёку от города. Они все – сэмы; и они уже услышали свой приговор, – взмахнул рукой Рудольф, – а теперь, прочь с дороги.

– Вы хоть знаете их имена? Почему мне никто не доложил о казне?! Ты нарушаешь закон, Рудольф.

– Ты слышишь, что тебе говорят – уходи. Или сам хочешь к ним присоединиться?!

Я пропустил его слова мимо ушей и повернулся к пленным: побитые и порванные – они выглядели совсем не как победители. Как глупо умирать после того, как выиграл войну.

– Кто-нибудь из вас говорит по-немецки?

– Так, ты собираешь отойти или мне позвать ещё одно стрелка?!

Один из стоящих ко мне лицом пленных поднял руку:

– Я, сэр.

– Рудольф, это не американцы. Сам не видишь, что ли – это англичане.

– О мой бог, да пристрелите его уже кто-нибудь. Какая разница, кто они. Они пришли, чтобы убить нас, понимаешь? Все, кто сейчас находится здесь – в смертельной опасности. Только я один забочусь о нас; только я могу всех спасти.

– Ты всех нас доведёшь до могилы. Солдаты, скажите, кто расстреливает своих врагов, когда мы сами живы лишь по их недосмотру?! Кто проявляет жестокость – сам заслужит её. Если вы убьёте их – англичане нам всем это припомнят, а ведь у них и без того больше причин ненавидеть нас, чем у сэмов. А теперь, скажите, доблестные немецкие рыцари: вы хотите расстрелять их и умереть самим на следующий день, или пощадить и прожить ещё не одно десятилетие – вы все вы ещё так молоды.

– Ещё одно слово – и тебе конец, – Рудольф наставил на меня пистолет, – одумайся.

– Вы должны жить, – продолжал я, обращаясь к ним, – и отстроить страну из руин. Новая Германия нуждается в вас. Только от вас зависит, в какой стране будут жить ваши потомки – в стране живых или мёртвых.

Все вокруг услышали выстрел. А я его почувствовал. Пуля пробила мне лёгкие и я чуть не свалился с ног, но устоял. Я сделал шаг вперёд – к шеренге немецких солдат, где стоял Рудольф. Каждый мой шаг отзывался эхом нового выстрела. Когда я подошел к нему вплотную, он направил дуло прямо мне в голову, но ему уже нечем было стрелять. Со всей силы, я залетел кулаком ему в висок так, что от этого удара он сразу упал на землю без сознания.

Все – и немецкие, и английские солдаты смотрели на меня в изумлении, как я до сих пор жив. Я сплюнул кровью и спросил:

– Так что, вы решили?

Все ружья в тот же миг упали на землю; и последние отличие между немцами и англичанами исчезло.

И в этот момент, я услышал ещё один выстрел. Я упал на грудь, так и не успев увидеть того, кто нанёс мне последний удар. С такими ранами я всё равно долго не протянул; и пришлось бы искать место, где можно было бы спокойно умереть и воскреснуть. А так, проблема решилась сама собой.