Введение к диалогам Платона

Аннотация к Введению Шлейермахера к диалогам Платона.

Общее введение.

Греческие издания произведений Платона обычно предваряются биографией Автора, взятой из известного собрания Диогена Лаэртского. Но лишь самая неразборчивая приверженность старому обычаю могла бы удостоить переводом столь сырой компилятивный труд, составленный без всякого критического подхода. И Теннеманн в жизнеописании Платона, предваряющем его систему платоновской философии, уже подверг тщательному анализу эту и другие старые биографии Платона, сопоставив их с тем немногим, что в разрозненном виде встречается в других источниках. Поскольку же с того времени не было опубликовано ни сколь-либо существенно более глубоких исследований, ни открыто новых фактов, которые давали бы обоснованную надежду на то, чтобы намного превзойти уже проделанную в этой области работу, лучше всего отослать тех читателей, которые желают получить по этому вопросу подробные сведения, к тому, что они там найдут. И необходимость в чем-либо еще тем меньше, что ни один достойный читатель Платона не может питать мысли о желании извлечь из многообразных [источников] свет на воззрения философа, который мог бы осветить его произведения, рассказанные и искаженные мелочи, или эпиграмматические ответы, даже если бы они были несомненной подлинности – особенно учитывая, что в случае такого Автора разумный читатель берется постигать воззрения из самих произведений. Что касается более важных обстоятельств его жизни, тех точных сведений, из которых могло бы развиться глубокое понимание многих деталей в его трудах, то они, по-видимому, навсегда останутся недоступными для современного исследования. Настолько, что любое предположение на этот счёт было бы чистой догадкой. Зачастую в его текстах мы можем с уверностью указать на намёки, скрывающие некие личные отношения, но не в силах разгадать, что именно они означают. Более того, даже относительно более известных обстоятельств его жизни, его замечательных путешествий, к примеру, так мало определенного можно установить с уверенностью, что нельзя извлечь из них никакой особой пользы для хронологии и расположения его произведений, и самое большее, что мы можем, – это кое-где строить догадки с некоторой степенью вероятности о том, в каком месте первые прерывают последовательность вторых. Поэтому подобные частные предположения будут выдвинуты с большей пользой непосредственно в тех местах, где они, возможно, прольют вокруг некоторый свет. Безусловно, более уместным было бы, при условии что это возможно в установленных пределах, привести нечто относящееся к научному состоянию эллинов во времена, когда Платон начал свой путь, к успехам языка в отношении выражения философских мыслей, к произведениям этого рода, существовавшим в то время, и вероятному масштабу их распространения. Ибо по этим вопросам есть не только многое, что нужно объяснить точнее, чем это было сделано до сих пор, и кое-что совершенно новое для исследования, но, возможно, еще предстоит задать вопросы, которые, хотя для специалиста в этих предметах они не могут быть безразличны, до настоящего времени, однако, оставались, можно сказать, вовсе не затронутыми. Но развивать в связи друг с другом все новое и неясное в таких исследованиях не подходило бы для этого места; и некоторые частности даже в этой области, будь то в виде иллюстрации или в виде подозрений, направленных на опровержение того, что предполагалось до сих пор, лучше всего оставить для тех конкретных мест, к которым они относятся. К тому же, то, что является общеизвестным и уместно изложено в трудах немецких писателей, освещающих историю философии того периода, необходимо ровно настолько, насколько это абсолютно важно для подготовки к чтению сочинений Платона, – чтобы не бродить впотьмах и, таким образом, не упустить с самого начала до конца верную точку зрения для их понимания и оценки. Ибо эти сочинения повсюду полны явных и скрытых отсылок почти ко всему, как к более раннему, так и к современному. Подобным же образом и всякий, кто не обладает достаточным знанием несовершенного состояния языка для философских целей, чтобы чувствовать, где и как Платон стеснён им и где он сам напряжённо расширяет его границы, неизбежно поймёт своего автора неправильно, причём в большинстве случаев – в самых важных местах. О самой Философии мы здесь намеренно избегаем давать какого-либо предварительного изложения, даже если бы это было очень легко сделать или возможно уложить в сколь угодно малое пространство, поскольку вся цель этого нового изложения его works состоит в том, чтобы сделать возможным для каждого получить, через непосредственное и более точное знакомство исключительно с ними, собственный взгляд на гений и учения философа, вполне возможно, новый или, во всяком случае, более совершенный. И ничто, конечно, не могло бы эффективнее воспрепятствовать достижению этой цели, чем попытка, уже в самом начале, внушить уму читателя какое бы то ни было предубеждение. Поэтому всякий, кто до сих пор еще не был знаком непосредственно с этими произведениями, пусть оставит все, чему научили его внешние рассказы относительно их содержания и следствий, выводимых из них, пока что пребывать на своих собственных основаниях, и постарается забыть это; но тот, кто на основании собственного знания их уже составил для себя мнение, скоро почувствует, насколько, благодаря классификации, в которой он здесь находит эти труды расположенными, даже его собственные взгляды претерпевают изменение или, по крайней мере, лучше сочетаются между собой и обретают большую полноту и единство, поскольку он научается познавать Платона строже как Философского Художника, чем, несомненно, было до сих пор. Ибо из всех философов, когда-либо живших, никто не имел столь веского права, как Платон, во многих отношениях, выдвинуть слишком общую жалобу на то, что его недоразумевают, или даже не понимают вовсе. Самые грубые из этих недоразумений были по большей части устранены благодаря современным усилиям, заслуживающим всей нашей благодарности; между тем, всякий, кто наблюдает, как поверхностно или с чувством неуверенности, которое они тщетно пытаются скрыть, даже лучшие толкователи высказываются о целях отдельных произведений Платона, или как слегка и свободно они трактуют о связи предмета с формой в деталях, как и в целом, найдет достаточно следов, чтобы показать ему, что авторы этих взглядов, как бы они ни были выдающи, еще в целом не исходили из совершенного понимания рассматриваемого предмета, и что оно еще не доведено до той точки, до которой мы могли бы сами довести его даже при тех недостаточных средствах, которыми мы обладаем. И таким образом то чувство удовлетворения кажется несколько преждевременным, которое утверждает, что мы теперь в состоянии понять Платона лучше, чем он понимал себя; и это может вызвать улыбку, когда видишь, как не-платонически тот, кто питает такое чувство, приступает к исследованию Платона, который придает столь высокую ценность сознанию неведения. Он обманывает себя по крайней мере наполовину – всем тем, я имею в виду, в философии Платона, что может быть понято лишь способностью должным образом оценивать пронизывающее присутствие цели в связи его трудов и, насколько возможно, угадывать ее, когда она не очевидна с первого взгляда. И в этом отношении, в особенности, попытка, подобная настоящей, является дополнением, не очень легко обходимым, к тому, что другие сделали другими путями, и должна, по мере своего успеха, способствовать продвижению верного понимания Платона. Это, несомненно, должно быть самоочевидным для каждого; ибо нельзя отрицать, что помимо обычных трудностей в области Философии, связанных с глубоким пониманием кого бы то ни было, кроме сочувствующего мыслителя, в отношении Платона существует особая и дополнительная причина в его полном отклонении от обычных форм философского общения.

Ибо из этих форм есть две в частности, самые избранные средства передачи основной массы того, что обычно носит название Философии. Первая – та, что называется систематической формой, потому что она делит все поле на несколько отдельных отсеков наук, и каждому из отдельных частей целого посвящает свое особое произведение или раздел, в котором оно регулярно выстраивается; согласно плану, с комнатами и этажами, так что всякий, чья память и пальцы не отказываются работать, может измерить и указать, если не без труда, то во всяком случае без ошибки, каждую отдельную деталь; откуда легко возникает мнение, что в системе есть нечто, и что исследователь проследил и понял ее. Ибо, однако слабы основы этих структур часто бывают, и их отсеки взяты наугад, они все же имеют привлекательный вид прочности и порядка, и считается легко понять не только детали сами по себе, но также в связи с другими частями здания; и сам Автор должен предоставлять ясное руководство к этому посредством ссылок, которые нельзя упустить из виду.

Вторая форма, ни менее редко используемая, ни менее предпочитаемая, – это фрагментарная, которая имеет дело только с отдельными исследованиями и которая, из несвязанных частей, относительно которых трудно быть уверенным, являются ли они подлинными членами или лишь массами, своевольно и неестественно отделенными от всего тела, тем не менее претендует делать Философию понятной. Хотя, итак, в этом случае поверхностность и невежество вполне естественны, потому что авторы даже не пришли к пониманию самих себя относительно центральной точки и основания, на котором они стоят, все же этот метод принимает видимость легкости и определенности по той причине, что она определяет и называет с самого начала предмет в виду и сразу же направляется прямо к нему. В этом смысле даже диалогическая обработка часто применялась; и многие писатели снискали репутацию удачных подражателей Платона, возможно, еще более сократическими и ясными, чем он, которые все же не могли сделать из платоновской формы искусства ничего, кроме свободной одежды для этого свободного метода обсуждения.

Следовательно, всякий, кто избалован использованием средств, которые эти методы, кажется, предоставляют, неизбежно найдет всё в Платоне странным, и либо лишенным значения, либо таинственным. Ибо хотя разделение Философии на различные отсеки науки было настолько далеко от того, чтобы быть неизвестным для него, что его можно считать скорее первым родоначальником его в определенной степени, всё же едва ли какое-либо из его трудов ограничены каким-либо одним из этих отсеков в частности. Но поскольку он считал их сущностное единство и их общий закон как имеющие большую важность и сделал это преимущественно предметом своей цели, различные проблемы вследствие этого повсюду многократно переплетены один с другим.

Но кто бы ни был, с другой стороны, склонен на этом основании низводить эти произведения до названия фрагментарных, всё же будет постоянно испытывать затруднения относительно подлинного предмета рассмотрения, которое редко вербально провозглашается, и он будет вынужден тайно признать, что Философ, кажется, не имел скромного намерения рассуждать лишь о частных предметах, но что он либо был полностью лишен этого, либо имел гораздо более всеобъемлющее.

Отсюда, итак, двойственные неверные мнения о Платоне и его трудах, которые высказывались почти с самых ранних времен. Одно – что тщетно искать в его трудах что-либо цельное, более того, даже самые первые принципы последовательного и пронизывающего философского склада мысли или учения; напротив, что всё в них колеблется и колеблется, и что едва ли что-либо вообще стоит в правильном отношении к остальному; более того, что часто одна часть противоречит другой, потому что он более диалектик, нежели логичный философ, более жаждет опровергать других, чем способен или заботится о создании обоснованной структуры собственного учения; и когда ему приходится иметь дело с правдоподобием своих собственных положений, он сначала подбирает свои элементы то отсюда, то оттуда, из других, возможно, оспариваемых учений, в зависимости от цели в каждом конкретном случае.

Подобное мнение есть не что иное, как завуалированное признание в полном отсутствии какого-либо понимания платоновских произведений, и особенно их формы, когда лишь основание воззрения ложно истолковывается, и вместо того чтобы искать его в судящем, его переносят на предмет суждения. Однако нет необходимости удостаивать эту уничижительную точку зрения пространного обсуждения, так как она сама по себе дает достаточное свидетельство против себя самой. Ибо, выдвигая обвинения в противоречивости и отсутствии связи, она, однако же, не доказывает, что верно поняла детали; иначе откуда взялись бы эти странные изыскания, из чьих уст Платон излагал собственное мнение по крайней мере по тому или иному вопросу; вопрос, который, предполагая, что его диалогическая форма – всего лишь несколько бесполезное и более запутывающее, нежели проясняющее, украшение совершенно обычного метода выражения мыслей, может быть задан только тем, кто не понимает Платона вовсе. Следовательно, эта точка зрения ни на чем не основана и ничего не объясняет, но оставляет всю проблему как она была прежде, и может, без дальнейших разбирательств, быть опровергнута фактами, если будет предпринята успешная попытка привести произведения Платона в такую связь, посредством которой каждая деталь с содержащимися в них учениями становится понятной. И потребность в такой попытке с этой точки зрения становится тем более насущной, что большинство тех, кто столь низкого мнения о сочинениях Платона, все же не могут устоять перед определенным чувством восхищения Философом. Поскольку же у нас нет иных осязаемых доказательств его величия и превосходства, кроме этих сочинений, эти два чувства – то есть упомянутое мнение и это восхищение – не согласуются друг с другом, и последнее едва ли может иметь иной объект, кроме красот языка и композиции, расточаемых на маловажные материи, или отдельных изящных пассажей, как их называют, или нравственных сентенций и принципов, указывающих на весьма второстепенные, если не весьма сомнительные достоинства, так что если бы эти люди желали беспрепятственно предаваться своему восхищению, они сами должны были бы пожелать найти в нём нечто большее, чем нашли до сих пор.

Поэтому другие, столь же мало обладая верным пониманием, но с большей доброй волей, отчасти побуждаемые отдельными высказываниями самого Платона, отчасти же широко распространённым преданием, сохранившимся с древних времён об эзотерическом и экзотерическом в его философии, приняли мнение, что в сочинениях Платона его собственная глубокая мудрость либо вовсе не содержится, либо содержится лишь в скрытых намёках, и притом очень трудных для обнаружения. Это представление, само по себе весьма смутное, приняло самые многообразные формы, и у сочинений Платона отнимали – иногда больше, иногда меньше – их содержания, а его подлинную мудрость, напротив, искали в тайных учениях, которые он почти совсем не доверил этим сочинениям; более того, предпринимались обширные изыскания, чтобы определить, какие сочинения Платона были экзотерическими, а какие эзотерическими, и таким образом обнаружить, где в наибольшей степени можно искать след его подлинной и тайной мудрости.

Откладывая поэтому истину, содержащуюся в этом положении, поскольку то, что является тайным и трудным для обнаружения, таково лишь с относительной точки зрения, и всегда может найтись нечто тёмное и трудное для понимания для того или иного лица; всё это представляет собой лишь сплетение недоразумений и смутных концепций, которые должны быть прежде всего распутаны и разоблачены.

Ибо эти концепции экзотерической и эзотерической философии требуют критического просеивания, поскольку они появляются в разное время с совершенно различными значениями. Так, у древнейших пифагорейцев это различие относилось столь непосредственно к сути дела, что эзотерическими обозначались темы, по которым они не высказывались за пределами своего самого тесного круга общения; и можно предположить, что их политическая система занимала место эзотерического в гораздо большей степени, чем их метафизические умопостроения, которые были столь же несовершенны, сколь и бесхитростны. Но в то время даже философия была связана с политическими воззрениями, и школы были соединены практическим братством, которого впоследствии у эллинов не существовало. В более поздние времена, напротив, эзотерическим называлось главным образом то, что не могло быть сообщено популярным методом обучения, к которому, после примеси софистов к сократическим философам, некоторые учителя снизошли, и различие поэтому относилось непосредственно к способу изложения; и лишь опосредованно, и по причине первого, – к предмету. Платон же стоит в промежуточный период между этими двумя; но в каком бы из двух смыслов ни пытались применить эти понятия к платоновским сочинениям и философии, дабы разделить их тем самым на две части, неизбежно возникнут колебания и сомнения. Ибо последнее значение едва ли могло быть принято теми, кто желал бы сделать такое его применение, поскольку они исходят из утверждения, что произведения в целом едва ли понятны, и, следовательно, должны допустить, что Платон мог с одинаковой лёгкостью доверить им как самое трудное и таинственное в своей мудрости, так и всё остальное. Что же касается первого значения, учений его философии, о которых он умышленно не высказывался вне внутреннего круга своих доверенных друзей либо вовсе, либо лишь в загадочных намёках, то необходимо либо последовательно доказывать и демонстрировать, что это было так, путём связного изложения таких учений и указаний на них, сколь бы незначительными они ни были, либо, по крайней мере, показать в меньшей степени, с помощью каких-либо исторических следов.

Следовательно, из всех защитников этого мнения наибольшей похвалы заслуживают так называемые новые платоники, поскольку они действительно пытались осуществить первое. Но другие стороны не смогли бы представить ничего в поддержку своего взгляда на предмет. Ибо, помимо теософских материй, и если только они не припишут Платону некие физические науки, которыми он не мог обладать и которые, более того, его собственные сочинения тут же опровергли бы, они окажутся в затруднении обнаружить что-либо во всей области философии, о чём в этих сочинениях не встретилось бы какого-либо мнения, либо прямо и определённо, либо, по крайней мере, в виде указания на принципы. И те действительно, кто сводит различие эзотерического лишь к войне против политеизма и вульгарной религии, на самом деле полностью упраздняют его и сводят его к акту политической осторожности, что было бы в высшей степени неудовлетворительно, поскольку принципы Платона по этим вопросам можно прочитать в его сочинениях вполне отчётливо, так что едва ли можно поверить, что его ученикам требовались дальнейшие наставления о них, обнародования которых он страшился, или к ребяческой уловке, которая позволяла себе провозглашать громким голосом при закрытых дверях то, что могло бы быть так же сказано и при открытых, но тише.

И столь же мало можно обнаружить подлинных исторических следов, подтверждающих мнение о различии между эзотерическим и экзотерическим у Платона. Ибо если оно относится лишь к предмету, и мы должны предположить, что тайное учение было содержалось в эзотерических сочинениях таким же образом, как и обычное – в экзотерических, то первым и самым необходимым пунктом должно тогда быть каким-либо образом сделать вероятным, что те сочинения были обнародованы иным способом, нежели эти, поскольку иначе всё начинание было бы бесполезным; но, похоже, никто серьёзно об этом не подумал. И, далее, как могло случиться, что Аристотель, который, несомненно, был озабочен истинным пониманием подлинной философии Платона и от которого, как от много лет бывшего близким учеником этого философа, едва ли что-либо могло легко остаться сокрытым, тем не менее, никогда не апеллирует к другим источникам и не основывает свои собственные сочинения на сокровенном понимании их? Напротив, он в каждом случае апеллирует самым непринуждённым и простым образом к произведениям, доступным и нам, и даже когда, как это иногда случается, цитируются другие утраченные сочинения или, возможно, устные лекции, эти цитаты никоим образом не содержат ничего неслыханного в имеющихся у нас сочинениях или совершенно отличного от них. Если поэтому эти либо не содержали вовсе истинных учений Платона, или содержали их лишь в соответствии с тайным толкованием, как мог Аристотель, особенно учитывая тот образ, в котором он атакует своего учителя, избежать самых суровых упрёков со стороны подлинных последователей этого Философа, если бы он, вопреки своему лучшему знанию, сражался тогда лишь с тенью?