Котенок, создавший бессмертие

В большой квартире академика Катнева сегодня вечером было шумно и многолюдно. Студенты медицинского университета, ощущая неизбежное расставание с прежним образом жизни и привычными друзьями, решили отметить окончание последнего семестра своего обучения. Тринадцатая группа лечебного факультета нынче решила «оторваться». Всего в группе было четырнадцать человек, однако в реальности их набралось восемнадцать. Приглашенными были «симпатии» некоторых студентов, и группа признала, что их можно пригласить.

Вообще, если говорить честно, такие вечеринки в тринадцатой группе стали некоей традицией еще с самого первого курса, когда Юлия Катнева сразу, в первый же день их знакомства, предложила встретиться у нее дома для более близкого общения. Никто тогда от предложения не отказался. Но поскольку знакомство студентов только начиналось, длилось то, давнее, мероприятие не слишком долго. Все-таки это были совершенно незнакомые (за редким исключением) молодые люди, которым требовалось время, чтобы хоть несколько сориентироваться в стиле и форме своего и чужого поведения.

Все люди — разные. И не столько по внешнему виду, по биометрическим параметрам, так сказать, но более всего по своей внутренней, чисто человеческой сущности. Для одного совершенно просто влиться в незнакомый коллектив, начать знакомиться в совершенно новой компании, завязывать общие разговоры, играя в них первую скрипку. Другой может быть несколько молчалив, но его слова настолько порой бывают взвешены и конкретны, что невольно вызывают уважение и порождают стремление вслушиваться в мысли, озвученные таким собеседником. Третьи более закрыты, погружены в себя, разговорить их нелегко, но, если уж удалось это сделать, то и они могут стать интересными собеседниками с собственным ви́дением окружающего мира. Есть и четвертые, расположенные где-то на грани, как модно стало говорить теперь, аутизма. С ними свои сложности, и тут уж ничего поделать нельзя, их не растормошить, их не заставишь слушать себя, они, в известной мере самозамкнуты, им вроде бы хватает вполне общения с самими собой.

Но если, волей-неволей, получается так, что в силу внешних причин предстоит провести шесть лет учебы в одной группе, в одном коллективе, то каждый стремится к тому, чтобы занять в этом коллективе определенное, желательно значимое место. Громкоголосые умеряют мощь своих голосов, молчаливые начинают более активно вклиниваться в разговор, погруженные в себя участвуют в общих беседах, даже полуаутисты могут чувствовать себя в «притертых» коллективах весьма комфортно.

Тринадцатая группа медицинского факультета не была исключением: имелись в ней и первые, и вторые, и третьи, и даже четвертые. Например, Андрей Переслегин был настолько застенчив, что его вгоняли в краску любое слово, любой вопрос, любое внимание к нему. Он хотел быть незаметным, чтобы его особо не трогали, но к этой группе студентов он очень быстро привык и чувствовал себя вполне уютно. Конечно, главным, вероятно, было то, что в этой же группе учился его друг с детских лет, с «досадных» еще времен, Семен Увадов, который мог при случае прикрыть товарища от излишнего внимания.

Сам Семен, высокий, черноволосый, атлетичный от природы парень был не слишком открыт, но в коллективы вливался легко, мог поддержать любой разговор, тема для него не имела, видно, большого значения. Фигурой и лицом, словно принадлежащим своей точеностью черт киношному герою, он сразу внушал к себе некое уважение, а тот, кто слышал его рассуждения, быстро понимал, что знания его поистине неисчерпаемы. Его ум был остер, порой язвителен, но в меру, а памятью он мог сравниться с компьютером. С самых первых дней учебы Увадов настолько увлекся генетикой, что, по мнению сотоварищей, ничего более и не хотел знать. Однако это было не совсем так: Семен находил время и для книжных новинок, театральных и кинопремьер, для музыкальных вечеров. А вот на пустопорожнюю трату времени он не соглашался ни при каких условиях. Единственным исключением стали вот эти традиционные групповые вечеринки.

Они не были шумными, громкими и разгульными. Просто собирались знакомые люди, умеренно выпивали и закусывали, а потом общались на неучебные темы. Главными заводилами таких неформальных, но весьма интересных бесед были Гена Трутов и Алина Патаева, еще на втором курсе, в силу схожести жизненных позиций, ставшие парой. И сегодня они начали разговор, но почему-то беседа пошла не по накатанному и известному руслу: о музыке, путешествиях, балете, театре, — нет, она перескочила на окончание учебы.

Сыграли ли здесь роль лишняя порция спиртного или неясные бродильные процессы в кишечнике, но началось обсуждение того, кто куда пойдет после окончания университета. Пятеро учились по целевым направлениям, их ожидали направившие на учебу лечебные заведения. Андрей Переслегин, учившийся отлично, оставался на два года для совершенствования образования по рентгенологии и визуальным методам диагностики. Трутову и Патаевой железно было обещано место в онкологическом диспансере. Все остальные находились в свободном поиске. Все, кроме Семена.

С Увадовым все было ясно, начиная с первого курса. Он просто влился в состав кафедры геномных исследований, даже не как студент, а полноценный научный сотрудник. Перечень научных статей, где он выступал настоящим соавтором, перешагнул два десятка. Семен оставался в аспирантуре, у него уже была тема диссертации: «Пусковые точки генома человека» — и он над этой диссертацией вплотную работал уже два года.

Неопределившиеся студенты вслух размышляли о том, где, возможно, будут работать, беседа текла относительно спокойно, как вдруг Гена Трутов с явно ощутимой злостью произнес:

— Лучше всего, конечно, устроились Семен и Андрейка. На теплое местечко.

Все междусобойные разговоры стихли, а Иван Водонов, староста группы, негромко сказал:

— Я считаю, что ребята вполне заслужили свои «нагретые» места. Они шесть лет вкалывали, как проклятые. А то ты этого не видел?

— Видел, — повысил голос Трутов, — но если бы Семен не заносил хвост Торину, навряд ли он сразу бы попал в аспирантуру. Ведь и ректорская дочка и внучка самого Торина с нами учились. Своя рубашка, известно, ближе к телу.

Вмешалась Юля Катнева:

— Не волнуйся, Гена, и внучка и дочка будут пристроены, никто им не даст пропасть. Мне кажется, ты просто завидуешь ребятам. Так они это действительно заслужили. И, между прочим, без всякого «занесения хвоста», а за счет того, что занимались тем, что было интересно. И занимались не в пример тебе, между прочим.

— Ничего я не завидую, — вскипел Трутов, — просто поражаюсь, как такие правильные мальчики выходят на прямую дорогу.

— Надо больше и лучше работать, Гена, тогда и тебе, быть может, улыбнется удача.

— Вы не поняли, — заявила Алина Патаева, — никому Гена не завидует, он имеет в виду то, что слишком легко ребята получили эти места. И если Андрей будет продолжать хотя бы диагностическую работу, то Семен идет в чистую науку, которая, возможно достигла своего предела. Мы ведь до сих пор не понимаем, что там происходит внутри генома, хотя бы, почему у всех разный срок старения, почему, при прочих равных условиях, люди заболевают разными болезнями. Вы прямо думаете, что Увадов создаст нечто новое в науке, где заправляют Торин и Родин.

Андрей Переслегин, густо покрасневший, честно говоря, не знал, что и сказать. Семен тоже молчал, надеясь, что Трутов, выговорившись, перейдет на другую тему, так порой бывало, но, видимо, сегодня нечто ухватило его за живое, и он решил высказаться.

С Геной Трутовым у Семена Увадова с самых первых дней знакомства сложились не вполне дружественные отношения. Нет, они не дрались и не скандалили, но даже шесть лет общения, волей-неволей, не растопили ни в малой степени холодную отстраненность при общении их друг с другом. Да и общаться они не изъявляли никакого желания. Так может быть, ну нету, как говориться, контакта.

Но слова Патаевой о Торине и Родине Семен не мог оставить без внимания и вовсе не потому, что они были его научными руководителями. Он восхищался этими учеными, не остановившимися в своих достижениях, делавшими открытия одно за другим. Они работали так, как не работали совсем молодые ещё их коллеги. Поэтому Семен высказался.

— Торин и Родин не «заправляют», а направляют все исследования по изучению генома человека. Нет в мире ученых, которых можно было бы сравнить с ними. Их открытия неизбежно приближают нас к пониманию тонких процессов биологии человека…

— И что толку, — упорно возражал Трутов, — знают они, или догадываются, что те или иные гены отвечают за то-сё, но вмешаться в главный геном на этой планете, в геном человека, они не могут. Значит, и изменить ничего не могут. Тупая наука и ты тоже впустую профукаешь свою жизнь, занимаясь такой наукой, не имеющей выхода в практику. Даже если ты и сделаешь открытия, все равно бессмысленно проведешь свою жизнь.

Повышение тона беседы и начинающие краснеть лица оппонентов не предвещали ничего хорошего. Иногда так бывает, что из ничтожного, мелкого слова начинает разгораться скандал или ссора, словно на пустом месте, как от брошенной невзначай зажженной спички может вспыхнуть сухая трава, или загорится старая листва в лесу, и пожар спали́т зерновое поле, а то и половину леса. Самым правильным будет задушить еще неяркое пламя в зародыше.

— Все! Стоп! — вмешалась резко Юля, — давайте расходиться, друзья, не то мы закончим вселенской ссорой.

Если говорить логически, Юля была в своем праве: это была ведь почти ее квартира, но этого было мало. А вот то, что в течение шести лет она выступала в роли третейского судьи, адвоката, арбитра среди всех своих знакомых, и все стороны были довольны этой ее ролью; что на протяжении этого времени никогда и ни с кем она не конфликтовала, всегда была ровна и спокойна — имело решающее значение. Ее мнение ценили, к нему прислушивались. Порой язвительный Трутов цитировал ее высказывания, не преминув при этом добавить: «Как говорила наша Юлия». Одним словом Юлю Катневу в группе уважали.

Что и не удивительно, её послушались: перепалка прекратилась, и шестнадцать человек последовательно, без суеты, покинули до этого весьма гостеприимную квартиру. Один Семен неловко как-то топтался в прихожей. Он не мог так сразу завернуться и уйти. Дело было в том, что в течение последнего года Семен и Юля пытались составить пару. И хотя встречи их были редкими для молодых людей (об этом, кстати, никто не догадывался), но вместе им было интересно и комфортно во всех отношениях. О планах после завершения учебы они пока не говорили, а времени оставалось все меньше и меньше.

Юля пристально смотрела на Семена, думая о чем-то своем.

Лицо у девушки покраснело, когда она обратилась к молодому человеку:

— Останешься?

— Понимаешь, какое дело. Я там опыт поставил, надо его проверить… — попытался сказать Семен, но Юля, всегда такая спокойная и выдержанная, достаточно резко его прервала. Видимо и на неё повлияла потушенная в самом начале ссора.

— Знаешь что, Сема, я пришла к выводу, что нам необходимо поговорить серьезно и определенно. У нас любовь или как?

— Любовь… — осторожно, словно сомневаясь, ответил юноша.

— Нет, Сема, это не любовь, это детско-юношеская игра в подобие любви. Мы понравились друг другу, только и всего. У нас нет общих интересов: я хочу просто жить, может быть, строить карьеру, а ты весь погружен в свою науку, от которой тебя за уши не оттянешь. Видишь ли, я не княгиня Волконская, чтобы ждать мужа-декабриста из ссылки, я хочу жить сейчас и сегодня, потому что у меня есть только эта единственная жизнь, и другой не будет, я хочу твоего внимания, я хочу, чтобы ты мной восхищался, чтобы ты ценил моё присутствие в твоей жизни, а этого нет и никогда-никогда не будет. — Розовое лицо Юли стало бледнеть, голос начал повышаться, как лавина, разбуженная маленьким камушком, случайным образом начавшим свое движение вниз, в долину, слова теперь получались металлизированные, звонкие, она заметно волновалась, но не остановилась. — Я думаю, что после этого разговора нам следует расстаться и забыть о том, что было между нами. Я понимаю твое стремление объять необъятное, но вовсе не вижу себя вечной подругой ученого человека. Я так не хочу. Поэтому, прощай, Сема!

Семен никак не ожидавший такой вспышки, ничего не сказал и молча исчез за дверью, таким образом ставя точку в отношениях с Юлей Катневой. Умом он понимал, что его поведение не вполне порядочно: пытаясь быть, как все, он завоевал девушку, не думая о том, что будет потом. Такое поведение, впрочем, весьма типично для молодых мужчин, не пытающихся в житейских вопросах заглядывать дальше сегодняшнего дня. Недостатки воспитания, вероятно. А вот о науке, которой он занимался, мысли были постоянными и на перспективу. И в этой перспективе Семен всегда видел себя одиноким. Выйдя на улицу, он устремился к университету. Неприятный осадок оставил выговор Юли, но юноша подумав: «Пусть будет так», — мысленно вернулся к поставленному опыту. Девушка была права — наука была для Семена Увадова основой его жизни.

Семен Увадов определился с темой будущей кандидатской диссертации на третьем курсе обучения. С этого же времени он последовательно и терпеливо занимался сбором всего материала, который касался уже открытых другими структур генома человека.

Академик Торин вполне одобрял такое рвение молодого студента и был (внутри самого себя) уверен, что Семен станет настоящим ученым. Хваткой, рвением, целеустремленностью молодой человек напомнил — нет, даже не так, — скорее, показался ему похожим на давно ушедшего друга юности. Поэтому академик всячески способствовал в поиске Семеном необходимых информационных материалов, уводил от привлекательных внешне, но совершенно тупиковых путей, по которым сам уже ходил в юности.

Казалось бы, двадцать первый век устремился к всеобщей оцифровке информации, ан нет, многое еще сохранялось на банальных бумажных носителях, которые просто необходимо было присовокупить к общей массе материалов.

Еще до момента выбора темы будущей научной работы Семен тщательно проштудировал монографии и статьи своего кумира — академика Торина, а также труды его друга, тоже академика, Николая Федоровича Родина, а поскольку памятью и внимательностью Увадов отличался выдающимися, то не мог не заметить некоторой странности в работах обоих ученых. В списке использованной литературы и у одного, и у другого на первом месте стояли работы Гравина Б.Н., вопреки правилу алфавитного оформления подобного рода списков. Причем работ самого Гравина Семен сначала не встречал. Он заинтересовался этой странностью, но задавать вопросы академикам не стал, а обратился к старому архивисту Минину, который прекрасно ориентировался во всех материалах, поступавших в его архив.

Петр Павлович (так звали Минина) почти моментально нашел ему все работы Бориса Николаевича Гравина, находившиеся в архиве, и Семен приступил к изучению этих «старых» статей с небывалым, необъяснимым энтузиазмом, словно чувствовал, что ждут его небывалые находки.

И он не ошибся в своем ожидании: работы Гравина по духу и по сути принадлежали не прошлому веку, а были актуальны для первой четверти двадцать первого. Во-первых, он был очень «понимающим» в тех вопросах, которыми занимался, чувствовалось, что он в генетике — как рыба в воде. Во-вторых, стиль его изложения был легок и доступен в той мере, в какой может быть доступна научная теория для тех, «кто понимает». В-третьих, Гравин открывал горизонты, выдвигал гипотезы, которые в последующем были развиты его преемниками. Семен почувствовал, что прикоснулся к трудам гения. Это было настолько ясно, что уже на следующее утро после изучения работ он появился перед Мининым и прямо спросил его, почему такие работы хранятся в архиве, когда их должны изучать все, кто сколько-нибудь прикасается к генетике и иммунологии.

— Видите ли, Семен, — ответил на это старый архивист, — вопросы такого рода решает ученый совет. Здесь, скорее всего, действует принцип вытеснения старого новым. Ведь идеи Гравина развили и наши академики, и многие другие. То, что разви́то другими, более молодыми последователями, естественным образом выходит на первый план, а то, из чего это разви́то, уходит в тень, оставаясь все-таки неприкосновенным. Так что, я думаю, что идеи Гравина не исчезли, они сохраняют свою актуальность, но уже в ином переложении. На моей памяти вы первый за двадцать лет, кто запросил реальные статьи самого Гравина. Кстати, существует его биография, написанная Ториным и Родиным, она есть и в нашей текущей библиотеке. Кто знал этого ученого, помнит его, а для остальных он просто далёк. А вообще, Семен, жизнь так устроена, что рано ушедшие быстро забываются. Есть такая расхожая формулировка, принадлежащая, правда, известному писателю: «В России надо жить долго».

— А можно прочитать его биографию? — спросил Увадов.

— Да, пожалуйста, — и Петр Павлович вынес тоненькую книжку в синем бумажном переплете.

Прямо скажем: прочитанная биография не удовлетворила молодого ученого. В ней не проглядывало реального, живого когда-то, человека: «родился.., учился.., поступил.., рано начал заниматься наукой.., первая научная статья…» Сухое изложение фактов. Гораздо больше о Гравине говорили его блестящие работы, которые как краеугольные камни были уложены в основания многих ветвей современной генетики. На этих «камнях» зиждились вполне стройные теории современной науки, развитые не только известными корифеями, но и множеством ученых, принимающих участие в генетических и иммунологических исследованиях. И, как и все теории, они складывались как бы из отдельных камешков, которые укладывались в стены величественного здания. Некоторые части их устаревали или просто не подходили к данной теории, эти « камешки» извлекались, а их место занимали другие, но основание всегда оставалось незыблемым. И именно это основание было заложено Борисом Гравиным.

Можно было, конечно, порасспросить о нем у Торина и Родина, но что-то смутное удерживало Семена от этого шага, и он отложил его на потом, на другое, более приемлемое время.

В общем, к концу обучения в университете диссертация Семена Увадова вчерне была готова. Он поступил, как и предполагали его друзья и неприятели, в аспирантуру к академику Торину и приступил к тщательной обработке своей первой крупной научной работы. Уже через год Федор Игнатович начал разговор с аспирантом о защите диссертации, однако Семен продолжил оттачивать формулировки и положения своей работы: все они ему казались недостаточно убедительными.

Однако еще через почти год править было нечего, работа, и по мнению соискателя, была готова. И в марте Семен Аркадьевич отправился во вторую научную столицу, чтобы обрести предполагаемую степень кандидата наук.

К сожалению, погода месяца не радовала горожан и гостей города. Было ветрено и сыро, холодно и дождливо-снежно. Сам вид города, затянутого, казалось, вечной пеленой тумана, навязывал ощущение пустоты и безнадеги. Настроение, пожалуй, было паршивое у каждого, кто вынужден был пройтись в эти дни по улицам.

Естественным образом, посетившая город погода оказывала влияние на членов ученого совета, собиравшихся в зале заседаний, но не чрезмерно: оказавшись в стенах храма науки, ученые мужи физически ощущали, как разворачиваются их плечи, голова гордо выпрямляется, голос приобретает уверенность, в походке появляются степенность и достоинство. Это был их дом, где они и чувствовали себя, как дома.

Немногие из членов совета были знакомы с рефератом диссертации, занятые собственными научными заботами, они готовы были именно сегодня внимательно заслушать материал.

Семен, волнуясь, вышел на кафедру и приступил к изложению своей работы. По мере его доклада ученые все пристальнее и пристальнее вглядывались в молодого человека, который сообщал им, умудренным своим опытом и немалыми знаниями, совершенно новые вещи о науке, в которой они «собаку съели». Научный руководитель Семена академик Торин в силу непреодолимых причин не смог принять участие в заседании этого ученого совета, но, совершенно естественным образом, законное место Торина занимал неизменный его заместитель, тоже академик, Родин Николай Федорович. Он, кстати, являлся научным консультантом работы Семена Увадова по «тонким» вопросам иммуногенетики человека и потому был вовсе не чужим в этой защите. Теперь, глядя на проявляющийся интерес к соискателю у ученой аудитории, Родин все более распрямлялся в кресле, а его лицо приобретало насмешливо-ироническое выражение, знаменующее неска́занную фразу: «Вот таков наш ученик!»

Надо сказать, что в самом начале своего обучения Семен попал, вполне осознанно, именно к академику Родину, которого сразу поразил необычный для выпускника школы интерес к генетическим аспектам человека. Но увидев, что парень более тяготеет к геномному картированию, Николай Федорович «пе́редал» его своему «вечному» другу академику Торину, но не бросил его, не забыл о нем. И когда вплотную речь зашла о диссертации Семена, Николай Федорович не смог остаться в стороне.

Если брать «гамбургский счет», то впереди в паре Торин-Родин был именно Федор Игнатович, не на голову, а чуть-чуть, но все-таки впереди. И не потому, что был «башковитей» Николая, а просто был более собран, уравновешен и нацелен. Родину же была присуща некоторая авантюрная жилка, заставлявшая его иногда отходить в сторону от явной дороги. Он мог пытаться идти в неясном, смутном направлении, не рассчитывая, что впереди всего лишь тупик. Потом Николаю приходилось возвращаться к основному пути, чтобы все начинать сначала. Торин же был так устроен, что четко просчитывал умозрительно возможные помехи и обманные направления. Его путь по основной дороге был короче, чем у его друга.

Но разница в головастости двух академиков была известна лишь им самим, со стороны же казалось, что они шли нога в ногу. И теперь они оба были выдающимися представителями той науки, которой ещё долго придется заниматься Семену Аркадьевичу.

Доклад закончился относительно быстро, даже как-то неожиданно быстро. Многие теперь пожалели о том, что не ознакомились с работой до заседания ученого совета, но поздно было «локти кусать». Необходимо было высказываться, умно излагать свою позицию и выносить решение.

Председатель совета предложил:

— Прошу высказать ваши соображения, господа.

Однако ошеломленные потоком совершенно неожидаемой информации ученые мужи как-то затормозили. Пауза затягивалась. Родин в глубине души ликовал: Семен поразил своим докладом «уважаемый ученый совет».

И внезапно со своего места поднялся профессор Водовозин и направился к кафедре. Поскольку такого за ним действующие члены совета не припоминали, все замерли. Председатель закрыл глаза.

Дело в том, что Водовозин был своеобразным человеком, скажем так, слишком принципиальным. В свое время, в ранней молодости, ему довелось работать вместе с Якушевским Ефремом Сергеевичем, который был учеником самого академика Вавилова, раздавленного репрессивной машиной государства. И в атмосфере того страха за себя и своих близких в то время, уже после ареста Вавилова, Якушевский открыто выступал в защиту опального академика. Его никто не тронул, хотя пришлось переехать в провинциальный город от греха подальше. Когда молодой Водовозин представлял себя на месте Якушевского, у него мороз пробегал по коже. Но это недолгое общение сделало будущего профессора прямым в суждениях и высказываниях, что чаще всего не нравится окружающим, когда эта прямота затрагивает их самих. Ни один соискатель не мог избавиться от ощущения, что Водовозин изучил его работу вдоль и поперек и определил в ней узловые, слабые по структуре моменты. Профессор не пропускал откровенных ляпов, незнания основ и высказывал свое мнение четко, доходчиво и последовательно, что приводило иных соискателей в предслезливое состояние. Профессор был самым старым членом нынешнего ученого совета, но не в этом была его заслуга. Он просто был великим умницей, его знания были обширны и разнообразны. Он никогда не придирался понапрасну, все, что он говорил, было основано на реальности, на объективных данных. Но любить его за прямоту и порой резкость никто не любил.