Звезда бессмертия

Вспомнив о неожиданном торможении “Юлии” во время преследования двух катеров, Аксенов вместе с Олегом тщательно проверили криптограмму автоматической записи команд и их исполнения системой управления корабля. Все сходилось: в шестнадцать часов пятьдесят девять минут тридцать секунд – за полторы минуты до взрыва – тримаран, предупреждая столкновение с чем-то или, скорее, с кем-то под водой, застопорил ход и резко изменил курс влево точно против того места, где обнаружили казан. До берега по прямой здесь было всего около двухсот метров.

Стало ясно – враг ушел. Почти сутки назад. Искать, преследовать его было делом не их компетенции. У них была своя, очень ответственная задача, и они поплыли дальше в сопровождении теперь уже шести кораблей эскорта. Катер подполковника Гарькавого взрывом выбросило на берег. Он требовал основательного ремонта.

Когда нашли обгорелый остаток кисти левой руки подполковника и эксперты осторожно стали снимать с нее стальной браслетик с часами, Олег отвернулся и даже отошел на несколько шагов в сторону, стараясь скрыть от окружающих внутреннюю боль и охватившую его дрожь. Кто-то из офицеров протянул ему тогда начатую пачку сигарет “Прима”.

– Покурите, Олег Викторович, помогает…

С тех пор он нет-нет да и выкурит сигарету. И всегда при этом видится ему просиявшее лицо Семена Тарасовича, слышатся тихо произнесенные им слова:

“Спасибо за доверие, товарищ генерал”.

Состав отряда сопровождения остался прежним. Возглавил его капитан первого ранга Николай Степанович Головченко-человек опытный, хорошо знающий свое дело и вместе с тем очень общительный, большой знаток искусства и страстный любитель музыки.

Один из динамиков дальней связи по рекомендации Василия Ерофеевича Балашова установили в рубке управления. Связь с Центром не отключалась теперь ни на секунду в любое время суток, И еще – исчезла, перестала существовать “Юлия”. Подняв паруса, утром четвертого августа из безымянного залива на широкий простор Днепра вышел тримаран “Семен Гарькавый”.

В Херсоне их ждал новый, как его назвал Аксенов, “острый” парус, заказанный четыре дня назад. Его детали подвезли на электротележке буквально через несколько минут, как только они пришвартовались возле выдвинутой на несколько метров в воду части гранитного парапета набережной, за которым на высоком постаменте гордо расправлял паруса бронзовый фрегат “Слава Екатерины”-памятник первому русскому кораблю, построенному на Черном море почти два с половиной века назад.

Целый день все трое напряженно работали. К семи часам вечера, когда наконец был закончен монтаж нового паруса и его включили в единую систему блока “ЭВМ-ПРАКТИКА”, на центральной набережной, как раз против их стоянки, собралась довольно большая толпа. Но ни один человек, кроме вездесущих мальчишек, не обращал внимания на стоящие у парапета беспарусный тримаран и несколько катеров – кого здесь этим удивишь. Все нетерпеливо смотрели вправо – на широкий разлив Днепра. С каждой минутой людей становилось все больше.

– Видимо, кого-то ждут, – сказал Аксенов, в который уже раз посмотрев в иллюминатор. -Корабль, наверное, какой-нибудь.

Они втроем только что поужинали в кубрике и теперь с явным удовольствием ели сочный холодный арбуз, купленный Таней еще утром и пролежавший до этого времени в холодильнике.

– Конечно, встречают какое-то судно, – согласился с Андреем Ивановичем Олег. – Наверное, с дальнего плавания. Тут ведь большой морской порт, ремонтные доки. Вы не отвлекайтесь понапрасну, увидим, когда подойдет, а то арбуз провороните… Вот спасибо Тане за эту вкуснятину. Прелесть просто! Давно не ел и не видел такого великана. Впрочем, чему удивляться, потянулся он за очередным куском, -Херсон на Украине ко всему прочему – отдельная арбузная республика. Не мешало бы захватить с собой десяточек таких красавцев.

Толпа на набережной заволновалась. Как бы подтверждая их предположение, на берегу послышались возгласы:

– Идет!

– Где? Где же? Я ничего не вижу!

– Да вот же, правее! Видите белое, вроде большой чайки у самой воды.

– Да, да, спасибо, теперь вижу! Ну конечно ето он! Команда “Семена Гарькавого” быстро поднялась на палубу.

Взглянув на речной простор, за которым угадывалось море, увидев распростертые уже высоко над поверхностью воды белые паруса довольно большого корабля, Андрей Иванович почему-то сразу заволновался, занервничал, выдавая это редкое свое состояние сбивчивой скороговоркой, при которой мысли его значительно обгоняли слова, а сами слова наскакивали одно на другое, и тогда из слов его понять что-нибудь было совершенно невозможно.

– Это же… Ну конечно! Я ведь знал… Как только не понял сразу! Здесь же постоянная стоянка. У “Славы Екатерины”… Это ведь “Друг”, – теребил он рукав рубашки Олега. – Знаменитый наш “Друг”!

Аксенов посмотрел на Олега и понял, что тот ничего не разобрал. Он нахмурился, сузил глаза, напрягся всем телом, а потом, как-то сразу расслабившись, улыбнулся и спокойно сказал:

– Это, Олег Викторович, знаменитый учебный парусный барк “Друг”, принадлежащий Херсонскому мореходному училищу, на котором много лет назад я проходил курсантом практику, а потом несколько лет служил.

Двухмачтовый барк тем временем все четче вырисовывался на фоне совсем еще светлого неба. Он походил на диковинную многокрылую птицу, плавно льнущую правым боком к волне. Крохотные фигурки матросов едва различались в белом оперении парусов.

– Вы знаете, – повернулся Андрей Иванович к Олегу и Тане, – когда-то очень давно, вас обоих тогда, пожалуй, еще и не было на свете, капитаном на “Друге” был Владимир Васильев. Замечательный человечище!

И какой моряк! В любой порт мира он всегда входил под парусами, без лоцмана и буксира. Это было у него вопросом чести. Так вот, Владимир Васильев оставил после себя изречение, которое стало крылатым среди моряков.

Аксенов на короткое время задумался, неотрывно глядя на приближающийся барк, потом опустил веки и тихо произнес:

– Если управление судном с механическим двигателем есть профессия, то управление парусным кораблем есть искусство.

Один из двух молодых офицеров, стоявших на корме соседнего с тримараном катера сопровождения, повернулся к Аксенову и, нарушив наступившую вдруг тишину, неожиданно спросил:

– Скажите откровенно, Андрей Иванович, для чего он сегодня нужен, парусный флот? И в чем, собственно, отличие жизни под парусами от жизни на море под парами или, скажем, под звуки мощных современных турбин?

Аксенов ответил не сразу. Он помолчал минуту, собираясь с мыслями, стараясь найти определение поточнее.

– Отличие, говорите вы? Как вам объяснить попроще?… Вот, представьте, начинается шторм. На современном теплоходе или военном корабле все свободные от вахты укрываются в помещениях. На них начинает работать судовая система жизнеобеспечения. А на паруснике в шторм одна команда: “Все наверх!”

– И, конечно, чтобы выполнить эту команду…

– Ее, молодой человек, прежде всего нужно уметь выполнить, – перебил Аксенов. – Представьте себя на мачте, на высоте современного двадцатиэтажного дома. Причем мачта эта раскачивается так, что реи едва не касаются воды… Вы, надеюсь, понимаете, что есть элементарный человеческий страх, который хоть и называют в последнее время более приемлемым набором слов, то бишь – “инстинктом самосохранения”, но который, тем не менее, в определенных ситуациях все-таки нужно преодолеть. Не мешает еще и уметь кое-что… На “Друге”, к примеру, да, да, на этом самом, что сейчас приближается, это самое “кое-что”, – сделал он ударение на последних словах, – почти две тысячи квадратных метров парусов, которые нужно перевести в требуемое положение – поставить, убрать или развернуть под другим углом буквально в считанные минуты. И здесь от умения, ловкости, бесстрашия одного моряка часто зависит жизнь всего экипажа.

Андрей Иванович вдруг замолк, устало провел ладонью по глазам, пригладил серебрящиеся, коротко подстриженные волосы.

– Но зачем же в наше время этот ничем не оправданный риск? – пожав плечами, не унимался молодой моряк. – Да и экономически такие корабли вряд ли рентабельны…

– Ну, это вы уж совсем напрасно так спешите с выводами, – усмехнулся Аксенов. – Я на ваше последнее замечание отвечу несколько позже. Что же касается риска, то, по-моему, именно он, этот самый риск, и двигает вперед наши познания о матушке-земле и вообще о вселенной. А паруснику в этом смысле сама природа уготовила необычную судьбу. Он поставлен на стыке двух стихий – ветра и моря. Именно их столкновение и есть главное для его жизни. Адмирал Нахимов в свое время говаривал, что самовар-с, – это он так называл появившиеся в то время пароходы, – самовар-с – весьма полезное изобретение человеческого гения. Но не приложу ума, – подчеркивал великий флотоводец, – как воспитывать на них находчивость и смелость моряков… Моряк парусного флота, молодой человек – это моряк вдвойне.

– Я понимаю, – улыбнулся офицер. – Вы до мозга костей романтик, безнадежно влюбленный в свои паруса, и вас тут не переубедишь. Но давайте отбросим на минуту личное – влюбленность, эксцентричность, романтизм, индивидуальные наклонности, пусть даже самые утонченные. Давайте позовем на помощь логику и, учтя фактор технического и научного прогресса, беспристрастно и не кривя душой ответим все же на заданный раньше вопрос – нужно ли в наши дни быть “моряком вдвойне”, нужно ли учиться риску, готовить себя к несуществующим теперь на флоте трудностям?

– Не думаю, что романтизм – порок, который следует немедленно искоренять, – пристально вглядываясь в надвигающуюся громаду “Друга”, спокойно ответил Аксенов. – Это во-первых. Что же касается трудностей службы на флоте, то они есть и теперь и будут, несомненно, еще очень долго. И создаем их не мы. Не помогает избавиться от них даже самая современная предупреждающая, -сделал он ударение на слове, служба погоды. Уклониться от неожиданного шторма, урагана, тайфуна, обойти их стороной пока порой бывает невозможно. А раз так – моряк должен постоянно быть в своей высшей физической и нравственной форме. Как хирург, как проходчик в особо опасном забое, как летчик-испытатель, как космонавт. От его знаний и умения, от навыков и сноровки зависит безопасность грузов, пассажиров, всего корабля. Вот почему он должен обладать недюжинными мужеством и отвагой, физической силой и ловкостью, помноженными на знания, опыт и железную волю, то есть быть моряком вдвойне.

Я, можно сказать, моряк от рождения. Помню, как двенадцатилетнего меня отливом унесло на шлюпке без весел в открытое море. Отец, бывалый моряк, и тот встревожился не на шутку. Старший брат побежал к соседу за ключами от катера. А отец мечется по берегу, кричит: “Держись, сынок!” Я в ответ ему: “Держусь!” А земля все дальше и дальше от меня, почти совсем уже не видно из лодки. И за что держаться – не знаю… Бывает, даже очень опытные мореходы перед грозной стихией моря теряются. А парусный флот как бы закладывает в человека запас прочности.

Нет, как ни хороши, как ни надежны современные корабли, а парус не сказал еще своего последнего слова, – многозначительно подмигнул Аксенов Олегу и Тане. – На мой взгляд, он вообще у нас на планете бессмертен И первозданный белый цвет его, если хотите, символ нравственной чистоты.

Да, тут, конечно, не обойти вопроса об экономической целесообразности применения парусников. Я бы мог кое-что сказать и об этом, но тут, скорее, по твоей части, Олег Викторович.

– Что же, постараюсь дополнить вас, Андрей Иванович, хоть и не уверен, что смогу сделать это с вашей прямо-таки заражающей убежденностью. Впрочем, деловые качества парусных кораблей говорят сами за себя, – живо откликнулся Олег. – Не случайно же не так давно Гамбургский университет, к примеру, разработал проект парусного судна грузоподъемностью двадцать пять тысяч тонн. И сразу им очень заинтересовались американские бизнесмены от моря. Аналогичной работой и не без успеха занимается международная океанографическая организация в Майами. Они выпустили на просторы морей несколько моделей так называемых “Дайна-шип” – крупных парусников водоизмещением двадцать-тридцать тысяч тонн и весьма успешно их эксплуатируют, получая довольно высокие дивиденды. А Вильгельм Пролс из Любека – автор шестимачтового грузового барка с парусами общей площадью около десяти тысяч квадратных метров – в пять раз больше, чем на нашем “Друге”. Представляете, какая громадина! И хотя на фоне нынешних дизельных и турбовинтовых гигантов даже эти корабли выглядят чуть ли не игрушечными, следует помнить их главную сущность: в движение парусники приводит не рождаемая специально, а чисто природная энергия – обыкновенный ветер. Что же касается скорости передвижения – так есть множество и не очень срочных грузов. Ко всему не следует забывать и о таком важном аспекте, как чистота окружающей нас среды – воздуха, побережья и самого моря. Так что не будем спешить с прогнозами.

– Ну как? – с усмешкой повернулся Аксенов к молодому офицеру. – Убеждает вас в чем-то эта маленькая лекция?

– Да я ничего… – несколько смущенно проговорил тот.

На “Друге” тем временем убрали паруса, но он еще продолжал двигаться против течения реки, плавно, с каким-то неповторимым изяществом останавливаясь точно на отведенном ему много лет назад месте.

– Отдать концы! Якоря опустить! – раздалась, усиленная мощными динамиками, команда.

Стоявший плечо к плечу с Аксеновым Олег почувствовал, как вздрогнул вдруг Андрей Иванович, резко подался вперед на этот голос.

– Винденко? Саша Винденко?! Ну конечно же, он!

– Кто? – не понял Олег.

– Александр Павлович Винденко, капитан “Друга”, – ответил Андрей Иванович и, глубоко вздохнув, добавил: – Старый мой приятель. Мы с ним еще в семьдесят…

Он замолчал, моргая глазами, пристально глядя, как по парадному трапу прямо в горячие объятия родных и близких один за другим сходят на берег моряки.

Садилось солнце, заливая золотом спокойную гладь воды. Метались суматошные чайки, крича о чем-то своем. Редела постепенно на набережной нарядная толпа.

– Он что, и тогда был капитаном? В семидесятых? А вы? Кем вы служили на “Друге”, Андрей Иванович? – спрашивала Татьяна и, не получив ответа, задала еще один вопрос: – Должно быть, он уже очень старый?

Аксенов удивленно посмотрел на нее.

– Винденко? Старый? Что ты, девочка! Да он всего на каких-то тринадцать лет старше меня! Значит, теперь ему… шестьдесят.

Андрей Иванович удивленно присвистнул, задумчиво посмотрел на Таню, потом на Олега.

– Поди ж ты, шестьдесят… И как они быстро мелькают, эти годы. Выходит, Сашко уже сорок лет на флоте, да еще с гаком. И почти тридцать из них-капитаном на “Друге”. Вот золотое времечко-то как бежит!

– А вы, Андрей Иванович, долго вместе с ним плавали? – допытывалась Таня.

– Порядком, – уклонился от прямого ответа Аксенов.

– Почему же ушли? – в свою очередь спросил Олег.

– Так получилось… – отвел он глаза в сторону. – По здоровью списали.

Олег хотел еще что-то спросить, но динамики рации подали сигнал вызова. Он торопливо спустился в кубрик. За ним – Аксенов и Таня. Видеофон не светился. Чей-то незнакомый голос настойчиво, видимо, уже не первый раз, спрашивал:

– На “Гарькавом”, как слышите нас?

– Слышу хорошо, – откликнулся Олег. – Кто на связи?

– Есть! – радостно воскликнул кто-то. – Есть “Семен Гарькавый”, товарищ капитан!

И уже другой голос, спокойный, уверенный, прозвучал в тесноватом кубрике трймарана:

– Говорит капитан учебного парусного барка “Друг” Александр Винденко. Вашу волну получили из Центра. Хотелось бы познакомиться поближе и…

Голос в динамиках на мгновение смолк, а потом с какой-то реально ощутимой теплотой капитан спросил:

– Андрюша Аксенов на борту?

– Да, Александр Павлович, я здесь, – ответил вместо Олега Аксенов. – Очень рад слышать тебя…

Через пять минут все трое входили в капитанский салон “Друга”. В нем было явно тесновато от многочисленных призов, завоеванных на международных соревнованиях, и памятных сувениров, напоминающих о дружеских встречах в различных портах мира. Массивные серебряные с позолотой кубки, чеканные блюда, чаши, изумительной работы хрустальные и фарфоровые вазы, филигранные модели различных парусников и других кораблей, уникальный барометр, золотые и серебряные медали, почетные дипломы и грамоты, пестрый шелк сотен вымпелов, большой красноватый камень с мыса Горн – самого коварного места для мореплавателей – и, пожалуй, один из самых почетных трофеев, завоеванных в международных регатах.

– Не удивляйтесь, что их так много, – отпустив наконец из крепких объятий Аксенова, сказал капитан. Ведь это почти за два десятка лет. Впервые “Друг” участвовал в международных соревнованиях в 1974 году. Тогда мы и одержали первую победу. Правда, дистанция была сравнительно небольшой. А вот регата “Парус-76” вас, пожалуй, должна больше заинтересовать. Правда, Андрюша? – снова потянулся он к Аксенову.

– Да, – кивнул тот головой, – девять тысяч миль через Атлантику – не шуточки… Но я – то уже не участвовал в этом марафоне.

– Но если бы не ты… Понимаете, – повернулся Александр Павлович к Олегу и Тане, – еще до старта той регаты, на подходе к Плимуту у нас неожиданно сломался бом-брам-рей на грот-мачте. На борту, конечно, был запасной рей, но по всем канонам поменять его можно только в заводских условиях. А до старта оставалось всего каких-то три дня…

Аксенов делал капитану какие-то знаки.

– Ты уж погоди, беглец, дай выведу тебя на чистую воду, – усмехнулся Александр Павлович. – Так вот, решили мы провести временный ремонт, как говорится, просто в дороге, на ходу, не сбавляя скорости. А море, надо сказать, волновалось тогда довольно прилично под крепким, хоть и ровным, ветром.

Александр Павлович подошел к отделанному перламутром столику, на котором под прозрачным колпаком из плексигласа стояла серебряная модель “Друга”. Сняв колпак, подозвал к себе Олега и Таню.

– Вот сюда, – показал он на самую верхушку грот-мачты, – на сорокапятиметровую высоту, поднялись в тот памятный день четверо. Мой второй помощник Андрей Аксенов, боцман Сергей Зайчиков и матросы курсанты-выпускники Борис Стеблич и Виталий Попов. Эти двое уже давно капитаны океанских лайнеров… Да, так вот. Почти четыре часа работала тогда отважная четверка там, на самом верху, постоянно страхуя друг друга. Повреждение исправили. Но когда начали спускаться по грот-брам-стеньге, неожиданная крутая волна высоко подняла нос корабля, резко накренив мачты. Оба молодых матроса сорвались и один за другим полетели вниз. Трагедия казалась неотвратимой. Они могли разбиться не только о палубу, но и о воду. Однако Аксенов не растерялся. Он успел подставить падающим курсантам свое тело… По брам-стеньге Андрей Иванович спускался вторым вслед за боцманом и сумел задержать их падение. Потом он даже самостоятельно спустился на палубу, проявив исключительную выдержку, собрав в кулак всю волю, чтобы не напугать уже достаточно сильно и без того психологически травмированных матросов. Уже на палубе выяснилось: у Аксенова двойной перелом бедра. А потом, при детальном обследовании в плимутском госпитале, был установлен еще более суровый диагноз: трещина позвоночника, тяжелая контузия головы. Из Плимута самолетом отправили мы его домой. Знаю, семь месяцев лежал он в больнице. А когда мы вернулись, его и след простыл.

Капитан, подняв брови, смотрел на Аксенова. Спросил:

– Куда ты тогда исчез, Андрей?

– После болезни врачи на флот вернуться не дали. Поехал строить Байкало-Амурскую магистраль. Восемь лет там трудился. Окреп. А теперь вот ребят тренирую. Почти в норму вошел. Может быть, еще и флоту послужу…

– Флоту, Андрюша, ты уже служишь. А вот я, считай, свое отплавал, – со скрытой грустью в голосе сказал Винденко. – Крутану еще разок с новым пополнением вокруг шарика и – на покой. В наставники… береговые. За кормой-то, пожалуй, уже с добрый миллион миль набралось. Пора и другим дать возможность себя в полную силу на мостике показать…

Он говорил спокойно, неторопливо. Но голос все-таки выдавал его внутреннее волнение. Олегу слышалась в нем неодолимая печаль. И еще – гордость. Большая гордость за прожитые годы. Да и как ему было не гордиться! Пятнадцать тысяч курсантов разных мореходных училищ страны за время его капитанства прошли практику на “Друге”. Прошли его, винденковскую, выучку азбуки морского мужества, моральной чистоты, законов морского товарищества. Здесь обрели они свои крылья… Позади суровые баталии во время крупнейших соревнований, десятки больших и малых побед в единоборстве с морской стихией, сотни интересных встреч почти во всех портах мира.

И еще подумалось Олегу о том, что тесноватый парусник, на котором не так уж много комфорта и не всегда хватает пресной воды даже для питья, вот уже сорок лет, по сути, даже не второй, а самый что ни есть первый родной дом капитана Винденко, его судьба, его жизнь…

– А в большой фестивальной регате на этот раз “Друг” будет участвовать? – спросила капитана Таня.

– Нет. В ней должны быть представлены спортсмены от делегаций ста двадцати двух государств-участников, а большие парусники сейчас есть только в тридцати странах. Так что предпочтение будет отдано более легким яхтам. Таким, как ваш “Семен Гарькавый”.

– Очень просим осмотреть его, Александр Павлович, – пригласил капитана Олег.

Винденко охотно согласился.

– Наслышан о нем немало. Но лучше, как говорится, раз увидеть, чем сто раз услышать.

…Гостя на тримаране интересовало все, каждая мелочь. Есть ли, к примеру, опреснитель морской воды. Что находится в холодильных камерах и каков их общий объем. Тяговая мощность водородных реакторов. Запас грузоподъемности. Есть ли на борту хотя бы маленький бластер.

– В океане без оружия нельзя. Иной раз такая касаточка из глубин выскочит – только держись! А иллюминацию надо убрать. И с корпуса, и с парусов. Свет, словно магнит, притягивает разных морских жителей. Встреча же с какой-нибудь рыбой-пилой, скатом или гигантским кальмаром не всегда желательна.

Он надолго застыл у пульта управления. Внимательно всматривался в приборы и табло, читал надписи у тумблеров и кнопок. Потом поднял глаза на Олега.

– Можно?

Получив утвердительный ответ, включил головной реактор.

– Теперь курс, так? А потом?

– Движители. И скорость. В пределах возможного.

– А какой же максимально допустимый предел? – вопросительно взглянул на Олега.

– Под парусами шли до четырнадцати узлов по реке с напряженным потоком движения судов. Думаю, на открытой воде дотянем до двадцати. На одних же двигателях достигли скорости шестьдесят узлов. На-г деемся, что при одновременном использовании скорости ветра и моторов при оптимальной ситуации выжмем около ста миль в час. Расчеты подтверждают такую возможность.

Несколько секунд Александр Павлович молчал, как бы взвешивая и осмысливая услышанное. Потом спросил:

– Что вы подразумеваете под оптимальностью?

– Попутный или хотя бы боковой ветер. Тогда парусные и механические движители дадут сообща максимальную скорость.

– До ста миль?

Александр Павлович с сомнением покачал головой. По лицу его скользнула едва заметная улыбка.

– Погоди, не ухмыляйся, – вмешался Аксенов. – У нас свои резоны.

– Даже стальные мачты не выдержат такой нагрузки, – спокойно возразил капитан. – А паруса будут просто гасить скорость, достигнутую с помощью механических движителей. Если до этого вы просто не перевернетесь.

Сказал – словно приговор вынес. Точный. Неотвратимый.

– Наши мачты выдержат, – упрямо возразил Аксенов. – Математически доказано. А она, математика, как известно, штука точная. Никогда не обманывает. Это тебе, Саша, не служба прогнозов погоды.

И столько гордой уверенности, непреклонной убежденности было в голосе Андрея Ивановича, что Винденко невольно улыбнулся еще шире, Трудно было определить, что вызвало эту улыбку – сам Аксенов с его взъерошенным видом или предполагаемая возможность пройти на тримаране, пусть даже в самых идеальных условиях, с такой головокружительной, неправдоподобной, нереальной скоростью.

Аксенов же, наоборот, стал еще более серьезным. Правый глаз его часто заморгал.

– Чего зубы-то скалишь? Ты послушай сперва, разберись, а потом уже выноси свой приговор и смейся, сколько душе твоей неверящей будет угодно!

И рассказал коротко об идее “острого” паруса.

– Это что-то вроде большого ветрового стекла на мотоцикле. Только е математически рассчитанной обтекаемостью, – добавил в конце.

Глаза Винденко загорелись.

– Пробовали?

– Нет, завтра с выходом в море собираемся.

– А сегодня нельзя?

Александр Павлович весь напрягся, ожидая ответа.

– До устья двадцать пять километров. Дует устойчивый северный галфвинд [23]. Еще довольно светло, – торопливо говорил он, словно на счетах откладывал.