- -
- 100%
- +
Начальник политотдела понял, что оправдываться бесполезно. Стрихнин уже мысленно покинул дивизию, а потому хотел остаться чистеньким.
– Виноват, – промямлил начальник политотдела.
– Вот кого надо разбирать на партийной комиссии, – сурово сказал генерал-лейтенант, указывая на политработника. – Подполковник Световитов – лучший командир полка в дивизии. И не его вина, что разгильдяи, по существу, даже преступники, всего три недели назад переведённые в его полк, совершили такое. Их надо было судить ещё после первого, хорошо известного вам случая издевательства над молодыми солдатами. Таков вывод комиссии. Пригласите в кабинет Световитова. Он ждёт в приёмной.
Стрихнин передал распоряжение по телефону и, прежде чем Световитов вошёл в кабинет, успел сказать с нарочитой убеждённостью:
– Совершенно с вами согласен. Я это определил сразу, а потому был иногда особенно строг к нему, чтоб не расхолаживался в наших пенатах. У него в развёрнутом полку в Германии, небось, личного состава побольше, чем во всей дивизии.
– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите обратиться к командиру дивизии? – чётко проговорил подполковник Световитов и, получив разрешение, доложил: – По вашему приказанию прибыл!
– Ну что ж, Андрей Фёдорович, – сказал Стрихнин. – Комиссия высоко оценила ваши способности и потенциальные возможности. Вам действительно тесны рамки полка сокращённого состава, а потому, покидая дивизию, я сдаю командование вам.
Стрихнину теперь очень хотелось выдать это решение за своё, но он не мог исключить того, что там, наверху, возложить командование дивизией на Световитова решили не без консультаций с генерал-лейтенантом, возглавлявшим комиссию. Он не ведал только одного – решение принято назначить Световитова комдивом или поручить лишь временное исполнение должности до назначения нового командира.
Световитов не сразу поверил в то, что сказал Стрихнин. Он несколько оторопело огляделся. Генерал-лейтенант тепло улыбнулся ему, улыбался и Посохов. А вот начальник политотдела, продолжая теребить какой-то листок бумаги, смотрел в одну точку перед собой, не решаясь поднять глаз на нового, пусть даже временного комдива. Впрочем, планов высокого начальства в кабинете никто не знал, кроме генерал-лейтенанта, который первым подошёл к подполковнику и поздравил его так, как поздравляют с новым назначением…
– Теперь собирайтесь в Москву… Необходимо пройти ряд собеседований, в том числе и в Центральном комитете партии – сказал он.
– Есть собираться в Москву!
Генерал-полковник Григорий Александрович Рославлев с интересом просматривал личное дело офицера, который должен был с минуты на минуту прибыть к нему на беседу.
«Неужели тот самый Андрей Световитов? – гадал он, пытаясь вспомнить что-то далёкое, почти позабытое. – Окончил Калининское суворовское военное и Московское высшее общевойсковое училища, отец – писатель, – отмечал он. – Да, всё как будто бы сходится».
В личном деле была подробно расписана служба офицера, но всё это не имело отношения к той внезапной догадке, которая взволновала генерала и взволновала совершенно не случайно. Его внимание было приковано совсем не к тем данным, которые необходимы для беседы по поводу нового назначения офицера на высокую должность, а именно к тому, что вызвало воспоминания.
«Похоже, это действительно Андрей Световитов, который ещё курсантом ухаживал за Алёнкой, и чуть было не стал моим зятем?», – размышлял он.
По поводу Световитова звонили и его старинный друг генерал-лейтенант Чернопятов, и генерал-лейтенант Неелов, в бытность которого начальником Московского ВОКУ, он, Рославлев, командовал курсантской ротой. Сейчас удивлялся, как не обратил внимания на фамилию, которая была знакома. Решил, что речь идёт об однофамильце? Но фамилия довольно редкая. Скорее он просто предположить не мог, что, казалось бы, недавний курсант, мог уже пять лет откомандовать полком и теперь рассматриваться в качестве кандидата на должность командира соединения.
Родители долго считают своих сыновей и дочерей детьми. Не мог и Рославлев осознать, что его дочь Алёна уже выросла, не мог осознать даже несмотря на то, что у неё был сын. Всё считал маленькой, а потому и не соотнёс Световитова, представленного к назначению на должность командира соединения, с тем Световитовым, коего, казалось бы, совсем недавно знал курсантом.
Подполковник Световитов должен был вот-вот прийти на беседу. Рославлев знал, что он попал в какую-то неприятность, которая и заставила вспомнить о нём, направленном после пяти лет службы в Группе Советских войск в Германии в должности командира гвардейского мотострелкового полка, на полк сокращённого состава в кадрированную дивизию. Вспомнили и решили, что он, в офицерской молодости своей участник боевых действий, имеющий боевые награды, достоин значительно большего, нежели полк сокращённого состава, тем более, компетентная комиссия убедилась в его полной невиновности в чрезвычайном происшествии.
Когда принесли личное дело офицера, Рославлев сразу обратил внимание на фотографию. Лицо показалось знакомым. Он посмотрел на год выпуска Световитова из училища. Этот год был памятен окончанием школы его дочерью Алёной. Ну, а данные о родителях прочитал так, для порядка. Всё совпало.
«Когда же это было? – прикинул Рославлев. – Да, уж, пожалуй, с десяток лет прошло. Если точно – одиннадцать, ведь Алёна в тот год окончила десятый класс, а Световитов перешёл на четвёртый курс Московского ВОКУ, то есть ступил на последнюю ступеньку перед офицерским званием.
Рославлев не раз вспоминал их чистый, светлый и красивый роман. А причины для таких воспоминаний и для некоторых сожалений были. Он до сих пор толком не знал, почему вдруг, ни с того ни с сего, произошла размолвка, причём произошла она буквально накануне того дня, когда Андрей, новоиспечённый лейтенант, собирался, по словам Алёны, просить её руки.
Впрочем, начинался роман не так уж и гладко. Это ведь для теперешнего возраста Алёны и Андрея разница в четыре года не имеет значения. А тогда! Ей было шестнадцать, а ему – двадцать лет. А потому, когда на одном из танцевальных вечеров в Военном санатории Эшери (впоследствии, в годы демократии превращённом в руины грузинскими мастерами разрушать и уничтожать и не способными что-либо создавать), Алёну стал усиленно приглашать почти на каждый танец молодой человек, явно старший её по возрасту, это вызвало некоторую озабоченность. Рославлев отдыхал с женой и дочерью. А тот активный молодой человек – с отцом. С отцом-то и поговорил Рославлев однажды, впрочем, поговорил более чем деликатно. Отец, как выяснилось, был писателем, причём военным писателем. Он успокоил, с полной уверенностью заявив, что сын правильно воспитан и ни в коем случае не позволит ничего такого, что не должен позволять юноша в отношении совсем ещё юной девушки.
Знакомство продолжилось и после возвращения в Москву. Андрей почти каждое увольнение проводил у Алёны в гостях, и стал в их доме почти своим, но вдруг произошло что-то такое, о чём Алёна отказалась говорить, заявив только, что более не хочет даже слышать об Андрее.
«Что же стряслось? – попытался вспомнить Рославлев. – И почему до сих пор не покидает чувство некоторой досады оттого, что случилось всё так, как случилось?».
Это чувство не проходило ещё и потому, что Алёна не раз, то вскользь, то прямо заявляла, что жалеет о размолвке с Андреем. И вот теперь она одна, но одна вовсе не потому, что нет поклонников – их хоть пруд пруди. Одна, потому что нет любви, а испытание, свалившееся на её ещё не окрепшие плечи, дало представление о том, что такое Любовь в высоком смысле этого слова.
Размышления прервал телефонный звонок. Порученец доложил, что прибыл подполковник Световитов и попросил разрешение представить его.
– Пусть заходит, – сказал Рославлев. – А в вашем присутствии необходимости нет. Сам представится.
Дверь открылась и на пороге длинного, вытянутого вдоль окон кабинета с длинным столом и рядом стульев по бокам, появился высокий подтянутый военный, с очень молодым, чем-то даже юным лицом. Русые волосы, добрые глаза, открытый взгляд и поразительная выправка, которой могут похвастать, пожалуй, только общевойсковые командиры, а среди них, в первую очередь, кремлёвцы.
– Товарищ генерал-полковник, подполковник Световитов прибыл для беседы, – доложил офицер, которого Рославлев узнал бы, наверное, сразу, даже если бы не успел ознакомиться с личным делом.
Да, он возмужал, несомненно, возмужал. В движениях – уверенность, во взгляде – твёрдость, и никакого подобострастия, никакой робости перед высоким начальством. Рославлеву в этом кабинете приходилось видеть всяких, приходилось видеть и таких, которые готовы были вползать и выползать на четвереньках, поминутно кивая головами по поводу и без повода, напрасно надеясь тем самым снискать благорасположение.
Световитов держался с достоинством, глядел смело. Уже хорошо! А, главнее, необходимо для той роли, на которую готовили его. Беседа с Рославлевым являлась решающей в цепи бесед и собеседований, и он с удовлетворением отметил, что офицер держался молодцом.
– Здравствуйте, Андрей Фёдорович. Садитесь, пожалуйста, – приветливо сказал Рославлев, поднимаясь навстречу и протягивая подполковнику руку для приветствия.
Тот ответил, как водится:
– Здравия желаю, товарищ генерал-полковник!» – и опустился в кресло на секунду позже, чем это сделал Рославлев.
Григорий Александрович пристально посмотрел на Световитова, пытаясь определить, узнал ли тот его. Определить это не удалось. Либо Световитов не узнал, либо виду не хотел показывать. Впрочем, в те далёкие годы Рославлев был ещё полковником. Это потом он взлетел неожиданно быстро. Причина одна – участие в боевых действиях и участие весьма значительное, связанное с выполнением специальных и ответственных задач.
– Приходилось ли прежде бывать в военном отделе ЦэКа? – спросил Рославлев, чтобы начать разговор.
– Нет, не приходилось.
– Вот к этой беседе, которая состоится на днях, мы с вами и должны подготовиться.
Разговор был непринуждённым. Говорили об участии в боевых действиях, о методах работы командира полка в мирной и боевой обстановке. Рославлева интересовала подготовленность Световитова и к более высоким должностям. От решения назначить Световитова командиром дивизии сокращённого состава, временное командование которой уже было ему вверено, ещё не отказались, но поступили и другие предложения. Время было горячее. Политическая борьба в стране нарастала, и каждая сторона стремилась сосредоточить в своих руках силы для этой борьбы. Несколько соединений Советской Армии были подготовлены к передаче в Пограничные войска КГБ СССР. Некоторых командиров дивизий решено было заменить. Одна сторона, которой дорога была судьба Державы, подбирала на высокие должности людей честных, преданных, бескомпромиссных, другая –
подыскивала подобных Стрихнину, чтобы управлять ими.
– Как поживает отец? – неожиданно спросил Рославлев. – Над чем сейчас работает?
Световитов ответил не сразу, какие-то мгновения он словно изучал генерала, и Рославлеву так и не удалось понять причину этого испытующего взгляда. То ли подполковник узнал его, то ли, узнав уже в первые минуты беседы, теперь пытался определить, узнан ли сам.
– Пишет роман «Века и поколения». Сложный роман. Современность переплетается с историей.
– Кланяйтесь ему. Я почитатель его творчества, – сказал Рославлев. – Ну а что ж это у вас с личной жизнью нелады? Убеждённый холостяк? В былые времена о продвижении пришлось бы забыть. Это теперь вольности и попущения большие. И всё же должность, на которую вас рекомендуем, предполагает порядок в семейных отношениях. Жениться пока не собираетесь? Ведь надо бы.
– Как партия прикажет, – с улыбкой сказал Световитов. – А если серьёзно, трудно найти подходящую кандидатуру на должность начальника личного тыла.
– Отчего же? Разве мало на свете хороших девушек? Неужели ни одна не тронула сердца?
– Вы, наверное, и сами сможете ответить на свой вопрос, Григорий Александрович, – сказал Световитов, неожиданно для Рославлева назвав его по имени и отчеству. – Лишь одна девушка тронула моё сердце, но это было давно, и ушло безвозвратно.
– Значит, всё-таки узнал, узнал меня Андрей? – мягко проговорил Рославлев.
– Не сразу, но узнал. Высокое звание смутило.
– Да и у тебя для лет твоих звание немалое. Пожалуй, и я бы сразу не признал в бравом подполковнике курсанта, а лейтенантом я тебя, кажется, и не видел. Но как же я могу ответить на свой вопрос?
– Я однолюб, – молвил Световитов.
– Неужто, первая любовь оставила след?
– Увы, лучше не встретил, а хуже – не надо, – искренне проговорил Световитов и вдруг спросил, изменившимся голосом: – Алёна-то как поживает?
И столько было тепла в этой фразе, что Рославлев несколько растроганно проговорил:
– Вспоминает иногда о тебе, Андрей, – но тут же, словно спохватившись, прибавил: – Ну а в целом всё у неё хорошо, сын растёт…
Быть может, Рославлеву и нужно было бы сказать о судьбе дочери, но не захотел он в эти минуты говорить о неудачах в её семейной жизни. Сложные чувства охватили его. Да и не поверил он до конца, что Световитов действительно, до сей поры, не забыл первую свою любовь, потому и повторил для большей убедительности:
– Всё в порядке у неё. Сынишка радует. Она в нём души не чает.
– Правда? А назвали как?
– Владимиром.
О муже Световитов, разумеется, не спросил, а потому лгать не пришлось, хотя Рославлев и сам не знал, сказал бы или не сказал всю правду.
На протяжении разговора Рославлев не подходил к телефону, хотя один из аппаратов изредка позванивал. Да и не было нужды беспокоиться – о звонке высокого начальства порученец тут же доложит. Но теперь вдруг встал и ответил на один из звонков для того, очевидно, чтобы сделать паузу в разговоре и перейти, наконец, к главному.
Поговорив, вернулся в кресло и сказал:
– Было решение назначить вас, Андрей Фёдорович, командиром дивизии, которую вы, по существу, уже и приняли, но сейчас возникло иное мнение – вам будет предложено развёрнутое, полнокровное соединение. Будьте готовы к такому предложению, ну, а я, со своей стороны, считаю вас достойным назначения, о чём и доложу по команде.
Световитов встал, поняв, что разговор окончен, поблагодарил за доверие и спросил:
– Разрешите идти?
И снова у Рославлева мелькнула мысль сказать об Алёне, но что-то опять помешало, да и не знал он, как воспримет дочь возвращение к тому, что давно уже былью поросло.
Световитов покинул кабинет, отметил пропуск и вскоре оказался на улице, размышляя, чем занять предстоящий вечер. Вызов в Москву не был неожиданным, не были неожиданными и беседы, которые предстояло пройти. О них предупредил генерал-лейтенант, проверявший дивизию. Таков порядок назначения на должность командира соединения. Световитов спокойно поднимался от одной инстанции к другой, но здесь, на этом уже очень высоком рубеже, получился разговор, который не мог не взволновать его, не мог не всколыхнуть воспоминаний.
После беседы с генералом Рославлевым Световитов отправился к отцу, потому что никуда идти не хотелось – не то состояние. Дома никого не было, и он, расположившись в большой комнате, включил телевизор. Хотелось отвлечься от мыслей, но они набегали вновь и вновь, и увести от них не мог даже какой-то фильма, в смысл сюжета которого Андрей так и не вник. Выключил телевизор, подошёл к телефону, размышляя, кому бы позвонить. В Москве у него были знакомые женщины, но знакомые так, разве что для развлечений. Вспомнил Людмилу, вспомнил, скорее всего, в связи с советом Рославлева, что пора бы устроить свою семейную жизнь. Теперь уж и должность обязывала.
Правду ли он сказал Рославлеву? Действительно ли до сих пор не женился из-за того, что так и не смог забыть свою первую любовь? Вопрос очень сложный – даже более чем сложный. Он ответил именно так, как ответил, причём сделал это, совершенно не задумываясь, неожиданно для себя, словно кто-то невидимый и всевластный подсказал этот ответ, но теперь, имея возможность поразмышлять безо всяких помех, он вдруг подумал о том, что, вероятнее всего, сказал правду. Ведь все его попытки встретить спутницу жизни не увенчались успехом именно потому, что где-то в глубине души занозой сидела мысль: всё не то, всё несравнимо с тем, что было, с тем, что он знал, с тем, что чувствовал тогда, когда рядом была незабываемая Алёнушка Рославлева.
Он знал, что она вышла замуж вскоре после их размолвки. Ему сообщила о том её подруга Анастасия, которой он позванивал иногда, бывая проездами в Москве. Алёнушка вышла замуж, когда он служил от Москвы хоть и не близко, но, по крайней мере, в Союзе, а не в горячей точке, куда вскоре попросился сам, но не потому, что был убит горем из-за разрыва с возлюбленной, а скорее для того, чтобы испытать себя в настоящем деле.
Ему, сыну писателя, бывшего военным постольку поскольку, всё время казалось, что он в чём-то отстаёт от своих товарищей, что он не вполне командир, что он из другой среды, что ему так и не сделаться настоящим командиром. А стать настоящим командиром было его мечтой. Он много раз смотрел фильм «Офицеры», его манили испытания, но манили, разумеется, и высокие звания. Он помнил слова Суворова о том, что плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. И он мечтал стать генералом, не видя в своих мечтах ничего зазорного. Но не искал окольных путей к генеральским погонам, а хотел пройти путём прямым и честным, сколь бы ни был тернист этот путь.
Семья в жизни офицера занимает важное место, особое место, можно даже без преувеличения сказать, что первостепенное место. Наверное, быстрее и вернее это может понять дочь офицера, и, наверное, именно дочь офицера скорее может стать настоящей, боевой подругой.
Годы прошли, а он до мельчайших подробностей помнил тот свой отпуск перед четвёртым курсом, когда они с отцом отправились в Военный санаторий Эшери, что неподалёку от Сухуми. Это было время, когда республики, подобные Грузии, мирно и спокойно сидели на шее Советского Союза, а точнее, на шее Российской Федерации. Они забирали у неё в десятки раз больше, нежели поставляли. Грузины, а точнее их самостийные вожди-пигмеи ещё, быть может, даже и не мечтали видеть Абхазию без абхазов, а Южную Осетию без осетин. Санаторий располагался на берегу моря, в большом абхазском селе, над которым возвышалась высокая зелёная гора, а на вершине её, по преданию, был когда-то домик художника Верещагина.
Там и встретился он с Алёнушкой, там зародилось большое, светлое чувство, от которого и теперь остались в сердце грусть и печаль. Целый год продолжались их отношения, чистые, яркие. Но что же произошло потом?
Так случилось, что Алёну родители сразу после выпускных экзаменов увезли на море, в военный санаторий. Андрей очень переживал, что она не попала из-за этого на его выпускной вечер. Но не могли же её оставить одну в Москве? К тому же ей просто необходим был отдых после напряжённого года учёбы перед вступительными экзаменами в институт.
Всё бы ничего, но в тот же санаторий и в то же самое время отправились знакомые её родителей с сыном, сверстником Алёны. Причём Алена однажды упомянула о том, что мальчишка этот не раз пытался за нею ухаживать. И не то чтоб Андрей приревновал Алёну – совсем, как ему казалось, нет. А всё же было неприятно сознавать, что она будет с ним рядом постоянно в течение трёх с лишним недель, да не где-то, а на море, в настоящей сказке – санаторий был какой-то совершенно особый, в который путевку, особенно летом, просто так не возьмёшь.
Быть может, если бы не это обстоятельство, Андрей не пригласил бы на свой выпускной соседку по дому, с которой прежде, до знакомства с Алёной, у него был небольшой роман. Год назад он прекратил с нею всякие отношения, а тут вдруг, как назло, встретил случайно во дворе, когда привозил домой полученную перед самым выпускным вечером новенькую офицерскую форму. Слово за слово. Коснулись в разговоре предстоящего выпускного, и Андрей подумал, отчего не пригласить эту старую знакомую, ведь почти все его товарищи на вечере будут со своими девушками, а кое-кто даже и с жёнами.
Выпускной прошёл шумно, весело, но после него Андрей сразу уехал на дачу в Малаховку. В Москву вернулся, чтобы встретить Алёну из санатория. Лучше б не встречал. Остался дурной осадок от этой встречи. Алёна вышла из поезда не только с родителями, она вышла с тем самым своим другом детства. Конечно, Андрей знал о нём, но ведь знать одно – видеть другое. Этот тип изо всех сил старался подчеркнуть что-то особое в их отношениях с Алёной, хотя Андрей верил, что ничего особого там нет. И, тем не менее, ему было очень обидно, что не он отдыхал с ней и что скоро он окажется далеко, а этот тип будет постоянно рядом.
Андрей вручил цветы, проводил до машины, но ехать с ними всеми домой было неловко, ведь с дороги людям хочется отдохнуть, привести себя в порядок.
– Андрюша, милый, – говорила Алёна, – ну что ты нахмурился? Ну не переживай. Завтра встретимся.
– До отъезда осталось всего несколько дней, а тебя ещё послезавтра, как я понял из разговора, пока шли к машине, родители на дачу увезут.
– Нет, я не поеду. Ведь экзамены на носу.
– Из-за экзаменов?
– Скажу, что из-за них, а не поеду, чтобы последние деньки побыть с тобой.
И она не поехала.
Они встретились в пятницу, долго гуляли, но домой она к себе без родителей не пригласила, пояснив, что дома в эти дни будут сестра с мужем.
В субботу снова долго гуляли по полупустой Москве. Асфальт был мягким от зноя, у киосков стояли очереди за мороженым, шипели автоматы с газированной водой. Андрей говорил о своей любви, строил планы на будущее, хотя планы отдавали туманностью, поскольку Алёне предстояла учёба в институте, а ему – служба в дивизии далеко от Москвы. Они уже побывали в кино, съели мороженое в кафе у высотки на площади Восстания, и тут Андрей вспомнил, что в кармане у него ключи от квартиры дедушки и бабушки в этой самой высотке.
– Да, я чуть не забыл. Бабушка просила цветы полить. Может, зайдём?
Алёна не возражала.
Они вошли в вестибюль, напоминающий дворцовый зал с панно над массивными дверьми лифтов – в то время сталинские высотки оставались ещё непревзойдёнными по архитектурным достоинствам. Лифт поднял их на восьмой этаж в светлый холл с большими зеркалами.
Едва переступив порог, они задохнулись в поцелуе и как-то само собою оказались в комнате на диване. Андрей в тот день был необыкновенно настойчив, а Алёна, ошеломлённая этой дерзкой напористостью, медленно отступала, сдавая позиции. Возможно, это было потому, что она чувствовала некоторую неловкость, оттого, что не смогла быть на его выпускном вечере, что отдыхала в компании своего друга детства, на ухаживания которого хоть и не отвечала, но не слишком противилась им.
Да и Андрей вряд ли бы позволил себе дерзости, если бы не эта её поездка с другом детства. Нет, ездила она, разумеется, не с ним. Приятель, так же, как и она, отдыхал со своими родителями. Но Андрея мучил один и тот же вопрос: действительно между ними там ничего не было или? Он верил и не верил. Повод к неверию давало поведение этого субчика на вокзале. Правда, Алёна несколько раз одёргивала его, но… Если бы Андрей серьёзно задумался, то, конечно, пришёл бы к выводу о беспочвенности своей ревности, но попробуй задумайся, когда перед глазами тип, который оказался удачливее, который так или иначе, но провёл рядом с нею два с лишним десятка дней на море.
Это и только это заставляло его идти напролом. Алёна же, быть может, по той же самой причине, отступала и отступала до той грани, которую не считала возможным переходить, но не перейти не смогла.
Ну а когда случилось то, что не должно бы случиться до того благословенного часа, о котором не раз уже говорили они, хоть и не осталось ни облачка на светлом небосклоне их отношений, но отношения эти перешли уже совершенно на новый этап.
За те волшебные сутки, что они провели вместе, решилось всё окончательно и, казалось, бесповоротно: Андрей немедленно отправляется к родителям Алёны и просит её руки. Он собирался сделать это уже в понедельник вечером, но пришлось перенести всё на вторник, поскольку отец Алёны оказался занят допоздна по службе. Тем не менее, Алёна объявила родителям, что во вторник у них в гостях будет Андрей, который хочет поговорить с ними о чём-то очень важном. Загадка была не столь уж и сложной, но все сделали вид, что не отгадали её.
Весь следующий день они с Алёной провели вместе, причём у него возникла мысль полить теперь цветы в отцовской квартире, поскольку отец был в отъезде. И хотя цветов там никаких не было, они нашли, чем заняться и без цветов.
Но когда они ещё только шли в отцовскую квартиру, та самая соседка, которая была с ним на выпускном вечере, увидела их в окно. Увидела и позвонила. И нужно же было такому случиться, что телефонный звонок раздался именно в тот момент, когда Андрей принимал душ. Ему показалось, что звонок междугородний, и он, приоткрыв дверь, крикнул: