Вас невозможно научить иностранному языку

«нучокакжись

рульнатыкак

типаничо

видилноваекино

нукак

типарулеж

явидилацтой

нерулежприкольнагыгы

рульнапагаварили

типанеацтойна

инетрулит

да

типапака

пака»

«Пообщавшись» – «початившись» (!) – таким вот образом, вы, между делом, можете скопировать какой-нибудь замшелый реферат для предъявления его назавтра вашему университетскому преподавателю с «суггестопедической» бородой, тоже еще не вполне пришедшему в себя от вчерашнего плотного общения с «шедеврами человеческого гения» на интернете, на сайтах, куда вход лицам моложе восемнадцати лет не рекомендуется. Также на компьютере вы можете написать книгу или какой-нибудь трактат, что я сейчас и делаю.

Но одной вещи на компьютере вы не сможете сделать никогда – изучить иностранный язык без напряженного продолжительного труда в легкой и непринужденной обстановке с минимальными затратами вашей умственной – и физической! – энергии. Откажитесь, мой любезный собеседник, от этой мысли, от этой вашей сокровенной надежды раз и навсегда! Это невозможно сделать, как невозможно научиться плавать, наблюдая на компьютерном мониторе за китами, дельфинами и прочими золотыми рыбками, или как невозможно научиться драться, ни разу не получив по физиономии, – вы можете день за днем и месяц за месяцем наблюдать на мониторе за головокружительными прыжками и кульбитами какого-нибудь Брюса Ли, повергающего на землю десятки и сотни соперников, подобно кеглям-переросткам, или за отгрызанием вражеских ушей на ринге Майком Тайсоном, но, выйдя во двор и столкнувшись с реалиями жизни в виде изрыгающих сивушное и словесное зловоние завсегдатаев этого двора, вы тут же с ёкающим сердцем поймете (еще до того, как с позором упадете кровавым носом в пыль!), что впустую потеряли ваше время у экрана. Реальный труд, реальный пот, реальная боль в ваших мозолях – именно они должны стать вашими спутниками, друзьями и союзниками. Сживитесь с ними – без них вам никогда не овладеть иностранным языком! И никакой компьютер не отменит этого простого и жесткого факта вашей – и чьей бы то ни было! – жизни. Вот таким образом, мой любезный собеседник, вот таким образом…

Значит ли это, что компьютер является совершенно бесполезным инстру… Нет, мой любезный собеседник, не значит. Компьютер, как и магнитофон, радиоприемник, проигрыватель МП-3 или даже простой карандаш в ваших руках, может являться или же не являться полезным инструментом в изучении иностранного языка. Компьютерными курсами изучения иностранных языков можно пользоваться даже при всех их недостатках (опираясь на несомненно существующие внутри этих курсов достойные элементы), а недостатки эти точно такие же, как и у любых других курсов. Люди, составляющие все эти курсы, одни и те же и страдают одними и теми же «идеями». Или, вернее, отсутствием идей. Их товар – старый и залежалый, но в новой – еще более блестящей – упаковке. Не более того. Однако все эти курсы могут быть полезны. В определенных рамках. При умении ими пользоваться с вычленением и усвоением нужного и решительным отбрасыванием ненужного. Но никакой курс, в том числе и компьютерный, не отменит для вас необходимости в упорном труде, не отменит необходимости вырабатывать новые артикуляционные навыки или набирать словарный запас путем массированного чтения по интересам. Ни, конечно, исходной точки вашего пути – подлинного желания научить себя языку (помните?), без которого никакие самые дорогие и современные инструменты не будут иметь ровным счетом никакого значения.

Вы можете купить самые дорогие супер-пупер-кроссовки, оборудовать тренажерный зал самым что ни на есть великолепным оборудованием, включая кондиционер и бассейн, до краев наполненный шипучим нарзаном, но без ежедневно проливаемого вами в этом зале пота ваши мышцы так и останутся дряблыми, а животик – пивным. Компьютерная мышь последней модели в вашей руке не заменит для вас «непродвинутых» гантелей с облупленной местами краской. А может быть, просто выйти на улицу в ваших старых добрых кедах и побежать, не обращая внимания на боль в ногах и кровавые мозоли на пятках, и делать это каждый день? Или два раза в день. Уверяю вас, что результат не замедлит сказаться. Это древний и проверенный тысячелетиями метод, мой любезный собеседник. Попробуйте его на себе – кто знает, он вам может понравиться, как он понравился тысячам и тысячам людей до вас, включая и вашего покорного слугу…

Несколько лет назад я был на конференции для преподавателей иностранных языков, проходившей недалеко от нашего института в Монтерее на бывшей военной базе Форт-Орд, на части территории которой в настоящее время расположился один из местных университетов. Там-то и проходила эта конференция. Практически вся она была посвящена использованию современных технических средств обучения в классной комнате.

Нас, преподавателей Института Министерства обороны, в этом смысле трудно было чем-либо удивить, поскольку уже за год до этой конференции все наши классные комнаты были переоборудованы самыми современными компьютеризированными средствами обучения, включая быстрый интернет и телевизионные программы на множестве языков мира с выводом на интерактивные классные доски и на компьютерные мониторы с возможностью записи и сохранения в цифровом виде, редактирования – я даже занялся производством небольших фильмов для моих курсантов – и рассылки этих программ по локальной сети или просто размещения на общем сервере для просмотра всеми заинтересованными сторонами. Так что мы к этому времени имели достаточно большой опыт в этой области, и наши менее «продвинутые» коллеги достаточно часто обращались к нам как к экспертам по имеющимся у них техническим вопросам.

Поэтому более всего мне запомнилось не технические новинки, демонстрируемые на конференции, а чрезвычайно эмоциональное выступление одного из лекторов, приехавшего откуда-то из Техаса, где он был специальным помощником губернатора по вопросам образования. Его лекция была даже скорее не обычным выступлением, коих на конференции было предостаточно, а восторженным гимном, пропетым им техническому прогрессу и его неотвратимой поступи, в том числе и в области образования. Лектор прекрасно знал свой предмет и любил – и умел! – о нем говорить. Наиболее ярким пятном из его выступления была аналогия, проведенная им между производством автомобилей и изучением иностранных языков. Под бурные аплодисменты он говорил о том, как в начале двадцатого века на производство одного автомобиля уходил примерно день (точные цифры я не помню, но это не суть важно), а сейчас уходят считаные минуты, если не секунды. А изучение иностранного языка как занимало годы в то время, так занимает годы и сейчас. «Лично я никогда не смирюсь с этим унизительным для человека и человеческого прогресса фактом!» – так закончил он свое выступление и раскланялся перед рукоплещущей аудиторией, очевидно, безоговорочно разделяющей его взгляды и готовой биться до последнего килобайта в патроннике за торжество человеческого прогресса.

Я тоже вежливо поаплодировал вместе со всеми – выступление заслуживало того хотя бы из-за убежденности и эмоциональности докладчика. Я аплодировал, но мне очень хотелось спросить этого красноречивого техасца, придерживается ли он такого же мнения в отношении обучения танцам, пению, игре на музыкальных инструментах или, к примеру, боевым единоборствам. Должны ли мы – можем ли – в десятки и сотни раз сократить период обучения, скажем, кунг-фу или айкидо, поскольку на японских заводах производство одного автомобиля занимает секунды? Заживает ли сейчас синяк от нанесенного по вашему лицу удара в сто раз быстрее, чем пять тысяч лет назад? Можем ли мы в наши дни в десятки раз сократить период обучения маленького ребенка говорению с тем, чтобы послать его в школу, когда ему исполнится года полтора-два? Будет ли, «захочет» ли пшеница расти сейчас в сто раз быстрее, чем в начале двадцатого века? Даже если мы засыплем ее двухметровым слоем самых что ни на есть современных удобрений? А разве сейчас мы в сто раз сильнее, выносливее или умнее, чем, скажем, древние римляне? Или хотя бы в два раза? В полтора?

Все эти вопросы я мог бы задать эмоциональному лектору и обожающей его аудитории. Но я не стал этого делать – разрушать в сей полный невинного ликования момент столь прекрасную – и по-детски наивную! – веру этих людей – этих по-своему глубоко верующих людей! – в блестящую новую – подать нам каждый день новую! – игрушку с горделивым названием «технический прогресс» мне не позволяли правила хорошего тона. Да и стали бы они меня слушать? Я думаю, что нет, ведь люди слышат только то, что хотят услышать. Если история нас чему-то учит, то только этому. И я продолжал аплодировать…

Олала! Или Ваше излечение тоже возможно

В мою бытность переводчиком мне приходилось выполнять самые разнообразные и необычные работы, о которых я, возможно, расскажу в другой книге. Поверьте мне, мой любезный собеседник, многие из них заслуживают того, чтобы поговорить о них отдельно. Сейчас же мы говорим о матричном подходе к изучению иностранных языков, и я не могу не сказать несколько слов об одном из моих переводов, напрямую связанном с выполнением элементов матрицы и результатами такого выполнения.

В конце девяностых годов мне довелось побывать в лечебнице для наркоманов и алкоголиков. Нет, не в качестве пациента, мой любезный собеседник. Не представляю себе, почему вы сразу подумали об этом. Ведь я, казалось бы, не давал вам ни малейшего повода заподозрить меня в чем-либо подобном (хотя признаюсь, что дня два назад в семь часов утра (!) я был остановлен на улице одним помятого вида субъектом, который спросил меня, не хочу ли я выпить – может быть, в моем лице есть что-то такое…). В этой лечебнице я был в своем профессиональном качестве – в качестве переводчика для одного из пациентов, который отказывался понимать какие бы то ни было языки мира, за исключением русского.

Лечебница эта была далеко за городом в лесу, на берегу Тихого океана или, может быть, залива, известного как Пьюджет-Саунд. Впрочем, это неважно. Название местечка было Олала-Лодж. Кроме названия, место это было замечательно еще и тем, что в пятидесятые-шестидесятые годы там располагалась ракетная база для отражения возможного вторжения наших… эээ… советских войск на территорию Америки. Мне об этом в первый же день не без гордости поведал директор этого заведения – тоже бывший наркоман и алкоголик (хотя он не согласился бы с тем, что он «бывший» – официально принятая в такого рода учреждениях доктрина гласит, что «бывших» наркоманов и алкоголиков не бывает, а есть только временно «завязавшие»). Руки и лицо директора были покрыты совершенно ужасающими глубокими шрамами – увидев мой взгляд, он совершенно спокойно поведал мне, что изрезал сам себя много лет назад в белой горячке, пытаясь совершить самоубийство. «Да, это наш бич. Наш – коренных американцев. Я из местного племени…» – сказал он, когда я заметил на стенах его кабинета украшения из перьев, луки, стрелы и прочую атрибутику американских индейцев. «Я слышал, что и в вашей стране «огненная вода» принесла много горя… Я со своими пациентами на равных – я знаю, кто они – я сам один из них. Впрочем, не только я. Здесь мы принимаем на работу только наркоманов и алкоголиков. Которые завязали, конечно».

Директор вызвал по системе громкой связи алкоголика, с которым я должен был работать, и представил нас друг другу. Типичное землистое, тюремное лицо и потухший взгляд постоянного обитателя вытрезвителей и ЛТП. Признаки дистрофии. Руки и грудь – насколько я мог видеть – в наколках. С этим человеком мне предстояло провести двадцать один день – ровно столько он должен был здесь находиться согласно «рецепту», выписанному судьей. Лекции, сессии групповой и индивидуальной психотерапии, заседания «клуба» анонимных алкоголиков и наркоманов и многое, многое другое, что я должен был переводить. С раннего утра до позднего вечера без выходных и праздников.

Прошла неделя. Мы с моим подопечным постепенно втянулись в будни Олалы. Я приезжал утром и уезжал вечером. Все шло достаточно гладко – мой алкоголик был настроен на то, чтобы тихо отбыть свой срок и вернуться к своей привычной жизни. Какой? Об этом можно было догадываться по тому, как вспыхивали его глаза, когда он рассказывал мне о пожирании жареного гашиша – да-да! именно так! – на завтрак большой столовой ложкой со сковороды и о мешке, полном индийской конопли, который всегда стоял в углу дома моего подопечного в его родном городе где-то в Средней Азии. Интересно, не правда ли? Некоторые официальные мероприятия тоже были весьма и весьма интересными. Например, медитации под руководством шамана-индейца в полной «боевой» экипировке. Но я хотел рассказать все-таки немного о другом.

После обеда в занятиях имелся перерыв – часа полтора, когда пациенты могли заниматься своими личными делами. Мой алкоголик не хотел ни прогуливаться, ни играть в «подковы», чем занималось в это время большинство обитателей Олалы. Он просто сидел на скамейке, подставляя свое изможденное жизненной борьбой лицо теплому солнышку, и я должен был сидеть вместе с ним. Но вот однажды я увидел в его руках книгу – на пятый, может быть шестой, день. Как это ни странно, но это был старый потрепанный – еще советских времен – учебник английского языка. И здесь ростки тяги к знаниям пробивали себе место! Оказалось, что мой новый «друг» был бы совсем не против позаниматься английским – он полагал, что лишь отсутствие каких бы то ни было навыков в этой области отделяет его от полноценного наслаждения плодами американской цивилизации. И я решил поставить эксперимент по применению матричного подхода на идеально подходящем для этого объекте. То есть объекте, совершенно не обремененном ни предварительным знанием иностранного языка, ни вообще какими-либо знаниями – рецепты жарки, варки и вяления конопли и другого подобного продукта в расчет брать не будем.

Я представил план моему ученику, организовал материалы должным образом, и мы приступили к занятиям. Полтора часа каждый день. Две недели занятий. К концу нашего пребывания в Олале у нас уже имелась небольшая (десятка три простеньких предложений), но весьма неплохо отработанная матрица обратного резонанса. Потом наши занятия по необходимости должны были завершиться, и мы расстались. Я вернулся к менее экзотическим переводам в судах, тюрьмах, клиниках и сумасшедших домах, а мой ученик отбыл в другой конец штата к новой, здоровой жизни под надзором местной полиции.

Прошло несколько месяцев. Олала и ее обитатели стали постепенно уходить из моей памяти. И вот как-то раз меня отправили на перевод в суд для разбора очередного дорожно-транспортного происшествия. Подвергшись на входе привычному обследованию металлоискателями гориллоподобными, но корректно-вежливыми – в отличие от их совершенно разнузданных собратьев в аэропортах – охранниками, я вошел в здание суда и стал ждать назначенного времени. Кругом была привычная атмосфера судебного зоопарка: полицейские, жующие жвачку, в черной – «а-ля терминатор» – форме с пистолетами и дубинками, гладко выбритые адвокаты в строгих костюмах и с портфелями, полными бумаг, нарушители, потерянно бредущие по коридорам уплачивать штраф за мелкие дорожные нарушения и чрезмерно физическое «воспитание» жен, «тюремщики» в ярко-оранжевых комбинезонах (уже за более серьезные «подвиги»), скованные вместе одной цепью и гуськом ведомые навстречу своей неведомой судьбе под печальный кандальный звон.

И вдруг я услышал и одновременно увидел моего знакомца из Олалы – он что-то бойко говорил одному из охранников, на что тот достаточно благосклонно ухмылялся. Но тут и он увидел меня и, прекратив беседу с охранником, подошел – практически подбежал – ко мне. Его первыми словами было: «Все, что мы изучали тогда в Олале, я до сих пор помню и каждый день использую! Я удивляюсь, но меня понимают!»…

И я подумал, что мой достаточно смелый эксперимент имел, скорее всего, некоторый успех…

Товарищ Фурцева предупреждена. Долгожданный гамбургер горчит во рту Фокачука. И это факт

Милая, стройная, улыбчивая девушка. Азиатка – похожа на кореянку. Наш начальник подводит ее к нам и говорит, что она будет здесь работать. Извиняется и быстро уходит – начальство всегда занято важными делами, даже когда ничего не делает. Однако же нашу новую коллегу забыли представить. Мы спрашиваем ее, она открывает свои прелестные губки и говорит: «Суки!» Все по очереди представляются и потом начинают расходиться по своим рабочим местам – пора начинать работу.

Я усаживаюсь за свой компьютер и думаю о том, что всю иронию ситуации могу понять только я, поскольку только я знаю здесь русский язык. Да, совершенно забыл вам сказать, мой любезный собеседник, что события происходят в Америке, и общаемся мы, соответственно, по-английски. Кореянку, действительно, зовут Суки, и я много месяцев буду ее так называть. Иногда я представляю себе ситуацию, в которой я женюсь на этой… эээ… пардон, Суки, и мы вместе едем в нашу страну. И тогда я внутренне содрогаюсь – «Позвольте представить вам мою жену, Суки!»…

Украинская семья сектантов-пятидесятников после долголетних мучений со всяческими документами, справками и похождениями по посольствам и консульствам обретает наконец-то столь желанную путевку в Страну Религиозной Свободы, где реки к тому же до краев переполнены парной кака-колой, а живописные берега сконструированы исключительно из высокопитательных гамбургеров.

Наскоро утолив свою жажду и голод (религиозные жажду и голод, разумеется!), родители отправляют своих детей – которых у них пятнадцать – в ближайший Сияющий Храм Знаний – в просторечии школу или на «эрзац-языкене» просто «скулку» – для скорейшего постижения ими основ Демократии и Свободы. Вечером все пятнадцать детей возвращаются домой в слезах. Родители думают, что это слезы умиления и благодарности, и плачут вместе со своими отпрысками. Слезы эти не просыхают ни через день, ни через неделю, ни через месяц. У родителей начинают зарождаться некие смутные подозрения. К тому же и дети пытаются говорить им о чем-то, что имеет место быть в школе. И родители хотя и с опаской, но все же решают совершить туда поход. Надев на спины котомки и хлебнув для храбрости свежей кака-колы, наши ходоки трогаются в путь.

Представ перед секретаршей «скулки», они называют ей свою фамилию. Секретарша смотрит на них странным, диковатым взглядом, на ее лице появляется некая полуулыбка, которую она безуспешно пытается подавить. Она берет телефон и сообщает куда-то, что пришли Фо… эээ… Фа… ну, вобщем, эти, русские. Моментально появляется директор школы с таким же странным выражением на лице. Он пытается что-то говорить нашим искателям свободы и гамбургеров, но, увы, безрезультатно, поскольку не знает ни русского, ни тем более украинского. «Новомэриканьцы» же из английского знают только «гутен тах», «хенде, эта, хох» и «я тобэ ныхт ферштеен», которыми и пытаются оперировать в своем общении с директором. Эти фразы как-то мало помогают в прояснении ситуации. Наконец, директор начинает махать руками, берет телефон, звонит куда-то и жестами показывает своим «собеседникам», что нужно сесть и подождать.

Проходит около получаса, и входная дверь открывается. На сцене появляется новое действующее лицо – ваш покорный слуга. Немного запыленный, но элегантный, небрежно-уверенный в себе, гладко выбритый, в безупречно сидящем на моем подтянутом – и такое тоже было – маловерам могу предоставить соответствующие цветные фотографии! – теле костюме от «Армани» и белой накрахмаленной рубашке. Мои итальянские туфли сияют до боли в глазах полной восторга и обожания аудитории. У меня в руке новая должным образом скрипучая кожаная папка для документов. Каждое мое движение сопровождает легкий запах французского одеколона – «Шабли № 5», если не ошибаюсь, – ведь прошло уже столько лет! Я обаятелен, но в то же время сдержанно-корректен и сверхпрофессионален. Я – в роли переводчика с «мовы» на американский, и роль эту я играю, как всегда, безукоризненно. О, поверьте мне, мой любезный собеседник, поверьте мне! Когда-то давно я умел – и любил! – играть и такие роли! Отчаявшийся директор позвонил в наше переводческое агентство и попросил срочно прислать кого-нибудь к ним в школу, а «иначе он за себя не ручается!». Жребий ехать выпал мне. Ну, кому же еще!

«Ехай, мой юный энергический друг!» – сказал мне наш добрейший начальник и отец родной (он еще совсем недавно вышел из народа, и поэтому мы прощали ему некоторые вольности с русским языком). «Ехай! Как всегда, от тебя зависют судьбы людей!». Я привычно легко взлетел в седло, и мой верный конь снова понес меня и мои развевающиеся на ветру и тогда все еще золотые кудри навстречу опасностям и приключениям.

Глядя на меня с восхищением и надеждой, директор «скулки» вручил мне ведомость, в которую крупными буквами была впечатана фамилия – Фокачук. И потом еще десяток таких же ведомостей. На моем тренированном лице не шевельнулся ни один мускул. А ведь мог бы шевельнуться, ох, как мог бы, окажись на моем месте кто-либо менее опытный в нашем нелегком ремесле переводчика. Я же к тому времени кое-что повидал (включая личное знакомство с майкрософтовским русскоговорящим программистом, утверждавшим, что он Нео из той самой знаменитой «Матрицы», – в местном сумасшедшем доме, правда) и был хладнокровен и профессионален в практически любых ситуациях.

Директор объяснил мне, что администрация и преподавательский состав делают все возможное и невозможное, чтобы держать ситуацию под контролем. «Но, ведь это же дети! Дети! Они смеются над ними! Не дают им прохода! У нас, конечно, нет национальной – и какой-либо другой! – дискриминации, и мы делаем всё, что от нас зависит, но невозможно приставить к каждому из десяти по учителю! Просто невозможно! Дисциплина в школе полностью подорвана! И должны же они были появиться с такой… эээ… своеобразной фамилией именно в моей школе!»

Да, мой любезный собеседник, да! Такая простая и ничем не примечательная для нас с вами фамилия, как Фокачук и десять ее ни в чем не повинных носителей привели всю школу – включая и виновников «торжества» – на грань коллективной истерики! В англоговорящей стране весьма трудно – мягко говоря – жить с такой фамилией, несмотря на ежедневно и ежеминутно сгущающиеся миазмы политкорректности. Бедных Фокачуков никто не предупредил об этом. А если и предупредил, то в предвкушении столь долгожданной свободы – и теряющихся в облаках гор гамбургеров – они не придали этому ровно никакого значения. И совершенно напрасно, скажу я вам! Такие вещи надо воспринимать очень и очень серьезно!

Безобидно и даже мило звучащие – или выглядящие на бумаге – слова нашего языка иногда принимают в других языках весьма… эээ… колоритную, скажем так, окраску. Если ваша фамилия Фокин, Слуцкий, Панцов, Крапивин, Липшиц, Пекарчук, Коков, Хорин, Любарский, Храпов, Юрин, Шитов, Кантария или, пардон, Вагина, а имя ваше, скажем, Семен, Любовь или… эээ… Лика и вы едете в англоговорящую страну, то вы должны быть готовы к самым непредсказуемым реакциям со стороны аборигенов. В одной популярной американской радиопрограмме постоянно обыгрывается – и весьма забавно обыгрывается – даже известная фамилия Андропов. Впрочем, конкретно в этой передаче смех достаточно мягкий и необидный – политически корректный смех.

Сценарий, представляющийся мне в этом смысле максимально кошмарным, – безупречно причесанный и одетый в смокинг, вы с благородно поднятой головой и пылающим взором подходите к облаченной в сверкающее вечернее платье хозяйке какой-нибудь калифорнийской усадьбы под любопытными взглядами нескольких десятков гостей с бокалами шампанского в руках, а также многочисленной вышколенной челяди и нарушаете гулкую тишину, говоря с глубочайшим чувством собственного достоинства на всю залу по-английски: «Мадам, разрешите представиться: Фока Фокич Фокин! Из деревни Фокино! Честь имею!»

Впрочем, недавно на глаза мне попалась почтенная и явно претендующая на первое место в этом прискорбном, но далеко не полном списке фамилия Соколов. Хотя некоторым особо тонким ценителям похожая фамилия Соколиков может показаться… эээ… несколько витиеватей, в силу чего еще ближе к заветному пьедесталу. М-да, непростой и требующий дальнейших кропотливых исследований вопрос…

Ну, что же, я вас честно предупредил и, соответственно, имею право, облегченно вздохнув, снять с себя всякую ответственность за любые возможные морально-языковые травмы, потенциально грозящие вам со стороны бессердечно хихикающих, а также открыто насмехающихся носителей языка Шекспира и Генри Миллера.

Так же, как отлично знающие иностранные языки референты дальновидно предупредили известного советского деятеля и министра чего-то там Фурцеву, вследствие чего она никогда не была в странах, где говорят на гордом языке штандартенфюрера Штирлица. И правильно – с такой фамилией вам там будет полный аллес капут!