Вас невозможно научить иностранному языку

Когда вы, мой любезный собеседник, разговариваете с вашими друзьями по-русски, находясь поблизости от американцев, британцев, канадцев и прочих австралийцев, то не отвергайте аргументы ваших русских собеседников – даже если эти аргументы совершенно, до смешного, несостоятельны! – громогласным «Это не факт!». Слово «факт» прекрасно известно носителям английского языка, но для них оно значит – как вы, конечно, уже догадались – что-то совершенно другое, нежели в нашем языке, и в приличном обществе это слово не принято говорить вслух.

Не удивляйтесь, если на лицах ваших англоговорящих собеседников появятся некие не вполне вам понятные и даже несколько обидные для вас усмешки, после того как вы или ваш переводчик скажете им по-английски, что вы являетесь представителем известной торгово-финансовой компании с названием «Фартов». Если вы хотите произвести на ваших потенциальных партнеров впечатление, то для начала вашу компанию было бы неплохо переименовать. Впрочем, «Фартов» тоже произведет на них сильное впечатление. Но отнюдь не то, которое вы – и отцы-основатели вашей почтенной компании – хотели бы произвести.

Или вот такая воображаемая ситуация: вы, как я уже давно подозревал, – большой любитель немецкой идеалистической философии. Более того, вы – кантианец. Кантианец до такой степени, что никогда не выпускаете из рук «Критику чистого разума» немецкого философа Канта. Ведо́мый вашим категорическим императивом, вы приезжаете в Америку или Англию – других посмотреть и ваш английский показать. Приезжаете с томиком Канта, нежно сжатом в вашей горячей ладошке, конечно. Вы знакомитесь с местными обитателями, и они тут же интересуются, что это такое у вас в руках.

Не нужно – втайне ожидая от них комплиментов за ваш изысканный философский вкус – говорить им, старательно и с любовью выговаривая фамилию философа: «Это мой Кант!» Почему не нужно? Потому что ожидаемых моральных дивидендов вы не получите, но вполне можете получить уже знакомую нам близкую к истерической реакцию. Что же тогда отвечать на их законный, но непонятным для вас – да и для них самих – образом «заминированный» вопрос? Скажите «Кент». Или «Кэнт» – если первое кажется вам слишком уж фамильярным по отношению к вашему кумиру. Или вообще скажите, что это Гегель – даже такая неточность будет предпочтительнее анатомически-неприлично звучащей на английском языке правды. Я думаю, что и сам Кант отнесся бы к такой языковой коллизии по-философски и простил бы вас…

У моих американских курсантов изрядное веселье вызывали слова «матфак», «физфак», «юрфак», «филфак» и подобные, которыми я их потчевал, когда замечал, что они начинают клевать носом – шесть часов плотного контакта с языком только в классе, что вы от них хотите! Так что все эти «факи» я давал им в качестве нашатыря. До Канта же дело как-то не доходило – имманентное упущение с моей стороны, которое я постараюсь исправить при первой же возможности…

Но, с другой стороны, в городе Такомовка (Пирсовского уезда, Вашингтоновской губернии) я весьма часто посещал клинику (в качестве переводчика, конечно, исключительно в качестве переводчика!), где всегда замедлял свой шаг, проходя мимо двери, на которой красовалась табличка с надписью красивыми золотыми буквами – «Макдерьмотт, проктолог, доктор медицины». У этого человека если и были проблемы в жизни, то явно не с выбором профессии. М-да…

В рыбном отделе магазина, весьма удобно расположенного по соседству с моей последней американской квартирой, я практически каждый день размышлял над глубинными эзотерическими причинами, по которым на витрине рядом с филе из рыбы с интересным и экзотическим названием «махи-махи», всегда стоял соус с не менее интересным, но уже гораздо менее экзотическим для нас с вами названием «хули-хули»…

А популярное американское лекарство (кажется, от простуды) с романтичным названием «Дристан»? Не правда ли, на ум сразу приходит Изольда?

Кстати, известное русское слово из трех букв, коим в нашей стране издревле принято «украшать» заборы и подъезды, является довольно распространенным азиатским именем и достаточно часто встречается в Америке. Будьте готовы к тому, что вам с широкой лошадино-американской улыбкой могут вручить визитную карточку именно с этим именем. Мне вручали.

Недавно мне рассказали историю о том, как некий иностранец с таким «трехбуквенным» именем, только что приехавший в нашу страну, появился на курсах русского языка при одном из институтов в Пятигорске. Когда он представился преподавательнице – строгой даме с многолетним опытом работы – она сказала: «А вас мы будем называть Хуэй! Согласно правилам благозвучия. И вообще, вам надо везде так представляться…». На это наш, очевидно, изрядно надышавшийся политкорректного воздуха иностранец с негодованием ответил, гордо откинув голову назад, что не собирается менять своего старинного благородного имени ни для кого и ни при каких обстоятельствах, категорически настаивает на правильном его произношении и, вообще, даже какие-либо намеки в этом направлении будет считать личным оскорблением! Его правая рука при этом как бы искала эфес воображаемой шпаги. Мудрая и видавшая виды преподавательница пожала плечами и оставила его в покое, поскольку поединки на шпагах с учениками не являлись, видимо, ее стихией, но называла его с тех пор, правда, не как он настаивал, а просто «вы».

Прошло два-три месяца, и как-то раз после занятий наш гордый иностранец робко подошел к преподавательнице и очень тихо сказал: «Простите, я хочу, чтобы с сегодняшнего дня вы, и все остальные тоже, называли меня Хуэй!», и быстро ушел, опустив голову. Кто знает, через что ему пришлось пройти за эти три месяца жизни в нашей стране. Чаша, которую он испил в Пятигорске, была, очевидно, полна не только воспетой Лермонтовым местной минеральной воды…

Я лично видел свидетельство о браке нашей русской девушки и американца с очень похожей фамилией – к нашему слову из трех букв было добавлено «-сман». Не думаю, что она часто ездит к себе на родину. Оно и понятно – новоявленной миссис Х…йсман с такой… эээ… заборной фамилией нашу пока еще не окончательно политически откорректированную телерадиогазетной шайкой страну лучше объезжать стороной. Здесь этого могут не понять. А если и поймут, то совсем не так, а как-нибудь вовсе этак или еще хуже. Хотя что может быть для русского человека хуже, чем такая вот фамилия. М-да…

А совсем недавно мне рассказали печальную историю о том, как в 60-е годы прошлого века не повезло кандидату в генеральные секретари компартии Франции с некоторым образом неудачной фамилией Г…ндон. Московские товарищи, которые, конечно же, всегда утверждали кандидатуры на такие посты в братских коммунистических партиях, отвергли этого борца за светлое будущее, выдвинув в качестве обоснования своей позиции лишь весьма спорный тезис о том, что у нас-де и своих г…ндонов хватает, а тут еще этот…

Есть и более безобидные примеры межъязыковых словарных соответствий такого рода. Например, обычно притворяющиеся утонченными итальянские мужланы хоть и выряжены все как один в «панталони» от «Армани», но вполне могут довести до слез милую русскую Галину в ситцевом сарафанчике только на шатком основании того, что слово «галлина» означает по-итальянски «курица». Не «мой маленький цыпленочек», с которым еще можно было бы как-то смириться, а именно та самая вульгарная курица, которая, как известно, даже и не птица! А в чем же виновата бедная Галина? В чем, я вас спрашиваю?

Среди всего этого паноптикума, этой языковой «кунст-камеры», переполненной несправедливыми и обидными смысловыми несовпадениями, имеются также весьма редкие и счастливые исключения, когда значение какого-либо слова одного языка едва ли не полностью совпадает со значением этого слова, помещенного в другой язык. Фамилия Слиска, вброшенная в английский язык, например, имеет там практически то же самое, кроме разве что самых тончайших нюансов, интересное звучание, что и в нашем родном языке…

«Кака быстро проходит по краю поля, обыгрывает двух игроков, демонстрируя великолепную технику владения мячом, и отдает точный пас в штрафную площадку. Удар – гол!!! А все благодаря прекрасной игре Каки… эээ… Кака… в общем бразильского футболиста!». Да, мой любезный собеседник, да! Именно такой запоминающийся репортаж мне удалось услышать с последнего футбольного чемпионата мира, проходившего в стране всеми нами любимого штандартенфюрера Штирлица.

А это уже репортаж с чемпионата мира по футболу среди юношей в Канаде. Играют сборные Польши и Аргентины: «Стопроцентная голевая ситуация. Удар! И в очередной раз этот молодой футболист промахивается по воротам. Сколько можно? В своей стране он играет в команде с названием… эээ… «Гомик»… может быть, поэтому команда не занимает высокой строчки в турнирной таблице…»

Ползущий с одной колдобины к другой автобус, везущий в райцентр крестьян одной из близлежащих деревень. Около окна сидит мальчик лет семи-восьми, но смотрит он не на проплывающие за окном и изумительные в своей красоте березовые рощи и луга, от которых так сладко заднит сердце и к горлу подкатывает какой-то непонятный комок… Мальчик увлеченно смотрит на колоду разноцветных карточек в своей руке.

На карточках изображены различные симпатичные персонажи американо-голливудского производства: железно-суровые, но симпатичные роботы-убийцы, улыбчиво-симпатичные мутанты-убийцы и кровососы-вурдалаки-убийцы – тоже симпатичные; «крутые» девки-ведьмачки с симпатичными садистскими ухмылками, острыми когтями и одеждой, предназначенной не для того, чтобы скрывать их гипертрофированные детородные органы, но более для того, чтобы выставить эти органы на всеобщее обозрение; не менее привлекательные люди-крысы и люди пауки, призванные элегантно бороться со злом, непринужденно убивая направо и налево при помощи самого разнообразного симпатичного оружия, не забывая отпускать при этом всяческие симпатичные шуточки-прибауточки, и прочая кровожадная мерзость, нежить и нечисть…

Рядом с мальчиком уже почти час стоит бабушка в телогрейке и платочке и тоже пристально смотрит в колоду, шевеля губами, очевидно, пытаясь разобрать надписи на непонятном языке. «Сэ… пэ… и… дэ… сэ… пэ…» – бормочет она. «С…пидарман!!!» – вдруг говорит она громко – на весь автобус. Все головы в немом изумлении поворачиваются к ней. «Вот чему они учат наших детей!!!»

Бабушка, быть может, не очень хорошо разбирается в тонкостях произношения в английском языке, но ее приговор, ее глубинное понимание сути вопроса не становится от этого менее верным – они упорно учат наших детей – и всех нас! – именно этому. И, надо сказать, учат очень успешно…

Среди курсантов Института иностранных языков Министерства обороны США, изучающих русский язык, существует старинная традиция просить преподавателей – особенно женщин – громко говорить фразы «пекарь с кротом» и «смелый русский хор». Ни о чем не подозревающего преподавателя какой-нибудь тонкий и звонкий курсантик с невинно-голубыми глазками – шельма этакая! – как бы невзначай просит перевести эти фразы с английского на русский. И, конечно, перед такой же «невинной» затаившей дыхание аудиторией. Когда просьба исполняется, то к удивлению ничего не понимающего преподавателя, ответом бывает громогласный хохот американской солдатни, наслаждающейся похабщиной (да-да, по-английски эти фразы являются самой настоящей похабщиной!), изрекаемой попавшимся на языковую удочку преподавателем.

Ваш же покорный слуга был заблаговременно предупрежден выпускниками этого института о возможных провокациях подобного рода и был к ним готов. Так что нельзя недооценивать важность агентурных сведений для поддержания боевой готовности! Предвкушающих веселые минуты «шутников» в военной форме ждал достойный ответ. О да! Возможно, в первый раз за всю историю существования этого института они получили по заслугам! Долгие годы, проведенные мною в шаолиньском монастыре в строгом посте и изучении методов третирования остроумцев в униформе, не прошли понапрасну! Но об этом, мой любезный собеседник, я расскажу как-нибудь в другой раз и не исключено, что в другой книге…

Один мой друг-«зеленый берет», зная мою слабость к коллекционированию всяких языковых казусов, рассказал мне со смехом, как группа офицеров, в которую входил и он, в ходе выполнения задания в Таиланде была представлена одному весьма высокопоставленному официальному лицу. Обстановка была достаточно формальной и даже несколько торжественной, и переводчик из «зеленых беретов», называя фамилии своих коллег, использовал перед ними слово «кун», что является чрезвычайно уважительной формой обращения – наподобие бывшего нашего «достопочтимый господин» или японского вежливого «сан». В группе находился один политически откорректированный «африканце-американец», и когда переводчик представил его, используя, конечно, вежливое слово «кун» (переводчик употреблял это слово перед всеми фамилиями), то он немедленно впал в неуправляемую истерику, вызвав всеобщее замешательство. Церемония была скоропостижно прервана. «Зеленые береты» бесславно отступили с «поля боя» и ретировались к себе в гостиницу, чтобы перегруппировать там свои силы. Ситуация была весьма и весьма напряженной.

Напряженная «тактическая ситуация» (как выразился мой украшенный зеленым беретом друг), в которую попала его группа, осложнялась еще и тем, что никто ничего не понимал, включая переводчика, а истеричный «африканец» категорически отказывался давать «показания», до утра запершись у себя в номере, откуда лишь периодически доносился звон разбиваемой посуды, угрожающие вопли и удары чего-то тупого – очевидно, его головы – о стены. К утру в номере наступила мертвая тишина, а затем дверь отворилась и на пороге появился он сам – горделиво-спокойный, хотя и бледный (насколько это было возможно при цвете его кожи), и в полной парадной форме. В его руках были несколько листков бумаги, которые оказались официальными рапортами. Один рапорт он тут же вручил командиру группы, а копии предназначались всем – начиная от командира корпуса и вплоть до министра обороны и президента.

Из рапорта стало понятным, что в тех местах, откуда «проистек» – не то Алабама, не то Луизиана – наш вояка, для представителей его расы слово «кун» является очень оскорбительным и, возможно, даже более оскорбительным, чем всем нам знакомое и привычное «ниггер». Обиженному попытались объяснить, всю невинность слова «кун» в тайском языке, растолковать неуместность прямой экстраполяции значения сходно звучащих слов в одном языке на совершенно другой язык, но все понапрасну – политически корректные рычаги в голове «афро-американца» заклинило окончательно и бесповоротно.

Дело об «употреблении оскорбительных расовых эпитетов» продолжалось месяцы, если не годы, на всех уровнях американской военной бюрократии. Были исписаны тонны бумаги и потрачены миллионы долларов. «Истец» покинул вооруженные силы – он не хотел служить в таких «невыносимых» условиях. Где он сейчас? Что он думает об этом «инциденте»? Видит ли до сих пор «козни белых расистов» во всем и вся? Кто знает, кто знает…

Политическая корректность… Как много в этом звуке! Да, в моем сердце, мой любезный собеседник, многое отзывается при этих словах! Например, анонимный пасквиль на вашего покорного слугу с гневным обвинением меня в том, что я по утрам говорил моим коллегам-женщинам, как они хорошо сегодня выглядят – уверяю вас, что я делал это совершенно невинно и без задней мысли, исключительно желая сделать им приятное! Или достопамятный обед вдвоем, во время которого я обращался к своей мило улыбающейся – о, эта милая, многообещающая улыбка, которой мне не забыть никогда! – бывшей курсантке со страстной речью о преимуществах чтения с минимальным использованием словаря в изучении иностранных языков, находя в ней, казалось, полное взаимопонимание в тонкостях построения контекстуального поля, обед, после которого она отправила официальный рапорт по команде, обвинив меня в недостойных домогательствах и едва ли не в том, что я против ее воли грубо взял ее в заложники на целых пятьдесят минут.

О да, мой любезный собеседник, о да! Я многое мог бы рассказать о политической корректности, правящей свой разнузданный бал в Америке, и о всемогущих «политкорректорах», сорвавшихся с цепи. Я мог бы говорить и говорить и когда-нибудь это сделаю, но в этой книге, посвященной совсем другому, ограничусь лишь… Пушкиным. Да-да, тем самым Пушкиным, который памятник себе воздвиг нерукотворный! Оказывается, что народная тропа не заросла к нему не только у нас на Руси, но и в стране «макдональдсов», Голливуда и «политкорректности». Но обо всем по порядку.

Уже известный вам, мой любезный собеседник, «матрешечный» Джон пригласил меня на очередной фестиваль, где он намеревался коробейничать со своими балалайками и расписными ложками. Я приехал, занял место у столика с товаром и стал разглядывать толпу и наших соседей-торговцев. Слева от нас был афганец в бурнусе, справа – усатый индиец в тюрбане. Чуть поодаль я заметил столик, на котором были разложены разнообразные африканские товары: маски, статуэтки из черного дерева, бусы, пестрая одежда, книги. Книги-то и привлекли мое внимание. Я подошел и стал их рассматривать. Они оказались пропагандистской литературой, направленной против белой расы: геноцид африканцев белыми, рабовладение и работорговля, требование репараций в пользу угнетенного нами чернокожего населения и такое прочее. Хозяин товара заметил мой интерес и явно хотел бы со мной поговорить, но был занят разговором с одним из своих покупателей. Выглядел торговец-«идеолог» соответственно – национальные африканские одежды, включая цветастую шапочку, напоминающую по форме турецкую феску, тонкие, интеллигентные черты лица, профессорские очки, четки в руках.

Я посмотрел товар и вернулся к «русскому» столику. Джон попросил меня подежурить около своих матрешек и отлучился «на полчасика» по каким-то делам. Я вытащил из кармана книгу и стал было читать, как вдруг передо мной кто-то откашлялся. Я поднял глаза – это был хозяин африканского столика.

– Я вижу, что вы русский?

– Да, я русский.

– У меня к вам такое дело… Вы слышали о Пушкине?

– Да, конечно. У нас все… эээ… слышали о Пушкине.

– А вы знаете, что он был негром?

– Да, знаю. У нас все…

– Я бы хотел иметь его книги в моем магазине – у меня есть свой магазин – это было бы очень хорошо для роста нашего африканского самосознания в Америке.

– По-английски было бы затруднительно найти что-либо…

– Не важно – можно и по-русски. Они были бы не для чтения, а в чисто символических целях. Для роста самосознания.

– Хорошо, я могу посмотреть…

– Кстати, вы знаете, что Пушкина убили?

– Да, у нас все это знают.

– А почему убили? Это знаете?

– Была дуэль. Это было связано с его женой – сын французского посла Дант…

– Нет-нет, все не так. Правда в том, что гениальный негритянский поэт Пушкин был убит белыми русскими расистами.

– ???

– Да-да, молодой человек, это был заговор белых расистов! Но разрешите откланяться – я должен идти. Спешу, знаете ли. Вот моя карточка.

Я чисто механически взял у него из рук карточку. У меня в голове звенело. Для меня наконец-то открылась страшная правда, которую так долго прятали от нас засушенно-назидательные – «Тема лишнего человека в сочинении недостаточно раскрыта! А ошибок поналепил сколько! Ставим тройку с натяжкой!» – «училки» с указками на уроках литературы. У меня перед глазами одно за другим проносились видения: Александр Сергеевич с кольцом в носу и в набедренной повязке, исполняющий вокруг костра свои национальные танцы под звуки тамтамов; крест, пылающий на лужайке перед домом великого негритянского поэта в Михайловском; мстительно глядящая из кустов Арина Родионовна в чепчике; Дантес в белом ку-клукс-клановском колпаке с прорезями для глаз, ведущий за собой толпу пьяных гусар с факелами, которая вопит: «Вздернуть ниггера! За «Повести Белкина»! Чтоб неповадно было, в натуре, русский язык поганить! За недостаточно раскрытую тему царя Салтана! За кота ученого с цепью, мать его так-растак! За Евгения, млин, Онегина с Наташей Ростовой! За горячий жир котлет! На березу его – чтоб помнил чудное мгновенье!»…

Когда туман перед моими глазами рассеялся, очкастого «идеолога» в феске уже нигде не было видно. Но травма, нанесенная им моей легкоранимой психике, не зажила и по сей день… М-да…

А что же трагедия семейства Фокачуков, с которого я начал мое повествование, можете поинтересоваться вы, мой любопытный и памятливый собеседник, что же стало, в конце концов, с ним? История эта имела самый что ни на есть безоблачно-счастливый конец – измученные злыми американскими детишками Фокачуки безжалостно устранили эту досадную горошину под пуховой периной своей новой американской жизни, просто поменяв свою неудачную фамилию на более удобоваримую (кажется, на фон Качьюкофф или что-то в этом роде), и успешно продолжают свое плавание по нескончаемой кака-кольной реке с гамбургерными берегами с гордым названием Америка. Давайте же и мы с вами порадуемся за них…

Неплохой компот, или Несколько слов о профессионализме

Я готовил данный трактат к первой публикации и в силу этого должен был много раз посещать издательство, которое занималось корректурой, версткой и другими малоприятными, но необходимыми для автора вещами. Издательство находилось не в моем городе, и я был вынужден приезжать туда на поезде и проводить там целый день. Очевидно, решив хоть как-то облегчить мое пребывание в чужом и совершенно незнакомом для меня городе, работники редакции любезно сказали мне, что на первом этаже здания находится весьма приличная столовая, куда я могу ходить обедать. Я решил прислушаться к этому совету и в первый же день пошел в эту столовую.

Столовая оказалась вполне традиционно-советской как по облику, как и по наполнявшим ее запахам. Меня это не смутило, так как я знал, что весьма часто за неказистым внешним видом скрывается очень даже достойное содержание. Я взял видавший виды поднос и выбрал для себя первое, второе и компот. Покончив со всем этим, я решил, что мой выбор сегодня был не очень удачным, и что на следующий раз мне повезет больше. Компот, впрочем, был неплохим. Во второй раз компот снова оказался вполне съедобным, чего нельзя сказать об остальных… эээ… блюдах. Интересно, как можно придать даже картофельному пюре такой, с позволения сказать, вкус? Какой технологический процесс для этого применяют? Во мне проснулся и беспокойно заворочался исследователь-естествоиспытатель. Этакий любопытный Миклухо-Маклайчик с увеличительным шерлокохолмсовским стеклом в руках.

Мое третье посещение этой «едальни» было уже чисто научным – я старался выбирать местные блюда, которые я до сих пор не пробовал. Я внимательно смотрел на поваров в их традиционной профессиональной одежде и других аборигенов столовой. Все они выглядели вполне достойно и профессионально. Многие из них явно работали здесь лет по двадцать, а то и больше. Они говорили нормальными голосами. Они явно не испытывали никакого стыда. Их глаза не бегали по сторонам. В них не было и тени сомнений. Они совершенно без ненависти смотрели на меня и на других посетителей. Одна из них даже дружелюбно улыбнулась мне – как любопытно: какой интересный экземпляр для моей коллекции! Я осторожно – чтобы ненароком не спугнуть ее – улыбнулся в ответ и продолжил свои выверенные многолетней практикой движения по алгоритму эксперимента. Я поставил поднос на стол, как обычно тщательно протер носовым платком подозрительного вида ложку и вилку, собрал в кулак свою волю и провел заключительный и решающий этап эксперимента: приемлемыми для потребления оказались опять-таки компот и в какой-то степени хлеб. Я вытащил из кармана свой блокнот и тщательнейшим образом записал результаты моих научных исследований – они ни в коем случае не должны были пропасть для потомства…

Вы раздражены, мой любезный собеседник? Вы хотите спросить меня, какое отношение мои неудачные посещения «изб-едален», в том числе и конкретно этой, имеют к изучению иностранного языка? А разве это не очевидно? Для начала, правда, я поправлю вас относительно «неудачности» моих похождений в издательскую столовую. Соглашусь, что мой желудок несколько пострадал, принимая на себя удар столовских биточков, непонятно во имя чего замученных кур в соку и без оного и всего остального меню (кроме компота!), но эти жертвы были отнюдь не напрасными. Эти жертвы позволили создать мне еще одну иллюстрацию для нашего с вами трактата, на которую вам, мой нетерпеливый собеседник, будет небезынтересно посмотреть.

Да, да, да! Получилась весьма поучительная иллюстрация, которая яснее ясного показывает нам, что тот простой факт, что человек занимается чем-то двадцать или даже более лет, еще не делает его профессионалом в этой сфере! Я не могу назвать профессионалом повара, картофельное пюре которого вызывает рвотный рефлекс! Пюре! Даже я могу вполне сносно приготовить картофельное пюре. С закрытыми глазами и, возможно, со связанными за спиной руками! И ногами! Люди, изо дня в день потчущие вас «блюдами», которые согласится есть далеко не каждое уважающее себя домашнее животное (даже хрюкающее!), для меня не профессионалы. Кто же они? Заключенные, отбывающие свой срок? Рабы, волей случая прикованные к ненавистному веслу, на которое они должны день за днем и год за годом налегать? Достойные лишь жалости, но никак не уважения? Нет, не хочу затруднять себя поисками подходящего эпитета. Кто угодно, но только не истинные профессионалы, знающие и любящие свою работу! «Срок давности» не смягчает в данном случае вину, но лишь усугубляет ее. Приговор окончательный и обжалованью не подлежит!