Мифы майя. От жертвоприношений и священного какао до книги «Пополь-Вух» и подземного царства Шибальбы

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Галина Ершова, 2025

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2025

Введение. Как появляются мифы

Хорошо известно, что в Европе обязательный набор занятий культурного человека включал зазубривание греческих мифов, чередовавшихся с древнеримскими. Так в западном коллективном представлении о культуре сохранялся древний подход к точной передаче знаний, которые даже на рубеже нашей эры уже воспринимались как оторванные от реальности рассказы, где героями становились многочисленные фантастические существа. Их традиционно так и называли «героями», иногда пытаясь привязать к окружающей действительности и отдельным законам природы. Причинно-следственные связи чаще всего были крайне условны, что со временем и привело к выводам о «мифологическом мышлении» древнего человека.

Тем не менее каждый из нас прошел свой «мифологический период». В раннем детстве, с понимания первых слов, ребенок с упоением погружается в пространство сказочного мира, который ему становится близок, понятен, радостен и бесконечно дорог до конца жизни. Обычные «разговоры» младенца с родителями очень долго продолжают оставаться всего лишь называнием предметов и выражением желаний. И только текст сказки погружает ребенка в удивительное целостное пространство, где каждая вещь обретает свой смысл. Реальное и ирреальное переплетаются причудливым образом – но дети быстро научаются понимать разницу и удивительно тонко на самом деле ощущают грань между событиями настоящей жизни и «ненастоящей». Незатейливые ситуации вокруг сказочных героев объясняют ребенку важные правила. По ним маленький человек входит в общество и строит отношения с другими людьми. Обучается понимать, казалось бы, такие разные и сложные вещи, как правила поведения, запреты, мораль, справедливость, трудолюбие, героизм, самопожертвование, честность, вера, смысл жизни, доброта, любовь, долг, служение обществу. И, кстати, очень быстро ребенок начинает замечать чуждое ему в «чужих» мифах или в неких авторских интерпретациях мифологических текстов. Чуждое – это то, что противоречит «своей» картине мира, складывающейся с первыми воспринятыми целостными сюжетами, которые и формируют полноценное мышление. Неслучайно ребенок запоминает сказочные тексты до малейших деталей и просит повторять особенно значимые для него фрагменты. И обязательно поправляет оговорки рассказчика, а также со временем пытается исправить негативные ситуации с позиции уже своих собственных, приобретенных знаний.

Русский ученый Ю. В. Кнорозов, дешифровавший в середине XX в. иероглифическую письменность древних майя.

ТАСС

Именно этот теплый мир глубинного опыта, завещанного многими поколениями предков в бесконечных сказках и мифах, формирует в человеке то, что становится культурным кодом народа.

С точки зрения научного понимания этого процесса речь идет о становлении левополушарного мышления. Оно эволюционно молодое и развивается у ребенка только под влиянием окружения. Вячеслав Всеволодович Иванов, подмечая «социальную» функцию левого полушария, писал: «Если правое полушарие мозга с раннего детства связывает человека с внешним миром, то левое облегчает ему быстрое вхождение в то общество, в котором он живет. Более того, левое полушарие можно в известной мере считать представителем этого общества в нейропсихологической структуре личности. В этом полушарии закреплен родной язык человека и его внутренняя словесная речь, на этом языке основанная. ‹…› Иначе говоря, в левом полушарии находятся те обусловленные культурно и исторически программы поведения, которые общество вводит в человека»[1]. И не будет преувеличением заметить, что именно миф с самого раннего детства формирует его личность.

Возможно, поэтому миф долгое время никак не вписывался в науку, продолжая считаться некой культурной данностью, которую лишь следовало отделить от официальной религии. И только со становлением гуманитарных наук в XVIII в., когда начали выделять различные направления научных знаний, миф оказался в сфере интересов ученых. И неслучайно. Происходят открытия, трансформируются религии и идеологии, меняется жизнь. При этом миф, архаически неизменный и современный, сочетающий несочетаемое, мистический и приземленный, понятный и необъяснимый, остается неотъемлемой частью культуры каждого человека, живущего в обществе.

В системе европейского миропознания мифология вплоть до окончания Средневековья была неотделима от религии. Однако уже Джамбаттиста Вико, автор вышедшего в 1725 г. труда под названием «Основания новой Науки об общей природе наций», задумался о сущности мифа. Именно он первым заговорил об особенностях, характерных для мышления древнего человека. И совершенно логично сравнил этот тип умозаключений с мышлением ребенка, более чем на век опередив биолога Эрнста Геккеля. Тот же, будучи дарвинистом, в 1864 г., по сути, завершил формулировку «закона рекапитуляции», согласно которому историческое развитие вида отражается в истории его индивидуального развития.

Однако, каким бы ни было «мифологическое мышление», очевидно, что оно подводило события мифов к созданию некой не очень логичной, с точки зрения современного человека, картины мира. Особое значение придавалось мифам космогоническим, то есть тем, что концентрировались на создании мира, с переменным успехом заселяемого людьми.

Миф, отражая определенную и постоянно устаревающую модель мира, со временем становится менее понятным с точки зрения носителей «прогрессивного» знания. Это уже в XIX веке подметил Макс Мюллер – европейский филолог, сторонник натуралистического языкознания. Он даже создал вполне логичную концепцию «болезни языка»: согласно ей, первобытный человек выражал абстрактные понятия через метафорические эпитеты. При этом, когда система образов устаревала, первоначальный смысл метафор забывался или вовсе не понимался. Тогда текст и обретал свойство «мифа», то есть становился условным объяснением некогда всем понятных, но уже забытых явлений.

Еще один исследователь мифологии, французский антрополог и философ Люсьен Леви-Брюль, исходил из собственного видения, деля все культурно-исторические явления на «понятные» и «непонятные», «естественные» и «сверхъестественные». Подобный взгляд, конечно же, в первую очередь приходит в голову всякому, кто пытается объяснить содержание мифа. Исследователи XX века торжественно пришли к толерантному, но малопонятному мнению о том, что мифотворчество – древнейшая форма, своего рода «символический язык», в терминах которого человек моделировал, классифицировал и объяснял мир, общество и самого себя. Неслучайно «мифологическая» картина мира предшествовала, а то и совпадала с ранней религиозной.

Глиняная голова с двумя одинаковыми лицами. Гватемальское нагорье, раннеклассический период. Частная коллекция «Сан-Хорхе».

Частная коллекция / Фото Г. Борисовой

Однако возникали и другие мнения. Этнограф Джеймс Фрэзер, публикуя в 1890 г. знаменитую работу «Золотая ветвь: исследование магии и религии», сделал упор на то, чтобы установить аналогии между явлениями, существующими в совершенно разных культурах и на весьма удаленных и изолированных одна от другой территориях. Как бы то ни было, связь основ мифологических построений и религиозного поведения с психикой человека представлялась очевидной уже в XIX веке.

По той же причине в 1900 г. русский этнограф Лев Штернберг, открывший миру явление шаманизма, отмечал: «Сравнительное изучение религии (вернее, наука о религии) – позитивная наука, занимающаяся историей эволюции религиозных явлений в связи с другими факторами психической и социальной жизни человечества. Главные науки, из которых наука о религии черпает материал для своих исследований, – история религий, история культуры, этнография, антропология и социология. Метод ее – метод точных наук: индукция с последующим конструктивным синтезом, приводящим к установлению законов, общих принципов и феноменологии религиозных явлений»[2]. Примечательно, что Штернберг был, пожалуй, первым, кто оценил глубину и сложность духовных представлений «даже низших племен». Он полагал, что эти верования «настолько сложны и представляют такую цельную и глубокую систему, возникшую путем сложной работы мысли, что о первичности их, если судить по аналогии с медленным прогрессом мысли в других областях культуры, и речи быть не может»[3].

А Карл Юнг, публикуя в 1937 г. лекции под названием «Психология и религия»[4], уже совершенно официально привлек к своим исследованиям описания Дж. Фрэзера и других этнографов. Понять проблемы современной ему психиатрии было невозможно, не задействовав такие области знания, как антропология, мифология и религиоведение.

Самый верный рациональный путь к решению этих универсальных и, главное, всем интересных загадок предложил гениальный русский ученый Юрий Валентинович Кнорозов, дешифровавший в середине прошлого века иероглифическую письменность древних майя. Во всех своих открытиях Кнорозов, начиная с 1950-х гг., уже использовал междисциплинарный подход, сочетавший системный анализ, методы истории, психофизиологии, биологии, кибернетику (то, что сейчас торжественно именуют «искусственным интеллектом»), психиатрию и многое другое. Миф для Кнорозова тоже стал своеобразной системой, в которой не могло быть случайных компонентов.

В представлениях майя умерший оказывается в пещере – преисподней, где «высвобождается» его бессмертная душа. Она-то и представлялась в виде «мертвого глаза» или «лика» покойника. Сцена высвобождения души в Мадридском кодексе, с. 34.

Museo de América, Madrid. Fotografía: Joaquín Otero. CER.es (http://ceres.mcu.es), Ministerio de Cultura, España

Кнорозов, следуя позиции Штернберга, создавал собственную теорию культурно-исторического развития, где за основу взял эволюцию коммуникации. Мифы и религиозные практики, в его понимании, выступают способами передачи информации. А конечной задачей было то, чтобы коллектив реализовал общую цель. Таким образом, создавалось единое информационное пространство, отражавшее представление о мире, а также о том, какое место в нем занимают сами носители информации. Чтобы она выглядела убедительно и закреплялась, использовались мнемонические приемы, гипнотические практики и, прежде всего, фасцинация (завораживание)[5]. Особое место Кнорозов отводил личности того, кто генерирует важную информацию и, по всей видимости, составляет мифологические тексты. По его определению, этим занимался «специальный контингент» – шаман, жрец и т. д.

Итак, все упомянутые подходы подводят к интересному и непростому вопросу: о каких временах мы можем говорить, рассуждая о мифах? То есть: когда мы даем «переоценку» актуальности текста и когда он превращается в миф? Ведь очевидно, что речь идет вовсе не о хорошо известном периоде «мифов Древней Греции», которые зазубривались европейцами как обязательная часть образования. И даже не о «индоевропейских истоках» евразийских культурных явлений – к тем автоматически сводят все необъяснимое в качестве истины, не требующей доказательств. Все гораздо древнее, сложнее и на самом деле увлекательнее.

С формальной точки зрения мифы, по сути, – разрозненные тексты, описывающие картину мира, начиная со времен возникновения человеческого сообщества. Постепенно эти сведения о мире и о себе систематизируются, обретая форму религий, которые, особенно на ранних этапах, тоже крайне схожи между собой. Тем не менее в науке обычно отделяют мифы с их разрозненным и на первый взгляд невзаимосвязанным набором сюжетов от более или менее целостных религиозных систем, где присутствует определенная, хотя и очень условная, логика. При этом древние религиозные системы в обязательном порядке включают в себя множество разновременных мифов. Для примера достаточно обратиться к Ветхому Завету, собравшему ближневосточные мифы разных времен и народов, которые кочуют, в свою очередь, от иудейской религии до христианства и ислама.

Истоки мифов и религиозного сознания относятся к мустьерскому периоду[6], когда только происходило становление человека разумного. Активно развивалась речь – сложная коммуникативная деятельность, с помощью которой оказалось возможным передавать не только сиюминутную конкретику, но и универсальные абстрактные понятия. Рациональный подход к пониманию мифа предполагает, что в каждом отдельном случае коллектив создает собственный комплекс абстрактных понятий и научных знаний, отражающих то, как человек воспринимает мир, вне зависимости от региона обитания. А совпадение таких картин реальности происходит благодаря тому, что наш головной мозг изначально биологически и психически универсален. А ориентируется он на восприятие окружающей среды, выявление закономерностей, позволяющих прогнозировать собственную деятельность, а также на передачу знаний и обучение молодежи.

Проще говоря, отвечая на вопрос, когда появились мифы, следует отталкиваться от давности в 40–50 тысяч лет – тогда человек активно осваивал земные и водные пространства, у него появилась речь, произошел качественный сдвиг в его мышлении за счет бурного развития левого полушария головного мозга. Благодаря этому он смог систематизировать пространство и время, помнить прошлое и строить планы на будущее.

Первые человеческие коллективы должны были выживать в достаточно сложных природных условиях, а для этого следовало познавать мир и передавать друг другу и новым поколениям накапливающиеся знания и технологии, учиться взаимодействию, ставить общие цели и достигать их. И все эти знания и правила, описывающие мир, передавались в виде рассказов. Текст их должен был воспроизводиться предельно точно, ошибки не допускались. Совсем не случайно в некоторых древних обществах, живших с устной традицией, такая ошибка могла караться даже смертью. От точности текста зависело выживание коллектива – для этого надо было знать законы астрономии, климата, географию, понимать принципы устройства общества. Собственно, вот почему в разных регионах Земли при возникновении государств и стало появляться письмо. Но, как ни странно, миф продолжал и продолжает существовать в любом обществе и сегодня.

Однако современный человек не всегда может увидеть реальность, скрывающуюся за мифом. Так, например, на Юкатане у современных майя до сих пор есть миф о Летучей Мыши. Точнее сказать, Летучем Мыше, ведь пол млекопитающего в данном случае имел существенное для майя значение. Суть мифа, казалось бы, совсем проста.

Пришел однажды Летучий Мыш к зверям и говорит: «Братья, я такой же, как и вы. Я вскормлен молоком матери, у меня есть причинное место, совсем как у вас. Возьмите меня к себе». На что звери отвечают ему: «О чем ты говоришь! У тебя есть крылья, и ты летаешь ночью! Ты залетаешь в пещеру и поднимаешься в небо. Ты – не наш брат!» Обратился тогда Летучий Мыш к птицам: «Птицы, смотрите, у меня есть крылья, как у вас! Я умею летать, как вы. Я – ваш брат!» На что птицы возразили: «Как ты можешь такое говорить, когда у тебя есть причинное место, как у зверей. Убирайся отсюда! Ты нам никто!» Заплакал тогда совсем грустный Летучий Мыш и повис на гнилой веревке…

На первый взгляд суть истории сводится к некой морали – не стоит пытаться усидеть на двух стульях, а каждому сверчку следует знать свой шесток. Собственно, так этот миф и понимается современными майя. Однако в реальности ему не менее двух тысяч лет, и он не имеет ни малейшего отношения к нормам общинных взаимоотношений. В нем содержится изложение древних астрономических знаний, согласно которым Летучий Мыш – это воплощение тринадцатого зодиакального созвездия, расположенного на полосе Млечного Пути, или «Небесной веревки». Подробно речь об этом пойдет в специальном разделе. Уже пять веков как древняя астрономия майя прочно забыта. Но повествующие об астрономической картине тексты живы до сих пор и продолжают воспроизводиться в общинах майя в качестве своеобразных сказаний. И таких примеров много.

Любопытно, что в свои мифы, явно восходящие к древности, майя иногда вводят условно современных персонажей. Так, в колониальные времена появился каштлан, то есть кастилец (castellano), чужеземец, который совершает глупости, нарушает древние законы и получает наказание. Например, это происходит в другом мифе, где также фигурирует веревка.

Однажды каштлан зашел в пещеру и обнаружил там сундук. Охваченный алчностью, он открывает его и видит в нем длинную веревку, которую, конечно же, желает забрать себе. Он начинает тянуть ее, но та все не кончается и не кончается. Тогда каштлан решает забрать себе хоть часть веревки – он достает острый мачете и пытается отсечь кусок. И тут из разрубленной веревки начинает хлестать кровь, которую невозможно остановить! Каштлан в ужасе бросает все и бежит прочь из пещеры.

Забавно, что рассказчик, современный индеец майя, делает неожиданный вывод: по его мнению, речь здесь о том, что на Юкатане много длинных и прямых, как веревка, шоссе, где машины сбивают людей, и те гибнут, проливая кровь. В реальности же миф излагает совершенно другой сюжет, также связанный с веревкой, но та не символизирует Млечный Путь в качестве астрономического объекта, а воплощает символ прапредков, от которых произошли люди. Млечный Путь в мифологии майя считался Творцом и двойственным прародителем. Причем веревка выступала в качестве символа пуповины, по которой течет и передается потомкам кровь предков. Совершенно очевидно, что этому чрезвычайно древнему мифу, восходящему к археологическим ольмекам, явно не меньше пяти тысяч лет. Кроме того, он был еще и подправлен, но уже после конкисты – чтобы показать, что только глупый чужеземец каштлан может совершить подобное святотатство.

Итак, повторимся: сложные, абстрактные понятия излагались через доступную для всех систему образов и символов. Однако ясной она оставалась, лишь когда создавался текст и не слишком долго после. Со временем менялся язык, слова приобретали новые значения, появлялись новые понятия, одни образы уходили в прошлое и возникали другие. Менялись условия жизни и характер деятельности людей, что, конечно же, вносило в тексты свои коррективы. Так, старые описания мироздания постепенно превращались в почти магические заклинания и чаще всего обретали характер маловразумительной или весьма условной истории – то есть переходили в категорию так называемого «мифа». Возникали новые, более современные, тексты, которые также затем утрачивали актуальность. Поэтому «мифы», можно сказать, создаются отчасти непрерывно – даже в современной науке данные постоянно пересматриваются и уточняются, а устаревшие каноны, переходя в разряд утративших актуальность, зачастую начинают именоваться «мифами». Неслучайно уже в XIX в. большинство ученых, таких как Огюст Конт, Герберт Спенсер, Эдвард Тайлор, сходилось во мнении, что философия и наука возникают из мифа.

К слову, о научных мифах. Мы ранее упоминали зодиак, а некоторые из читателей от незнания полагают, что это нечто «мифологическое», относящееся к астрологии и магии. И даже могут искренне недоумевать, почему вдруг мистический «круг животных», как его назвали греки, позаимствовав знания у ближневосточных астрономов, появляется в древней майяской картине мира? На самом же деле зодиакальный круг – это базовое понятие научной астрономии, к которому самостоятельно приходили наиболее продвинутые ученые ранних цивилизаций, а вплоть до XVII в. астрология и астрономия были практически единой наукой.

На полной Луне на широте северного тропика можно разглядеть фигуру зайца. Поэтому майя и считали зайца спутником Луны и, соответственно, женских репродуктивных циклов.

Фото из личной коллекции автора

Итак, первый вывод: мифы возникают вместе с человеческим коллективом, отражают реальность своего времени и продолжают существовать вплоть до современности.

Важно вспомнить еще одну позицию Ю. В. Кнорозова, связанную с уже упоминавшимся законом рекапитуляции. Кнорозов полагал, что этот закон (напомним: согласно ему, развитие особи повторяет развитие вида) относится не только к биологии, но и к интеллектуальному развитию. Так и миф отражает становление собственной картины мира у каждого конкретного народа. И с этой точки зрения полностью опровергается столь любимая многими идея о том, что сходные у разных народов мифы обязательно свидетельствуют о контактах, «учителях» и «заимствованиях». Именно поэтому исследования этнокультурной истории Нового Света имели для Кнорозова особое значение: они давали примеры самостоятельного развития цивилизации, не зависимого от Старого Света. При всей схожести культурных процессов, для того, что происходило на американском континенте, нельзя было применить знакомый и долгое время неоспариваемый тезис об «общих индоевропейских» корнях всех одинаковых явлений. И никакие чужие «культурные герои» не могут повлиять на развитие общества. Кнорозов всегда напоминал в этой связи, что даже практически трехсотлетнее присутствие общины викингов в Гренландии не оставило ни малейшего следа в местной культуре эскимосов. Они жили в собственном мире, выстроив его картину и используя свои же знания и технологии. Все эти аргументы лишь подтверждают, что в изолированных регионах нашей планеты базовая часть мифов, несмотря на типологическое сходство, возникала совершенно самостоятельно!

То есть видение окружающего мира обретало некие общие для человека свойства, независимо от того, где он живет. И главной характеристикой этой универсальной для ранних времен картины, сохранившейся в мифах, становится антропоцентризм и, соответственно, антропоморфизм. Человек – центр и объект для подражания в окружающем мире, создаваемом им самим же. И потому все сущие и не сущие, но воображаемые объекты так или иначе обретают то, что свойственно ему: руки, ноги, чувства, поступки и т. д. Эти производные от человека объекты по-человечески вступают во взаимодействие с человеком, творя, с его точки зрения, зло или добро по отношению к нему. Все сущее может заболеть, прийти в негодность и даже умереть, а также, соответственно, вылечиться, обрести годность и даже возродиться. Жизнь – это особый объект для осмысления. Это абстрактное понятие, и обойти его в вечной картине мира невозможно. И потому все оказывается наделенным душой, которая чувствует и выражает свое отношение к происходящему через эмоции.

Сам человек становится обладателем множества душ, причем их количество может варьироваться в разных культурах, доходя до десятков. Но всегда присутствуют основные: душа-тень, душа-отражение, душа-двойник, душа-дыхание, душа-кровь, души-дублеры. Именно они становятся важными персонажами мифологического ряда любой культуры, в том числе и майя.

Кстати, именно версия их мифов о душах-двойниках (нагуалях) послужила основой для возникновения в современном западном пространстве такого литературного жанра, как магический реализм. А еще появились различные «эзотерические» псевдоучения с немалым количеством последователей. Наиболее удачливым и прибыльным во второй половине ХХ в. оказался литературный проект антрополога Карлоса Кастанеды с его персонажем – индейцем майя «Доном Хуаном».

Однако вернемся к исходному для мифов антропоцентризму древнего наблюдателя, основанному на том, что живыми существами являются не только вообще все объекты окружающего мира, но и даже возникающие по их воле явления. Сюда же вписывается и все то, что обитает в обоих мирах, включая многочисленных духов. Эти сущности и явления во всем подобны реальному человеку, взаимодействующему с окружающим пространством.

У майя есть целая серия мифов, где самостоятельным существом выступает пещера: она говорит, пугает и заманивает путников. Любопытно, что некоторые объекты природы воспринимаются человеком как обладающие большим опытом, разумом или силой, нежели он сам. Из чего логично следует, что сама природа исходно вовсе не является благодетельницей, а представляет постоянную опасность и даже угрозу жизни для него и общества. Чтобы противостоять ей, люди объединяются и создают систему защиты. Именно такие конфликтные ситуации и способы их решения очень часто становятся сюжетами мифов. Так, у майя при наступлении засухи появляется жертвующая собой юная девушка, которая, ни о чем не догадываясь, вступает в сексуальный контакт с представителем потустороннего пространства и получает оттуда необходимую поддержку. В результате благодаря ей вся община избегает голодной смерти.