Подлинная история носа Пиноккио

– Удачи тебе, – пожелала Анна Хольт.

Ровно в двенадцать часов комиссар Эверт Бекстрём вошел в большую комнату для совещаний, где состоялась первая встреча розыскной группы, сел с торца стола, поздоровался с присутствующими и предоставил слово своему заместителю Аннике Карлссон.

– Пожалуйста, Анника. – Бекстрём откинулся на спинку стула, выпрямился и сложил руки на животе, окидывая взглядом собравшихся.

По большому счету, те же самые тупые лентяи, что и обычно, хотя речь шла о лучшем дне в его жизни. Единственным лучом света в этом темном царстве он нашел крошку Йенни, вдобавок поменявшую черный топик на красный.

– Спасибо, – кивнула Анника Карлссон. – У нас умышленное убийство. Жертвой стал адвокат Томас Эрикссон, сорока восьми лет, одинокий, бездетный и вряд ли незнакомый кому-то из сидящих здесь. Его убили в собственном доме по адресу Ольстенсгатан, 127, в Бромме, вероятно, вчера вечером, и причиной смерти, согласно предварительному заключению судмедэксперта, похоже, стали удары тупым предметом по голове. Мотив неизвестен, но пока ничто не говорит в пользу версий ограбления или кражи со взломом с трагическим финалом. Того или тех, кто сделал это, остается найти. Именно поэтому мы сейчас и собрались. – Анника Карлссон подняла глаза от своих бумаг и кивнула собравшимся. – Подробности, я думаю, сообщит Петер.

В это самое мгновение открылась дверь и внутрь шагнула Анна Хольт в компании Лизы Ламм.

– Я не буду мешать, – сказала Хольт. – Хочу только представить вам руководителя расследования – старший прокурор Лиза Ламм. Я полагаю, вы во всем разберетесь сами.

«Приятная девочка, – подумала Анника Карлссон. – Маленькая, коротко подстриженная, со вкусом одетая в юбку, блузку и пиджак прекрасно сочетающихся тонов белого и синего. Выглядит не больше, чем лет на сорок. Глаза веселые. Если верить слухам, не имеет ни мужа, ни детей. Здесь, пожалуй, даже может что-то получиться!»

Она, кивнула и улыбнулась:

– Добро пожаловать, Лиза. Располагайся и чувствуй себя как дома.

– Спасибо, – ответила Лиза Ламм и села с другого торца стола. – Извините за опоздание. Она улыбнулась и кивнула собравшимся: – Продолжайте…

– Хорошо, – отчеканил Бекстрём. – Рады, что вы присоединились к нам.

«Десять минут коту под хвост, поскольку дамочка не в состоянии прийти вовремя, – подумал он. – И Утка Карлссон, наша собственная отдельская лесбиянка-мужененавистница, явно уже сделала стойку. Малышке Ламм надо держать ухо востро, иначе попадет в ее сети».

– Петер Ниеми возглавляет наш технический отдел, – сказал Бекстрём и жестом показал на того, кого сейчас представил. – Поведай нам, как обычно, о том, когда, где и как.

– Конечно, – сказал Петер Ниеми. – Хотя сейчас будет масса оговорок, ведь я и коллега Фернандес занялись этим делом только восемь часов назад, но ситуация, значит, выглядит в настоящий момент следующим образом. По предварительным оценкам, преступление произошло без четверти десять вчера вечером. Местом преступления с большой долей вероятности является зал на втором этаже дома жертвы на Ольстенсгатан. Причина смерти, по предварительному заключению судмедэксперта, – удары тупым предметом по голове и шее, из-за которых адвокат сразу потерял сознание, а потом умер в течение нескольких минут.

– Почему вы так считаете? – спросил Бекстрём, удобнее располагаясь на своем стуле.

По разным причинам, если следовать логике Петера Ниеми и сейчас идти по порядку и начинать со времени убийства, таковых имелись четыре.

Их жертва, похоже, очень серьезно относилась к своей безопасности. В самом доме находилось множество датчиков движения, камер и, кроме того, надежная система сигнализации для защиты от проникновения снаружи, охватывавшая все двери и окна.

– Здесь перед нами, значит, вход в дом, – сказал Ниеми, нажал клавишу на своем компьютере и показал фотографию входной двери жертвы на экране проектора, висевшего на торцевой стене комнаты. – Нет никаких следов вторжения, и сигнализация была включена все воскресенье вплоть до без двух минут девять вечера, когда кто-то, скорее всего сам Эрикссон, как мне кажется, отключил защиту входной двери и впустил внутрь одного или нескольких посетителей. Без двух минут девять, – повторил Ниеми. – Тогда к нему кто-то приходит, и это наша первая отправная точка.

Без двадцати десять в службу экстренной помощи позвонили с мобильного телефона жертвы. Разговор прервался через минуту, причем звонивший так и не сказал ни слова.

В службе экстренной помощи не отреагировали на данный вызов по той простой причине, что половина принимаемых ими звонков является результатом неправильного набора номера, а еще двадцать процентов так называемые «немые», то есть когда от звонившего не удается добиться никакого ответа. На них реагируют только в том случае, если есть основание считать, что абонент находится в бедственной ситуации, но почему-то не может сказать об этом. Однако в данном случае ничего не сделали. Судя по всему, звонил сам Эрикссон в надежде получить помощь, но его убили, прежде чем он успел открыть рот. Без двадцати десять, через сорок две минуты после того, как он впустил внутрь одного, двух или больше посетителей, – констатировал Ниеми.

В шесть утра, целых восемь часов спустя, на место преступления прибывает судмедэксперт для предварительного осмотра мертвого тела. Трупное окоченение тогда уже полностью охватило лицо и шею жертвы, и, приняв в расчет температуру в доме, он делает заключение, что смерть наступила, по меньшей мере, шесть часов назад, до полуночи воскресенья.

– Когда он приезжал, мы еще не знали о звонке Эрикссона в службу экстренной помощи без двадцати десять, но час спустя я связался с ним и рассказал о звонке, – объяснил Ниеми. – У судмедэксперта не возникло никаких причин не согласиться с этим временем. Что именно тогда, значит, и убили Эрикссона.

– Без двадцати десять в воскресенье вечером, – подвел итог Бекстрём. «Ниеми уж точно не дурак, пусть и по крайней мере наполовину финик». – У тебя есть еще что-нибудь? – спросил он.

– Да. Похоже, в тот вечер хватало и других звонков в службу экстренной помощи. Между без четверти десять и пятью минутами одиннадцатого туда позвонили трое соседей Эрикссона и пожаловались, что его собака бегает по лоджии его дома и лает как бешеная. У Эрикссона, значит, имелась собака. Ротвейлер, настоящий зверь, если кого-то интересует.

– И что было предпринято в результате? – спросил Бекстрём, хотя уже угадал ответ.

– Ничего, – подтвердил его предположения Ниеми, – у них не нашлось ни одной машины, чтобы послать туда. Потом, похоже, все успокоилось вплоть до двух ночи, когда псина расшумелась не на шутку. Она лаяла и выла, и сосед номер четыре вновь позвонил в центр экстренной помощи и, на сей раз не собираясь сдаваться, вдобавок рассказал, кто живет в доме, где собака устроила концерт. Тогда, наконец, вроде бы все и завертелось. Туда отправили патрульный автомобиль, прибывший на место двенадцать минут спустя. Коллеги звонят во входную дверь, но никто не отвечает, и тогда они трогают ее, а поскольку дверь не заперта, входят внутрь и почти сразу же находят Эрикссона на втором этаже.

Как вы можете видеть здесь, – продолжил Ниеми и вывел на экран фотографию окровавленной жертвы убийства, лежавшей на животе перед письменным столом.

Дальше все развивается как обычно. Я и Фернандес оказываемся на месте час спустя, в половине четвертого утра, вот в принципе и все. Если у кого-то есть вопросы, пожалуйста, задавайте, – добавил он, одновременно убрав с экрана фотографию жертвы преступления.

– Да, у меня есть вопрос, – подала голос инспектор Росита Андерссон-Трюгг. – То, что ты рассказываешь, представляется мне ужасно, ужасно странным. Чисто мистическим даже пожалуй.

«У кого сейчас могла бы возникнуть мысль спросить тебя?» – подумал Бекстрём.

– Поведай нам, – произнес он нежно. – О чем ты, Росита?

– О поведении собаки, – ответила Андерссон-Трюгг. – Почему она не лает.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – сказал Бекстрём. – Но, как мне кажется, она же лаяла как бешеная полночи. «Баба явно совсем чокнулась, и самое время серьезно переговорить с Хольт относительно ее обещания забрать от меня это чудо».

– Да, я должна поправить тебя, – сказала Андерссон-Трюгг резко. – Собака ведь фактически молчала как рыба целых три часа, с одиннадцати вечера до двух ночи, а подобное поведение ненормально для ротвейлера, хозяина которого убили.

– Знаешь, Росита, – сказал Бекстрём и улыбнулся нежно. – Я хочу, чтобы ты уделила особое внимание собаке, а потом мы вернемся к этому вопросу снова. Приятно осознавать, что у нас есть свой эксперт. Ниеми, – продолжил комиссар, – а место преступления. Что нам известно о нем?

– Вероятно, все произошло именно там, где лежала жертва. Около письменного стола на втором этаже.

Имелись, разумеется, кое-какие неясности, но с ними Ниеми предлагал подождать, пока судмедэксперт не скажет свое слово.

– Когда мы получим его заключение? – уточнила Анника Карлссон.

– Он обещал сделать вскрытие сегодня вечером, поэтому, надо надеяться, предварительные выводы будут у нас завтра в течение дня, – сообщил Ниеми. – Окончательные, наверное, где-то через неделю.

– Вполне терпимо, – сказал Бекстрём. – Давай сейчас оставим это, Петер. Что нам известно о причине смерти?

Здесь тоже имелись вопросительные знаки, и с окончательным ответом стоило подождать, пока не вынесет вердикт судмедэксперт.

– Удары тупым предметом по голове – вот что можно предположить сейчас, – сказал Ниеми. – Большинство признаков говорит за это.

– Хорошо, – кивнул Бекстрём. – Тогда, если подвести итог, у нас, значит, убийство, которое произошло примерно без четверти десять вчера вечером в зале на втором этаже в доме жертвы, и смерть наступила в результате ударов тупым предметом по голове. Анника, не могла бы ты позаботиться, чтобы все, кто обходят соседей в том районе, сразу же получили данную информацию в качестве исходной. Естественно, не разглашая ее всем и каждому, с кем они будут разговаривать?

– Само собой, – ответила Анника Карлссон. – Я позабочусь, чтобы…

– Не забудь напомнить, пусть они поспрашивают и о собаке тоже. Почему она молчала три часа, если, конечно, все так и было. Она же могла скулить, я имею в виду, – перебила ее Андерссон-Трюгг.

– Конечно. – Анника Карлссон вздохнула. – Я ведь слышала, что ты говорила, Росита.

– Ну и славненько, – сказал Бекстрём, стараясь сгладить ситуацию. – Тогда я предлагаю прерваться на пять минут и размять ноги, прежде чем ты, Петер, расскажешь о втором трупе, который вы нашли на лоджии.

«Вот тебе, защитница животных, пища для размышления», – подумал он. И не только для нее, если судить по выражению лиц других участников встречи.

«Наверное, новый рекорд для пятиминутных перерывов», – решил Бекстрём, когда последним занял свое место в точно оговоренное время.

– Ну что ж, – сказал Бекстрём и улыбнулся дружелюбно, – самое время для жертвы номер два, Петер.

– Да, – согласился Петер Ниеми. – Не самая красивая картинка.

Потом он вывел на экран снимок мертвого ротвейлера, который лежал на лоджии снаружи от зала на втором этаже, в десяти метрах от того места, где, вероятно, убили его хозяина.

– Псине, похоже, перерезали горло, – констатировал Ниеми и показал огромную рану на шее собаки и полукруг крови, забрызгавшей светлый пол лоджии.

– Когда это случилось с ней? – спросил Бекстрём.

– Если судить по звонку в службу экстренной помощи, скорее всего, около двух часов ночи…

– Через четыре часа после того, как ее хозяин переместился в мир иной, странно, – констатировал Бекстрём.

– Да, – согласился Ниеми. – Это дело, похоже, не самое простое. Мы отправили собаку к ветеринарам. У нее в пасти нашли остатки ткани. Нити и приличный кусок материи, как я полагаю, от джинсов.

– Она явно цапнула нашего злодея за ногу, – предположил Бекстрём, оперся локтями о поверхность стола и сформировал свод из пальцев. – У тебя есть еще что-то интересное, чем ты можешь поделиться с нами?

Все очень странно, если верить Ниеми. Адвокату размозжили череп тупым предметом, его собаке перерезали горло четыре с лишним часа спустя, и, кроме того, словно этого еще было мало, в зале на втором этаже, по крайней мере, дважды стреляли.

Ниеми вывел на экран новые фотографии, показывавшие пулевое отверстие в потолке над письменным столом и такое же в спинке дивана. Затем последовало увеличенное изображение двух расплющенных пуль, снятых на белом листе бумаги на письменном столе жертвы, чтобы получить максимально хорошую картинку.

– Перед вами пули, – констатировал Ниеми. – Я думаю, они выпущены из одного и того же оружия. У них в любом случае одинаковый 22-й калибр, и они того же самого типа. Свинцовые, безоболочечные. Мы не нашли гильз, что говорит о револьвере, и, вероятно, стреляла жертва, поскольку мы обнаружили следы пороха на ее правой руке и снизу на рубашке. Вдобавок у убитого имелась лицензия на револьвер 22-го калибра. Для использования при норной охоте и чтобы добивать животное, попавшее в ловушку. Всего он имел лицензии на шесть видов охотничьего оружия. Три штуцера, два дробовика и уже названный мною револьвер. У него в подвале стоит оружейный шкаф, но, поскольку он заперт, пришлось подождать с этим делом.

– Но вы не нашли никакого револьвера, – сказал Бекстрём.

– Нет еще, – подтвердил Ниеми и покачал головой. – Мы только начали искать, и у нас хватит работы на целую неделю. Он жил в огромном доме. Первый этаж почти двести пятьдесят квадратных метров, второй – сто пятьдесят плюс лоджия в сотню квадратов. В самом низу, в подвале, у него большой гараж, кроме того, тренажерный зал, баня, биллиардная, винный погреб, прачечная и кладовая. Если говорить о поисках, мы едва успели начать.

Никакого тупого предмета и никакого револьвера. Хотя удалось найти нечто иное, если верить Ниеми. В верхнем ящике письменного стола лежал толстый коричневый конверт, который, как оказалось, содержал девятьсот шестьдесят две тысячи крон тысячными купюрами, разделенные на десять пачек и по отдельности перетянутые резинками. На самом письменном столе лежал старый и хорошо использованный носовой платок со следами как крови, так и соплей. Там стоял также наполовину полный хрустальный графин с виски и один почти пустой стакан, где напитка осталось на донышке. Ниеми еще особенно не задумывался относительно значения этих находок. Имелось другое, привлекшее его внимание.

– Есть еще один стакан, – сообщил Ниеми и показал фотографию. – Он стоит на столике перед диваном с той стороны, где в его спинку попала пуля. Если провести линию между стаканом и графином на письменном столе и пулей в спинке дивана… то стакан на придиванном столике оказывается на той же прямой… хотя примерно на метр ниже… перед пулевым отверстием в диване, значит… и если мы сейчас предположим, что тот, кто пьет из него, сидит так, как обычно делают… вполне вероятно, ему или ей могли попасть в верхнюю часть туловища или в голову… но этого, однако, судя по всему вроде бы не случилось.

– Человек на диване уже не находился там, – предположила Анника Карлссон. – Он или она уже успел переместиться.

– Нет, я почти уверен, что он… или она… все еще сидел на диване, хотя в него не попали. И причиной этому в моем понимании являются следы, которые мы нашли на диванной обивке, – сказал Ниеми и показал новую картинку, увеличенный снимок обивки. – Обратите внимание на темное пятно, примерно там, где у сидевшего на диване должен был находиться зад, – продолжил Ниеми и показал на фотографии.

– Да он просто наложил в штаны, когда у него около уха просвистела пуля, – констатировал Бекстрём.

«Что происходит с нашими преступниками, – подумал он. – Обосраться, как только какой-то педик-адвокат открыл стрельбу. Сам я достал бы своего малыша Зигге и ответил вдвойне».

– Следы и кала, и мочи, – кивнул в знак согласия Ниеми. – Не впервые подобное случается, если хотите знать мое мнение.

Ниеми улыбнулся и убрал фотографию с экрана.

– Какие-то вопросы? – добавил он.

– Мы вернемся к этому позднее, когда будем знать больше, – вмешался Бекстрём, чтобы избежать ненужной болтовни. – Если я тебя правильно понял, у нас более важные дела на очереди, – продолжил он и посмотрел на прокурора и руководителя расследования Лизу Ламм.

– Если говорить об обыске в жилище Эрикссона, то никаких проблем, – сказала Ламм и покачала головой. – То же самое касается его компьютера, поскольку тот находился в доме и стоял на месте преступления. Остается адвокатская фирма, и с ней могут возникнуть определенные сложности, как вы понимаете. Пока я решила опечатать офисное помещение Эрикссона. А через два часа должна встретиться с его партнерами и обсудить, какие меры нам, возможно, еще придется принять.

«Ничего себе», – подумал Бекстрём.

– У кого-то еще есть вопросы? – спросил он.

Дальше все покатилось по накатанным рельсам (вопросы, размышления вслух и обычная болтовня), пока он не решил, что хватит, не поднял правую руку и не поставил точку в первом совещании своей розыскной группы.

– Закончили болтать, – сказал Бекстрём. – Сейчас все за работу. Постарайтесь поймать идиота, сделавшего это. А толочь воду в ступе мы сможем, когда он будет сидеть в кутузке.

«Мне надо поесть, – подумал Бекстрём. – Как следует пообедать, выпить рюмочку и по крайней мере бокал очень холодного пива. А потом нужно спокойно поразмыслить. И сейчас, когда перевалило за полтретьего пополудни, медлить уже нельзя», – решил он.

Его ближайшая помощница, Анника Карлссон, сидела за письменным столом в их комнате руководящего звена и демонстрировала свою известную способность делать несколько дел одновременно: ела салат из пластикового контейнера и печатала на компьютере, а также еще и кивнула Бекстрёму.

– Руководитель розыска решил выйти пообедать, – констатировала она и улыбнулась.

– Я собираюсь прогуляться, – ответил Бекстрём. – Подумать в тишине и покое.

– Ты собираешься прогуляться? Я начинаю за тебя беспокоиться. Ты, случайно, не заболеваешь?

– Нет, – ответил Бекстрём и покачал головой. – Мне просто нужно поразмышлять в тишине.

– Первый по-настоящему летний день, – подумал Бекстрём, когда вышел на улицу, успев по пути зайти к себе в кабинет и прихватить в такую пору крайне необходимую вещь – очки сыщика, которые обычно доставал, как только приходило лето и солнце заставляло женщин обнажаться. Тогда благодаря их заключенным в металлическую оправу черным зеркальным стеклам никто уж точно не мог принять его за одного из многочисленных извращенцев, бродящих по улицам в такое время года и ищущих почву для своих болезненных фантазий.

Уж никак не Эверта Бекстрёма в темных солнечных очках и желтом льняном костюме, когда он сейчас (вне всяких подозрений относительно низких мотивов), оставив здание полиции, не спеша прошел вниз по улице, кратчайшей дорогой пересек торговый центр Сольны, миновал футбольный стадион Росунда и через полчаса переступил порог своего любимого кабака в Фильмстадене.

По дороге у него хватало на что посмотреть, а о последнем расследовании даже мысли не возникло.

«Всему свое время», – подумал Бекстрём. Конечно, он был беззаботным прожигателем жизни и модником, прославился на всю страну благодаря криминальным программам на телевидении, имел собственный фан-клуб в Сети, а также соответствовал тайным мечтам любой женщины, но помимо всего этого существовала и другая сторона его личности. И там он выступал в роли некоего наблюдателя, стоявшего над грязной мышиной возней, на которую его более примитивное окружение, похоже, тратило большую часть жизни.

«Всему свое время, и ты даже отчасти философ, Бекстрём», – констатировал он, усаживаясь за свой постоянный столик, в то время как владелец заведения, как обычно, оказал ему самый радушный прием и сразу же поставил перед ним в меру большой бокал очень холодного пива.

– Добро пожаловать, Бекстрём, – приветствовал он давнего клиента. – Что думает комиссар о хорошо прожаренной рубленной котлете с беарнским соусом и печеным картофелем? Без салата.

– Звучит просто замечательно, – признал Бекстрём. – Плюс все как обычно – маленький бокал воды и графин с настоящей водой сбоку.

– Естественно, естественно, – ответил ресторатор и закивал энергично.

Потом Бекстрём ел в тишине и покое, постепенно возвращаясь в свое нормальное состояние. И скоро стал чувствовать себя как обычно. К концу совещания, в то время как его помощники наперебой делились идеями и планами расследования, теснившимися в их головах, Бекстрём почувствовал себя разбитым корытом и, по большому счету, очень хотел уединиться и поразмышлять. Нечто подобное он обычно испытывал, когда суперсалями получала свое, и его единственным желанием становилось остаться одному и чтобы лежавшая рядом с ним в его огромной кровати дамочка куда-то исчезла и не докучала ему больше своим присутствием.

«Жизнь продолжается», – подумал Бекстрём, поднял свой маленький бокал и осушил его до последней капли.

Когда ему принесли кофе, хозяин кабака подошел и сел рядом. Он был страстным болельщиком АИКа, подобно Бекстрёму, становившемуся таковым, когда он посещал данное заведение, и слухи явно уже дошли до него. Слухи о том, что полицейская легенда Сольны расследует убийство одного из заклятых врагов его клуба.

– Ты знаешь, наверное, что этот идиот сидел в правлении «Юргордена»? Если говорить о мотиве, я имею в виду.

– Я в курсе, – кивнул Бекстрём. – Я в курсе, по мне только из-за этого его убийцу надо не просто освободить от ответственности, а еще и по головке погладить.

Потом он взял такси и поехал на работу, а по дороге остановился и пополнил свой запас мятных пастилок, чтобы не давать почву для дурных слухов. Едва придя к себе и успев сесть на свой стул и положить уставшие ноги на письменный стол, он услышал стук в дверь. Его малышка Йенни в комплекте с крошечным красным топиком и очень широкой улыбкой попросила о разговоре с глазу на глаз.

– Найдется у шефа пять минут?

– Конечно, естественно, садись, – сказал Бекстрём и махнул в сторону стула для посетителей.

«Жизнь продолжается», – подумал он, и даже чуть не надел свои черные очки, но после секундного размышления отказался от этой мысли.

– Чем я могу помочь тебе, Йенни? – спросил Бекстрём, одновременно скрестив ноги на случай, если его суперсалями захочет прийти в движение.

– У меня есть идея, которую я хочу обсудить с шефом, – ответила Йенни. Она улыбнулась снова, наклонилась и передала ему бумагу.

– Ага, да, – пробормотал Бекстрём. Взял ее и прочитал. Три строчки, написанные аккуратным, округлым, школьным почерком. И едва он задумался над этим нюансом, как его суперсалями ожила.

– Пусть шеф прочитает.

Йенни указала на свое творение и энергично кивнула.

– Воскресенье 19 мая. Барон избит аукционным каталогом. Вторник 21 мая. Забирают кролика по причине недостаточного ухода. Воскресенье 2 июня. Убивают адвоката, – прочитал Бекстрём громко и с возрастающим удивлением.

«Что это, черт возьми?» – удивился он.

– Шеф думает как и я? – спросила Йенни и еще немного наклонилась вперед. Она выглядела чуть более возбужденной и выставила свою грудь напоказ.

– Честно говоря, не знаю, – ответил Бекстрём и покачал головой. – Рассказывай, я слушаю.

– Меня просто осенило, когда я сидела на встрече. Насколько обычны такие дела? Тогда я вспомнила три основные правила, касающиеся расследования всех умышленных убийств… во-первых, оценить ситуацию… во-вторых, не придумывать ничего лишнего… и, в-третьих… и как раз об этом я подумала на нашей встрече… не верить в случайные совпадения.

– Ага, – сказал Бекстрём. – Извини, но я…

– Я имею в виду, насколько обычно, что три таких события происходят в течение примерно одной недели? В одном и том же полицейском округе вдобавок? Если говорить о чистой случайности, подобное статистически невозможно, при мысли о том, насколько необычно это должно быть. Я вошла в Сеть и проверила. Знает ли шеф, как давно в последний раз убивали адвоката в нашей стране?

– Нет, – ответил Бекстрём. – К сожалению, подобное происходит не каждый день, если ты спросишь меня, но…

– В последний раз такое случилось более пятнадцати лет назад. На севере в Норланде, кстати. В связи с переговорами в суде. Одна из сторон застрелила защитника противной стороны. Именно адвокаты принадлежат к наиболее редким жертвам убийства в Швеции… а что касается изъятия кролика… я никогда не слышала о таком деле за всю мою жизнь… а если говорить об избиении аукционным каталогом тогда…

– Я слушаю, – сказал Бекстрём. «О чем, черт возьми, она болтает?»

– Шеф же расследовал насильственные преступления всю свою жизнь, – продолжала гнуть свою линию Йенни. – Сколько раз шеф имел дело с бароном, избитым аукционным каталогом? Перед дворцом, где живет король, кроме того?