С днём рожденья, Лёля! Сатирико-иронический коллаж

ЛЮБИТ — НЕ ЛЮБИТ, И СУДЬБА СИГАРЕТЫ

Словом, бродят по улицам, в кафе разные заглядывают. Надежда теплится кого-нибудь из своих застать, и словно нарочно — никого.

Сентябрьский день своим шёлковым нехолодным ветерком украдкой обласкивает им лица, ловко сдувая последние, давно увядшие признаки рассудка. Состояние у обоих — ну точь-в- точь как у воздушного шарика. Блестят, при каждом шаге пружинятся… Это ещё хорошо, что хоть за руки взявшись идут, а то, боже упаси, тут и улететь не трудно по пусто-лёгкости этой.

Желается Мите сегодня что-нибудь хорошее вытворить, нечто исключительно поразительное… Любовь и преданность свою доказать хочется — Лёле… и себе тоже.

«Цветы, что ли, ей купить? Ведро целое? — обдумывает. — А может, лучше в комиссионку зайти?»

Смотрит по сторонам, помощи ждёт.

У Лёли тем временем свои мысли перестукиваются: «Любит — не любит».

Это она столбы фонарные пересчитывает. Решила пересчитать до ближайшего угла, до газетного киоска. Вышло, что любит!

«А может, пропустила я столб какой-то? — сомневается. — Они же все такие одинаковые. Дай я лучше окурки сосчитаю… вон до того дерева».

И по новой: «Любит — не любит».

Последний окурок, валяющийся на самом краю тротуара, точно посерёдке между растаявшим мороженым и чьим-то отвалившимся каблуком, завершил Лёлин счёт на «любит».

«Я вот окурок этот вот сосчитала, — мыслит она опять в сомнениях, — однако не знаю, можно ли это нечто считать окурком… Все, кому ни покажешь, безусловно, согласятся, что это всё-таки окурок. Но если получше всмотреться… так ведь нет! Подобная разновидность окурка всё же не является типичной представительницей правильно выкуренной и потушенной сигареты, олицетворяющей наш родной, отечественный окурок. Наши окурки при нужде вполне даже можно подобрать и — после незначительной обработки — удачно выкурить, получив при этом довольно-таки убедительное удовлетворение».

Лёля обернулась и ещё раз повнимательнее оглядела злополучный окурок.

«Нет, миленький, ты уж меня прости, но не окурок ты вовсе. Ну какой ты окурок, ежели бычка из тебя никогда не выйдет?!»

По существу, сомнения Лёли о статусе данного окурка имели веские основания.

Лежащему на тротуаре предмету (не так давно — сигарете с достаточным потенциалом и полной надежды после того, как будет выкурена, обратиться в полноценный окурок, а если посчастливится, даже переквалифицироваться в добротный бычок, одарив какого-нибудь безденежного и бессигаретного курильщика парой затяжек и — вместе с этим — мгновениями блаженства и оптимизмом по предмету жизненного бытия) окурком довелось побыть меньше секунды.

Ещё вчера, лёжа рядышком со своими девятнадцатью сёстрами, сигарета осознавала безысходность своей участи, однако при всём при том не могла этой самой участи дождаться.

Всякий раз, как коробка открывалась, впуская вовнутрь ослепляющий блеск непознанного внешнего мира, нежненькое сигаретино сердечко в испуге жмурилось и следом восторженно замирало. Словно покорливая затворница гарема, она с трепетом ожидала своей очереди ублажить.

Она знала: придёт час, и пламень хозяйской спички, разжигая в ней очаг страсти и напитывая её крошечное тельце сладостью тепла и дыма, пробудит к действию спящий никотин… Свет в тот миг опылится серебряной мгой, и ничто уже не помешает катарсису каждой затяжки (только бы, упаси бог, дождь не пошёл), и беззвучный вихрь экстаза, въедаясь в воздух и лёгкие, унесёт их обоих в диком тандеме самопожертвования.

Владелец их, похоже, был натурой весьма интеллигентной. Ногти ухожены, от рук исходил этакий лёгонький, еле заметный аромат. Кремами пользовался, модник. Сёстры-сигаретки называли его любовно: Онь.

Вынимал Онь сигарету из пачки с особой нежностью, бережно очень вынимал, стараясь не придавить. Неспешно, без труда обуздывая страсть вожделения, Онь с достоинством подносил сигарету к губам, расположив её между пальцами левой руки, и, элегантным пируэтом правой руки откидывая крышку позолоченной зажигалки, прикуривал.

Курил Онь нечасто. Обычно курил в одиночку и при курении — только курил, не отвлекаясь ни разговорами, ни чтением, ни работой. Даже кофе — и то не пил с сигаретой.

Друзья на его чудачество вначале обижались. Как полезут все в карманы за сигаретами, так Онь враз в сторону отходит. Со временем, однако, привыкли… А если всё же допытывались, его довод был таков: «Ведь никто же из вас со мной по телефону не болтает, когда с женой в постели…»

Обижаться лишне: человек дорожил процессом.

Тем утром в пачке сигарет осталось не много. Пару минут назад Онь выкурил одну из оставшихся пяти, тем самым сократив их счёт до четырёх. Ждать следующего акта курения, вероятно, пришлось бы несколько часов, но здесь случилось непредвиденное. Онь вдруг — резким, сердитым движением — вытащил пачку из кармана пиджака и с несвойственной ему небрежностью выудил оттуда нашу злосчастную героиню.

«Неужто стрельнули?! — в ужасе пропищали сёстры. — Прощай, сестричка!»

Никакие излишние церемонии не уложились бы в стремительность происходящих действий.

«Мерси, товарищ», — лишь только заскрежетал в её ушах сиплый гнусный голос, как она очутилась у кого-то в зубах.

Изо рта несло чем попало… а попасть туда с утра успело следующее: почти сто граммов водки, три с половиной «Примы», стакан портвейна, глоток «Шипра» и порция какой-то безрецептной закуски привокзальной забегаловки. Вдобавок ей было невыносимо больно. Кусался тот сильно.

Непослушными, дрожащими пальцами он кое-как уловчился чиркнуть спичкой и… Последующее никак не назвать, кроме как постыдным насилием. Глубокие нелепые затяжки, прерываемые только кратким визгливым кашлем, будто бы задались целью загубить, испепелить.

Как ни пыталась наша сигарета расслабиться, да всё одно — не выходило. Видать, не судьба была ей восторг себяпосвящения познать.

Последняя неистовая затяжка опалила фильтр, и сигаретка в нестерпимой агонии обиды ушла в небытие. Тот, швырнув бедняжку на тротуар, втёр её своим гадким башмаком в асфальт, как бы уничтожая следы позорного проступка. После пнул ногой в сторону, в сердцах плюнул и пошёл. От сигареты осталась одна раскосмаченная сигаретная отметина.

Теперь, разумеется, вы понимаете сомнения Лёли по поводу совершенства сего окурка.

«Да-а… Не любит, значит, — загрустила Лёля. — Вот если б любил, по-настоящему любил… как Волька наш Маришу любит… так он бы меня в комиссионку пригласил, чего-нибудь там небось и найдётся… да даже хоть и серьги те красные, что Волька Марише!.. Или цветы хотя бы преподнёс — но тогда уж целое ведро!»

ИСТОРИЯ ГАЕЧНОГО КЛЮЧА, КЛАВЫ, МИХАИЛА И РЮРИКА КАЛАБУХОВА

Шагают по улице не спеша, уже лениво, сдержанно идут. Слева машины несутся, за каждый уличный метр друг друга в мыслях или вслух матом кроя. Справа пятиэтажки косятся с подъездами обхарканными. Тут и там магазинчики пованивают какие-то печально-продовольственные, с очередями озабоченными. Надо полагать, сосиски скоро выбросят. Ватага мальчишек голубя травит… А голубь тот хотя и хромой и бескрылый, однако прыток, аферюга, всю жизнь свою голубиную только тем и занят, что от мальчишек удирать. Не поймают.

Пришли к бабке с семечками. Пристроилась та на низенькой табуретке, справа — мешочек с товаром, слева — газета нарезанная, для кульков будущих заготовлена. Волосы бабки платком белым упрятаны, щёки неловко подрумянены, ротик улыбчивый, добрый.

Завернула бабуля им кулёчек. Щёлкают, выплёвывают, дальше идут.

Идут, всё идут себе… и во всей этой ходьбе не получается никак у Мити придумать, как именно Лёлю порадовать.

— Лёль, — спрашивает он, — тебе чего-то хочется?

— Не знаю, — пожимает плечами Лёля, мысленно пробегая по своему долгому списку желаемого добра. — Нет, не знаю… — повторяет она и вдруг спотыкается о валяющийся на дороге гаечный ключ.

Митя резко и уверенно, притом ничуть не забывая о бережности, придерживает, не давая ей шлёпнуться.

— Слушай, Лёль, — продолжает он, — а не взять ли нам этот ключ?

— Какой ключ?

— Ну этот, гаечный, — показывая вниз. — Может, пригодится как-нибудь.

— Да нет, зачем он мне? — отвечает Лёля, отмахиваясь. — У меня уже эти, как его, плоскогубцы есть: каналы телевизора переключать, — и добавляет: — Себе бери, если хочешь, да только таскаться с ним по всему городу… Неохота что-то…

— И то верно, — соглашается Митя.

Хотя и соглашается, однако всё-таки некоторое неудовлетворение происшедшим за руку с глубоким сожалением не упускают случая прорыскать по его нервным клеткам. Как же так — от инструмента халявного отказаться?..

А дело с гаечным ключом этим было так…

Знаем, знаем… Упрекаете, дескать, опять отвлекаемся, от главного отходим. Но бога ради, кто скажет, где это главное-то?

Уронили этот инструмент из окна шестого этажа пятилетние близняшки — Вика и Вика. Если уточнить, они его, скорее, сбросили.

Заболталась их мама с подругой по телефону, детишек своих безжалостно расхваливая, мол, какие они у неё умницы-преумницы да какие особенные-преособенные…

— Виктор уже почти всего Жюля Верна одолел, — говорит с гордостью. — Теперь думаю, может, пора ему за что-то посерьёзнее взяться? А Виктория! Ну та — просто чудо. Не поверишь! Пришла вчера и заявляет: «Мама, — говорит, — Аняня у меня скоро мамой станет». Аняня — это кукла её говорящая. Доченька, говорю ей, здесь ошибка какая-то, куклы обычно никак мамами не становятся. А она доводы приводит. Говорит, мол, а почему тогда у неё аппетита нет и тошнит по утрам? Пристала — требует Аняню на приём в поликлинику записать. Представляешь, умора какая!

Подруги умиляются, хохочут…

А детям тем самым временем невыносимо скучно. Ой как скучно непоседам. Помаялись, помаялись… под диван слазили, за гардеробом пошарили — ручонки и коленки аж чёрные, — ну и на кухню пришли. Заходят туда — видят, лежит там что-то под умывальником… что-то такое лежит… раньше не видели! Предмет здоровенный, на вид тяжёлый, причудливой формы какой-то. Вот и взялись эксперимент затеять. Приволокли его кое-как к окну — и из окна… Занятно им было посмотреть, что с ключом случится, ежели кому на голову упадёт.

Кувырнулся ключ в воздухе разок между четвёртым и третьим этажами и плюхнулся плашмя об асфальт. Плюхнулся и лежит себе — безо всяких заметных преобразований. Даже звука особого не издал, крепыш.

Не вышло, значит, с экспериментом ничего… Что называется, провалился эксперимент. Впрочем, с этим досадным провалом всем здорово повезло… Особенно прохожим, которых в тот момент под окном не оказалось.

Вот если бы не та самая покусанная десятикопеечная, то Митя с Лёлей в тот самый миг словили бы там весьма горемычную участь.

По небрежности своей выронил Митя эту монетку, вынимая деньги платить за семечки. Взвизгнула монетка радостно и покатилась по тротуару вон. А Митя — за ней вдогонку. Как-никак, кулёк семечек укатывает.

Убегает монетка — прихрамывая, несуразно подпрыгивая, — никак траекторию не угадать. То влево, лиса, завернёт, то возьмёт вдруг вправо укатит… ни в какую Мите себя схватить не даёт. Решил тогда Митя применить тактику выжидания. Дождался, пока та, обессилившись, свалится, тут и подобрал.

Вернулся к Лёле, а там печальная новость поджидает. Черёд они свой за семечками прозевали. У бабули уже целый класс в очереди стоит. С уроков сбежали, стоят, галдят, толкаются. Пришлось встать им в хвост. Ну а пока эта долгая очередь до них дошла, запоздали они под ключ тот гаечный попасть.

Стало быть, оставят они ключ как лежал, не присвоят, и споткнётся об него тогда Ваня. Очень грубо споткнётся…

Оглянется Ваня, сгоряча матюкнувшись, и приметит валяющийся инструмент. С этим у него сложатся некоторые ассоциации. Обрывки причудятся, преимущественно на мотив работ технико-механического порядка. Вспомнит, что уже более месяца жена пилит по поводу испорченного сортира. Водопроводчика бы пригласить, а то всё ведром да ведром… Заодно спохватится, что ведь на сегодня же с механиком договаривался машину свою показать. Заведёт тут Ваня без дальнейшего промедления свой «запорожец» и газанёт в авторемонтную, где механик первым делом уговорит его обновить тормозные колодки.

Механик тот, Макар, слыл философом. Всех убеждал, Спиноза благой, тормоза чинить. Как склонит Макар клиента к процедуре, как благословение получит, как работу закончит, так в заключение и скажет: «Главное в движении, милые мои, — скажет он, — не само движение, а возможность и умение движение это при нужде успешно укротить. Тормоз — двигатель прогресса!»

Вот оттуда и пошла его кличка: Тормоз. А сын его, Макар-младший, по случаю недавнего юбилея подарил отцу командирские часики, между прочим, не поскупившись и выложив добавочную пятёрку за гравировку: «Тормоз — тоже механизм».

Не догадается тогда Ваня, до чего он Тормозу за свои новые тормоза будет обязан. Не позже чем через какой-то короткий месяц пригодятся они ему, как жизнь.

Ехал он в тот день на работу, ехал быстро… Опаздывал, судя по всему. Вместе с тем водил со вниманием, знаки все замечал. Плавно за угол завернул, газанул — и вот те раз! Инфаркт миокарда!

Нежданно-негаданно прямо перед самым перед носом предстало нечто аппетитно выпуклое. Не растерялся, однако, Ваня, вдавил изо всех сил своей правой тормоз… и замер… Заревел злополучный «запик» протяжно, завизжал от испуга и, чуть-чуть накренившись носом, встал как раз в трёх сантиметрах от Лёлиной показательной попы.

Привычка у той наблюдалась вдруг забываться где попало. Даже возьмёт — и посреди улицы завязнет. Задумается, девочка, невольно о чём-то и парит безо всякого контроля… Вернее, порхает вверх да вниз, едва удерживаясь на слабеньких крылышках своей несбыточной мечты.

После она всем трезвонить будет, как её чуть было «запорожцем» не задавило. Вот обида была б какая!.. Пускай хоть бы «нольшестёрка» была, ну на худой конец — «пятёрка». А тут… вспоминали бы все о ней: «А-а-а… та Лёля?! Которую „запорожцем“?!» Срам какой…

А ключ разлёгся себе неподвижно на тротуаре, кажись, никому и не во вред. Прохожие юркают туда-сюда, если кто подмечает, искоса поглядывает на него, от дум своих собственных особо не отрываясь, и благополучно, не задевая, переступает. Одним словом, игнорирует.

Унесёт же ключ гаечный Степаныч. Не споткнувшись, а, напротив, на подходе зорким глазом подметив.

Степаныч был слесарем первого разряда, добавить не грех — виртуозом своего дела. К слесарному призванию у него в жилах кипела безбрежная пылкая страсть, и таких вот ключей да прочих разнокалиберных инструментов (за рубль пятьдесят или того дешевле) у него дома — целый короб. А если уточнить, их у него был полный слесарный ящик, две битком набитые коробки от обуви и полведра. Однако, несмотря на имеющееся в наличии изобилие, Степаныч ключом не пренебрёг… подобрал.

«Не пропадать же добру, — подумал. — Я его вычищу и зятю своему, Мишке, дам. У них с Клавой дома совершенно пусто. Кроме одной обиженной отвёртки, других инструментов не имеется. — И вспомнил ещё: — Как раз мы сегодня вечером к ним на чай должны… Вот и не с пустыми руками!»

Так и поступил. Пока жена накладывала румяна, разложил на столе, предварительно подстелив «Правдой», чуток ваты, старую зубочистку, пузырёк с керосином и баночку смазочного масла. Обработал он инструмент с крайней любовью и скрупулёзностью, не стыдно и на ВДНХ выставить.

Сияет ключ от счастья, аж захлёбывается.

Вручал Степаныч свой подарочек Мишке торжественно, при всех. Михаил же — натура творческая, бездеятельная. Ему ключ этот гаечный — что Степанычу партитура Шнитке.

Насторожился Миша, призадумался. Не по себе стало душе тонкой от подкрадывающегося чувства оскорблённости.

«На что они хреновину эту надумали мне преподнести? — думает. — Намёк за этим кроется, что ли? Уверены, будто никчёмный я? Будто гвоздь в стену забить не могу?»

Дуется бедолага, дуется, аж лопнет вот-вот. Лоб уже испариной искрится, виски набухли… Однако скандальных сцен Миша устраивать не любит. Мягок он по характеру, труслив. Прикусил язык и благоговейно принял дар. Обсмотрел, деликатно потрогал, даже сообразил обнюхать, при этом учтиво замечая, как вкусно пахнет. Затем понёс инструмент к серванту и бережно определил его между хрустальным графином и поддельной иконкой Божьей Матери.

Пролежит там ключ до следующего ноября.

В тот ноябрь Клаве за образцовую службу выпало повышение. Служила она паспортисткой в паспортном столе. В погонах женщина была… как по профессии, так и по природному характеру. Особа, многие скажут, стервозная. Мало ей было на всю катушку всеми помыкать, а тут ещё в придачу продвижение это в Отдел виз и регистрации, да и звезда вместе с тем капитанская… Одним словом, голова у бабы поехала.

Людям жизнь травить — ей как воздух… ну а Мише, естественное дело, доставалось больше всех. Она на нём, похоже, упражнялась, видно, чтобы потом в конторе у себя в хорошей форме быть. По причине или без — разницей не служило… Не задыхаться ведь человеку.

Тем судьбоносным утром, настраиваясь на свой ОВИРовский дебют, Клава, по всей видимости, маленько перебрала. Или, быть может, перебрала основательно… Хотя возможно и так, что некоторую роль в исходе событий сыграла также непредусмотрительно съеденная Мишей предыдущим вечером не совсем свежая сарделька.

Клавин порыв самовосхищения и агрессии, без труда спровоцированный приливом тройной дозы адреналина и пробуждением не так уж глубоко спящих мужских гормонов, нуждался в добавочном питании.

Окунула она Мишку в грязь, аж пузырей не видать… Окунула — и давай втаптывать несчастного сапогами своими милицейскими: хлюп-хлюп. Привыкший был Миша к такому обращению. Дозволял он ей себя принижать, коль такая у неё к преимуществу жажда ненасытная.

— Прекрати бренчать там с утра… ушам тошно! — орёт Клава во всё горло. — Ты бы полезным чем занялся. Вон, лучше бы мусор вынес! — и продолжает: — Заодно и каракули эти свои с мусором выкинь! Тоже мне, сочинитель беспородный. Вечно бумагу поганишь. После твоей музыки бумагой этой даже жопу не вытереть! Дворняга ты, вот ты кто! — вопит. — Дворняга и дилетантик! У Венедикта, сокурсника своего, поучился бы… У того хоть песенки какие-то получаются. Не то что у тебя!

Миша, как правило, жене не отвечал и в распри не вовлекался, тем не менее такую критику в то утро переносил с трудом. Вдался, горемычный, в огорчительные раздумья… Думает и беспокоится:

«А что, если права Клава?.. А что, если заместо консерватории в ветеринарный надо было?»

Видит себя с коровами да овцами, и от дум этих запутанных жить ему тяжко становится, ах как тяжко жить ему в понедельник этот… Вдобавок ещё и живот болит несносно, совсем как ножом его кромсают.

С одной стороны его Клава пилит, с другой — живот режет… Сник Миша, обессилел совсем от недружеской обстановки этой, никак не очухается.

Сидит неподвижно… застывшими пальцами на клавишах «чижик-пыжик» наигрывает, как вдруг нечто другое чувствует. Сила какая-то к нему пришла — силища! Вроде как на подмогу объявилась. Пришла и безо всякой видимой натуги овладела Мишей на все сто процентов. Подняла она его из-за рояля и повела неторопливо к серванту. Думал Миша к туалету свернуть, да не вышло. Сила не дала. Постоял Миша немножко перед сервантом, святым образом полюбовался, решительным движением открыл стеклянную дверцу, извлёк презент Степаныча и, подойдя к Клаве, размахнулся…

— Вурдалачка, — прошипел он храбро и поплёлся в туалет.

Что же с ними дальше было?

Содержится ключ гаечный в архиве закрытых дел районной прокуратуры. Лежит в целлофановом пакетике с этикеткой

«Дело №70943. Вещдок №1».

Спишут его по прошествии времени и вместе с другим застаревшим криминальным барахлом продадут с аукциона. Купит его учитель труда какой-то средней школы, и пойдёт ключ дальше по стране шастать, гайки закручивать да откручивать, судьбы людям предопределять.

Так, если б не он, выслужилась бы Клава до заместителя и управляла бы ОВИРом по сей день, беспощадно шлёпая всем направо-налево сердитые отказы на выезд. Потом, присуще своей натуре, отказала бы в выезде и Кузе, близкой подруге Митиной бывшей подружки Нины. Той самой Кузе, которая в прошлом имела общеизвестный долгоиграющий романчик с Митиным другом Ромой. Ещё Клава подпортила бы отъезд за кордон и Маврику, приятелю Лёлиной племянницы, что тоже для нормального хода нашей истории очень было бы нежелательно.

Благодаря же злополучным похождениям нашего гаечного ключа ОВИРом стал руководить некто более сердобольный. И уже без значимых помех прикатят Маврик и Кузя именно туда же, где будут жительствовать Митя с Лёлей. Правда, с определённым разрывом во времени прикатят. Кузя — та вообще пионер, раньше всех переедет. Видать, потому мужья да ухажёры у неё в первое время одни исконные иностранцы и будут.

Маврик же прибудет туда почти на три года позже. Денёк отдохнув, явится к Лёле с весточкой с родины… от племянницы то бишь. Посидят хорошо, мыслями пообменяются… Станет Маврик захаживать к ним вечерами. Освоится… Привыкнет… И они жаловаться не станут. Зачастит… и давай появляться днём тоже. Ну а дальше наладится у него с Лёлей некая романтическая связь, разлаживая и без того шаткую дипломатию семьи, что в дальнейшем не сможет не сыграть своей определённо положительной роли в идейном раскладе нашего повествования.

В какой-то степени подобную же роль в их биографии сыграет и Кузя — и опять-таки не без существенного эффекта.

Клава же, земля ей пухом, покоится на Митрофановском. Как зайдёте через главные ворота, на третьем перекрёстке заверните налево, пройдите могилки две или три, и вот она — по правую руку. Место достойное, да и отыскать нетрудно, памятник приметный.

Дело с памятником ей уладили сослуживцы. Взяли идею, так сказать, в шефство. Хлопотали, верные, от радости не щадя сил. Побегали туда-сюда, подписи пособирали, и к концу третьей недели всё же удалось председателя месткома Лялькина с этим вопросом убедить.