- -
- 100%
- +
— А ты у нас не кто иной, как добрый Хоттабыч, выходит… — говорит Фортуна с издёвкой, жертвуя свою пешку, сделав ход с Цэ-два на Цэ-три, и дальше продолжает: — Давай-давай, топи их… топи… Ой-ой-ой, рыбка золотая… исполнительница желаний!..
Рок жертву опять-таки не задумываясь принимает, забирая с Цэ-три. Потом изрекает:
— Помнишь, на лекции одной Вильгельм Георгович нас учил: желание — оно есть самосознание?
— Ты меня здесь дядей Гегелем не страши, друг мой покорный, — Фортуна говорит в ответ и выходом коня на Цэ-три забирает пешку Рока, — мы с ним по маме родня, — и, загораясь некоторым энтузиазмом: — Подожди, подожди! Послушай! Идея возникла, думаю, понравится тебе. Видишь того толстячка?
— Который в шляпе, что ли? — в свою очередь тоже развивая коня с Бэ-восемь на Цэ-шесть.
— Ага, тот, — подтверждает Фортуна и снова с воодушевлением: — У него в кармане примерно тысяча рублей.
— Ну и?..
— Это я ему на той неделе сделку удачную подшвырнула… — и продолжает шёпотом: — Ты у него стольник из кармана вырони, а я тем двоим подкину, пусть найдут.
— ?!
— Ну не гримасничай, Арнольд… согласись, пожалуйста. Давай мириться на этом. И тебе потеха, и мне утешение. А тем — радость выпадет чрезмерная, да и польза тоже, — и скачет своим вторым конём на Эф-три.
— Ты, сестрица Клементина, вот честное слово, изумляешь меня каждый раз. Ну ладно, если и не каждый, однако всё-таки удивительно часто. У тебя что, воображение хворает? — упрекает Рок. — Фантазия в тупик заезжает? Сызнова деньгами вопрос решить пытаешься?
И, чуть подумав, играет пешкой с Е-семь на Е-шесть.
— Не я же их выдумывала, — защищается та. — Они же сами ими свою удачу мерят.
— Не-ет… Видать, перезабыла, чему нас учили: не в деньгах счастье, — Рок наставительно.
— Ну и демагог!.. — возмущается Фортуна. — Кто-кто, но ты?! О счастье говоришь?! Заснуть и не проснуться! — и прыгает слоном на поле Цэ-четыре.
— Обижаешь, Клементина, — ей в ответ. — Я своё знаю. Коли бы не я, они же к счастью, как к копейке выроненной, обернуться поленились бы. Они же…
— Да ладно тебе… дурачком прикидываться, — перебивает Фортуна.
— Ты тут, понимаешь, святым, можно сказать, делом занят, — Рок за своё, одновременно делая на вид скромный ход ферзем на Цэ-семь, — а ей, видите ли, ярлыки навешивать. Демагогом меня обзывать! Дураком! Спасибо хоть не мизантропом!..
— Ну всё, прекрати… заладил, — пытается остановить его Фортуна, моментально делая рокировку.
— Нет чтоб хотя бы Янусом обозвали… — говорит Рок и выходит конём на Эф-шесть.
— Ишь, возомнил… праведник. — Фортуна ехидничает и шагает ферзём на Е-два, по-видимому, с идеей застраховать своего белого слона.
— Вот, к примеру, эти, что сюда идут… как их… Леонида и Митридат, — продолжает Рок. — Они же без понятия, как день свой прожить. Чего им, обжорам, не хватает, что они воду мутят-то? Вот как я им сейчас горчички с хреном в чай этот ихний заправлю, так будут после не то что о сладком — о пресном бредить.
Сказал и весело перепрыгнул конём в логово к белым, на Дже-четыре.
— Ты напрасно обиду свою на них не наваливай, — Фортуна говорит, высморкавшись. — Я их сама, признаться, особливо не баловала, — вздыхает: — Митридат совсем недавно, если не ошибаюсь, Восьмого марта, с одной разошёлся на почве полнейшего взаимного непонимания. Дай парню передохнуть чуток. И у Леониды тоже — не сахар. Дома с потолка течёт, на площадке лестничной лампочка через день перегорает, на улице мужики глазами облапывают… Деваться страдалице некуда, — и, сыграв пешкой с Аш-два на Аш-три, нападает на дерзкого коня Рока.
— Пустяки всё это… ребячество, — Рок отмахивается. — Должно быть, братишка мой младший тешился, — и добавляет: — А с твоей стороны здесь, сестрица, форменное упущение, — и, усмехаясь, делает новый нахальный ход конём с Цэ-шесть на Дэ-четыре.
— Арнольд, ну согласись, пожалуйста, не упирайся, — просит Фортуна, искоса вглядываясь в доску, — дай им пройти в этот раз, а за мной должок будет. Мы же с тобой давай на рынок махнём. Подумай только, чего там наделать можно! Или давай на судебное заседание какое-нибудь… Этих же оставь… Невинные они.
Хотя и говорит всё это, тем не менее поняла уже: шансов нет, попалась.
— Невинными бывают дети, — Рок отвечает поучительно, — а невинные дяди да тёти… Это скорее попахивает глупостью.
Потом почесал себе подбородок:
— Гм… на рынок, говоришь? — переходя на заинтригованный тон: — А что, давно нас там не было… Пошли давай. А те двое… а им — Туда. Всё, уже послал я их. Должок же?.. Забудь. Не даю я в долг да и не беру тоже.
Сказал, лихо не по годам подпрыгнул, встал на миг шутовски помпезно, зазвенел бубенцами и, пританцовывая, пошёл. А Фортуна следом поплелась — обиженная…
ЗАГС И СВАДЬБА
Митя же всё ещё стоит там, за ухом почёсывает.
— Ну, что встал, Мить? — тянет за руку Лёля. — Пошли уже.
— Давай зайдём, — решился Митя, указывая на массивную тяжёлую дверь с позеленевшей бронзовой ручкой.
— Туда?.. Это же ЗАГС! — Лёля в недоумении. — Зачем?!
— Ну и распишемся, что ли, — говорит Митя.
— Чего?!.
— Распишемся, говорю.
— Боюсь я что-то, — с робостью бормочет Лёля.
— Не бойся! — махнул рукой Митя и толкнул дверь.
Лёлю здесь аж волной розовой захлестнуло, хоть ныряй и плавай… Поглотило её в бездну тёмную, секунд на десять там придержало и пробкой стрельнуло обратно.
Чередуются в Лёлином воображении всякого рода сцены из будущего её с Митей сожительства, точно как калейдоскоп жизни эдемской, дух захватывающий…
Представляет она себя обычным семейным утром: свежеискупанная… в халатике стёганом… мылом вкусно пахнет… Халатик уютненький, мягенький, беленький в бледно-салатовый горошек, чуть выше пухленьких коленок её. На опрятных ножках — тапочки ласковые, пушистые, в меху фиолетовом. В руках — поднос этакий модный, пластмассовый, с едой разнообразной. На лице — улыбка, излучающая чрезвычайное удовлетворение. Завтрак она милому в постель подаёт: «Доброе утро, светик мой ласковый, — говорит, — как спалось?»
А вот чудится, будто они с Митей в санаторий едут, в Кисловодск. Родня вся провожать на перроне столпилась. «Приятного вам отдыха, дети! — кричат, — Звоните!» И мама там, среди них, рукой машет, не отрывая взора от отъезжающего окошка. Бормочет что-то, тихонько упрятывая непослушную слезу в платочек. Переживает, волнуется, сердечная!
Ещё за стиркой Лёля себя видит. В тазике бельё пестрится, руки по локоть в пене. Трёт. Усердствует. После выглаживает всё это тщательно, ни одной складочки не пропуская, будто на выставку или даже в «А ну-ка, девушки!». А там и Митя в дверях: в руках провизия, еле тащит, пыхтит. Накупил всего, умница незаменимый!
Прокрутила до конца детальный обзор семейного рая, ещё раз ахнула и, быстро очухавшись, говорит:
— А что? — говорит вполголоса, боясь, как бы сказочность момента не потревожить. — Можно.
Митя же… тому хоть кирпичом по башке. Раз дали ему ЗАГС в руки, так ЗАГСу и быть. Философия у него по жизни — безнадёжная: «Тронул — ходи». Ни разу, недоумок, о проделанном не сожалеет.
Насилу одолев тугую дверь, протолкнул Митя Лёлю через узенький проёмчик и сам, кое-как протиснувшись следом, очутился в небольшой, убого обставленной комнатушке. Приёмная, должно быть. Потревоженная пружина, кудахча, свирепо потянула дверь назад, и всё разом замолкло.
Не стало больше улицы… Не стало её безустанно зудящего чириканья, серенады визгов, скрежета и гудков… Пропал разноголосый фон мурлыканья, воя, лая и матерщины… Угасли свистки блюстителей автодорожной кутерьмы, заглох бой курантов… Тихо сразу стало, торжественно.
Вошли, значит, встали, спрашивают:
— Здесь расписывают?
А там женщина за столом сидит, с интересом на них пялится. Лицо разрисованное, сама разодета основательно: жакетик трикотажный под леопарда, рыжие волосы ободком собраны, сверху бант голубой торчит, в ушах серьги, до плеч провисающие, в форме рыбы (возможно, ставрида, но не исключено, что и горбуша). Ноги, видать, в сапожках запарились, так она их в домашники переобула, трёт одну об другую, массирует.
— Правильно пришли, — улыбается вежливо. — Добро пожаловать к нам расписываться, — говорит, — в передовое наше районное отделение. Присаживайтесь, молодые, вас позовут.
Наши сидеть не захотели. Расхаживают по приёмной, стены детально рассматривают, кодексы в рамочках изучают, одним словом — просвещаются.
Рядом с фикусом, справа от двери, вымпел переходной на гвозде покачивается: «Передовой участок по образцовым бракам», — и рядом стенгазета красочная прицеплена, за август: «Лучшие из лучших».
У Лёли коленки подкашиваются… и сердце — то в пятки, то в живот. Тошнит, как на первом месяце, однако переносит девочка стойко, от жалоб воздерживается. Митино же сердце работать правильно пока ещё не перестало. Вдыхает Митя своевременно, вдыхает без помех и выдыхает тоже — гладко и в ритм. Пульс и другие жизненно важные функции — в допустимой норме.
Пока стенгазету прочитывали, вдохновляясь достижениями образцово-показательной семьи Харлашкиных, пригласили их в кабинет.
— Ну, — пытливо пронизывая им лица, допрашивает заведующая, — вступить в брак решились? — и, получив утвердительные кивки, продолжает: — Любите друг друга, стало быть?
Митя с Лёлей опять самоотверженно закивали.
— Знаем, знаем, — заведующая говорит, постукивая костлявыми пальцами по столу. — Мы, — говорит, — на этом деле не одну собаку съели. Нам здесь, — говорит, — «сегодня тисканье — завтра развод» не нужно. Мы, — говорит, — передовой участок, а не детский сад. У нас разводы до минимума доведены.
Смотрят Митя с Лёлей на неё молчаливо, глазами хлопают.
Хотелось бы здесь, конечно, передать ход их мыслей… Постараться прослышать, что у них в головушках в этот момент варилось… Однако по причине отсутствия каких-либо поступающих данных, в том смысле что на самом-то деле ничего съедобного практически у них там в это время не варилось, придётся замысел этот с глубоким сожалением отменить.
Заведующая же, не задерживаясь, продолжала своё:
— Даю я вам, дети, — говорит, — месяц на обдумывание. Хорошо обдумайте, чувства свои перестрадайте, с родственниками, с друзьями побеседуйте… у соседей спросите…
Хлопают те опять глазами, соглашаются.
Вручила заведующая им в руки по бумаге, приказав заполнить всё по порядку: фамилия, имя, отчество и так далее, словом — анкета. Заполнили прилежно, дату поставили, подписались.
— Ждём мы вас, значит, такого-то числа, — говорит заведующая, недоверчиво осматривая анкеты, — в десять утра: заключать акт.
Наши ещё раз прилежно закивали.
— Явиться со свидетелями… и паспорта не забудьте, — заведующая продолжает строго, — и чтоб не опаздывать! Нам в этот день не только вас…
Когда, снова с трудом пересилив дверь, вытолкнулись на улицу, Лёля настороженно спрашивает:
— Мить, а ты хорошо подумал или как всегда?
— Ну да, — Митя отвечает, — хорошо.
— И я — хорошо, — радостно, но тишком вздохнула Лёля. — Только боюсь я что-то.
— Не бойся! — проговорил Митя, прикуривая.
А через недолгий месяц всё было, как наметили, даже вдобавок с кое-какими сюрпризами.
Прибыли в десять, выстроились и вошли. При входе дверь та неприветливая всем по очереди — то в живот, то по ногам, то по физиономии. Точно так же и на выходе. Вышли в одиннадцать.
Пока ловили такси, вдруг невесть откуда по тёплому небу прошмыгнул бестолковый дождичек и, нарисовав над крышами бледноцветную радугу, очень всех этим своим нежным «знаком» порадовал.
Вечером в «Гоголе» сыграли скромную свадьбу. Заимели много подарков, разного полезного хламья. Было весело, хмельно… Правда, следующим утром их ожидал сюрприз: слегли молодожёны. Слегли аж на целые две недели. По причине острого кишечного расстройства. Положили их в инфекционное отделение районной больницы. Притом определили в разные палаты… Сколько ни старалась Лёля переубедить, сколько ни билась, мол, «мы же поженились только-только, отдельную палату бы нам», печати в паспортах показывала — безрезультатно всё.
«Здесь вам, девушка, не „Метрополь“, медовый месяц об- служивать, — сказала жеманно старшая сестра. — Скажите спасибо, что хоть на том же этаже койка нашлась».
Койки на том же этаже вскоре нашлись также для по очереди прибывающих Васи-тамады, гитариста оркестра, официанта Бори и ещё двенадцати гостей. Лечились все хором, играли в карты, домино…
Поправившись, Митя с Лёлей ограничились только половиной медового месяца, тем не менее не очень уж переживая по этом поводу… Не сломила эта двухнедельная помеха их духа. Даже «Гоголь» и тот простили с его недоброкачественным говяжьим студнем.
СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ, МИТИНА ХВОРЬ И ЛЕЧЕНИЕ
Переселился Митя к Лёле налегке. Принёс с собой семь пар носков, три пары нижнего белья, два платка, две пары джинсов, потёртую замшевую куртку, один свитер, три рубашки, столько же летних маек, четыре пары обуви, две синие шариковые ручки с колпачками и одну, что с красными чернилами, без колпачка. Ещё принёс общую тетрадь в клетку, импортную расчёску, солнцезащитные очки в футляре, свой паспорт, несколько кассет с любимой музыкой, сборник рассказов «Фантазёры» в замусоленной обложке, заложенный посередине открыткой с образом Христа, и переводной словарь — с нашего на английский, в двадцать тысяч слов. Следует также упомянуть, во что он в тот день был выряжен. Выцветшие серые трусы просвечивались сквозь до изнеможения изношенные джинсы. Коричневые ботинки со дня на день ожидали своей кончины. Поверх сорочки в сине-зелёную клетку был натянут любимый пуловер с жаккардовыми ромбиками. Сверху висела прожжённая в двух местах сигаретой бежевая безрукавка, в кармане — неполная пачка жевательной резинки и прямоугольничком сложенные купюры на сумму сорок пять рублей. Да, и про носочки не забыть бы: белые, в три полоски — «Адидас», как-никак. По пути ещё прихватил из магазина три пачки сигарет (в результате денег стало на девяносто копеек меньше) … И пошла у них с Лёлей с этой точки общая совместная жизнь. Жили как все, без особой натуги…
Хотя что тут душой кривить-то?.. Бывало, конечно, проблемки возникали; осложнения случались, бывало… однако слабого, незначительного порядка: чего-то вдруг не хватает, чего-то недостаёт… или чего-то, напротив, свыше меры… Повздорят… повздыхают… помирятся… Ну а как семье нормальной без это- го-то?
Жили бы себе в этакой беспроигрышно-безвыигрышной идиллии, если б ни с того ни с сего с Митей не произошёл крайне каверзный случай. Пришла к нему беда. Страшный диагноз обнаружился… полухронический.
Завелась у Мити эмиграционная глиста. Helminthiasis Emiogrational. Нашла дорогу, пиявка злостная, через слуховой проход да евстахиеву трубу, тайком проползла по трахее и, добравшись до живота, засела там, видимо, надолго. Точит она оттуда Митю, точит, истачивает самозабвенно. Просто-напросто жизнь ему семейную портит.
Не слышать бы ему слухов этих о Западе, да от них ведь спасения нет.
Надо здесь сказать, что эмиграция — порода по сути своей бесхитростная, однако при всей этой бесхитростности — удивительно малоизученная. Тут и понятно, почему она вызывает к себе столь неимоверный интерес… Как любопытство со стороны широких масс городского и прочего населения (в основном идейно неподкованного), так и заслуженное внимание узких, всё редеющих пластов тружеников умственного труда и работников культурных дел. Представьте, даже партийно-номенклатурное чиновничество, бывает, вдруг возьмёт да и украдкой глянет в ту сторону.
Давным-давно, ещё во времена наркомов, движение это приняло у нас на родине массовый, едва не эпидемический характер, унося за пределы границы многих наших ценных соотечественников. Опомнившись, соответствующие органы разработали методы всеобщей противоэмиграционной вакцинации, что практически разрешило проблему не только самой эмиграции, но заодно и всякого рода другой возможной миграции. Правда, случались ещё редкие всплески и волны, но уже несравнимо мелкой шкалы.
Со временем же у нас к этой идеологической прививке взял да выработался иммунитет. Добавим, что иммунитет сложился также ко всей остальной тарабарщине окружающего быта и празднобравурной действительности. Ну и как следствие этого, в атмосфере общественного сознания стали обнаруживаться всякие незапланированные всякости. Не уберечься никак
Сидим мы вечерами у себя дома… или же, чаще всего, в гостях сидим… Чаи попиваем, варенья в розеточки накладываем. Общаемся, словом. Заодно время проматываем… А время, оно ведь как… Приходит всегда этак шаловливо, потом незаметно хвостиком вильнёт — и враз уйдёт восвояси таким же шаловливым манером. Не задерживается никогда. И будь то в привычной суматохе обыденности или при досужей ленивой бездеятельности — независимо, на душе веселье или же жизнь поганая дышать не даёт, — для всех в своей постоянной изменчивости оно одинаково. Уразуметь понятие это человеческому существу — ну не по силам пока никак. Бьются учёные головы, дерутся, философствуют… Вертятся вокруг да около — постичь никак им не даётся.
Постичь не постигли, но, отдадим должное, измерять научились здорово. Выдумали часы и давай всей толпой под тиканье жить. С гудком — на завод; со звонком — на урок; под трубу сигнальную — на плац да вперёд: маршировать с песней радужной, жизнеутверждающей (сто двадцать шагов в минуту).
Шагаем, живём, никому не мешаем… свыклись вроде бы. И вдруг посреди всей этой какофонии однообразия доходят до нас довольно-таки странные и дивные слухи. Молва идёт о каких-то злачных местах, где в наличии не только несметные богатства да сокровища, но и якобы все необходимые удобства и условия взять весь этот капитал — да и по своему усмотрению израсходовать.
Разговоры перешёптываются налево-направо — мимо ни пройти ни проехать.
Вот едет Митя куда-то, скажем, в троллейбусе… Заплатил свои пять копеек и мирно куда надо направляется. Расселся… Рядом никого. От скуки в окошко замызганное выглядывает, внешним миром забавляется да и невзначай подслушивает разговор.
Сидят спереди две гражданки и шушукаются нескромно. Одна брюнетка (но точно перекрашенная) — она справа сидит, а та, что рядом, у окна, — та блондинка, хотя тоже, похоже, ненатуральная.
Блондинка говорит брюнетке:
— А Славик этот… вообще отпад!..
— Это ты о ком? — спрашивает брюнетка. — Людмилы сын, что ли?
— Не-е-ет… Людкин сын, говорят, на Север на заработки подался, — отвечает первая. — Я про Степана брата — Славика говорю, с соседнего двора.
— Так это ты о Слабике, что ли?!
— Да-да… и вправду Слабик! — прыскает. — Я же забыла! Он же «вэ» никак выговорить не мог, бедняга! Помнишь, на школьных линейках умора какая была? Как «Бсегда готоб!» заорёт, так мы все падали!
Подруга, хихикая, соглашается, покивывая головой, синхронно весело позвякивая странноватыми серьгами, смахивающими на связку ключей.
— Так вот, он сейчас там в машине длиннющей разъезжает без крыши, — продолжает блондинка, понизив голос. — Сама фотки видела. Степан показывал. Сидит за рулём, меж перстнями сигарета дымится, в другой руке бутылка кока-колы. Солидный весь, серьёзный. Усы тоненькие, как рисованные… не узнать совсем. Я даже засомневалась вначале — он ли это? Но нет — он, всё-таки. Там на другой фотке номера машины видны. Так и читается: SLAVIK23.
— Кто б подумал, а?! — сокрушённо покачивая головой, говорит брюнетка, ещё больше взбудораживая трезвон свисающих серёг.
После недолгой паузы, вызванной исполнением обязательств каждого добропорядочного пассажира общественного транспорта, а именно сопричастием к эстафете передачи очередного талончика туда-обратно с целью компостирования, беседа возобновляется. В этот раз начинает брюнетка:
— А я про фарца того слыхала… Да знаешь ты его… шатался вечно с сумкой фирменной через плечо.
— А-а-а… Павлик! — соглашается блондинка. Как звали, не помню, — брюнетка продолжает, — может, и Павлик. Филипп твой у него свои первые джинсы покупал.
— «Вранглер»… облегающие, на полных два размера меньше! — добавляет блондинка, смеясь. — Стыд и срам… Ходил по городу как балерон.
— Теперь и Павлик этот переехал… Говорят, в каком-то ихнем органе работает. Нынче сам контрабандистов да фарцов тамошних ловит. Хорошо платят ему, говорят. Каждый год у моря отдыхает, говорят.
— А Цезарь-то!.. Цезарь!.. Тот вообще, слышала, империю себе целую заимел. Не то с мусором связанное что-то, не то с канализацией, — прибирает инициативу разговора в свои руки блондинка. — У него там чуть ли не монополия на дело это. Зажирел, говорят, безмерно.
Получив в ответ вопросительный перезвон серёг, блондинка досадливо продолжает:
— Лизка!.. Ну ты что?!. И Цезаря не помнишь, что ли? Ну вспомни, ну… брюшковатый тот… с пуделем своим к нам во двор приходил. У Томки под окном торчал… «Цезарь, к ноге! Цезарь, к ноге!» Так мы его по собаке и окрестили.
Соседка энергично закивала, радостно и подтверждающе звякнув.
— Спотыкался он через каждые два шага, если помнишь. Ну а как было бедняге не спотыкаться-то? У него ведь нос хронически к небу задран был, под ноги смотреть не давал. Ещё говорят, — переходя на шёпот, продолжает блондинка, — будто он свой бюст из мрамора заказал на манер Цезаря римского и у камина поставил. Всё чин чинарём: туника на плечах, венок лавровый за ушами. Да… знает парень толк в жизни!
Слышим всё такое, пересказываем друг другу, да в души наши смятение закрадывается. Следом надежда просыпается, ночами спать не дающая. Тревожно, знобко, будто дождик холодный за шкирку накрапывает. Страшно думать, с каждым днём уходящим благ каких себя лишаем… Удовольствий каких не познаём из-за лени нашей уютной.
Нет… не простим себе, если не попытаемся…
И Митя, стало быть, здесь не исключение. Бедный, покоя больше не знает, сон потерял, пищу принимать не в состоянии. Нет ему более отрады от света дневного… да и от ночи тоже снисхождения ни капельки не достаётся. Истасканный ходит весь, хмурый.
— Исцеление здесь одно, — говорит, — Лёлька, спутница жизни моей… Вынужден обрадовать: придётся нам с тобой смотаться в Америку. Там, — говорит, — червяка этого гнусного живо из меня выудят. Нутром знаю.
Лёля же — душа весьма патриотическая. Ах, как Лёле никуда переезжать не желается. Привыкшая она сильно к привычному, перемен — ужас до чего не любит. Решила Митю сама от болячки излечить. Чего только, искусница, не испробовала!..
Вначале ласками да поцелуями пыталась паразита из Мити выманить. Помогало, что ни говори. Отпускали его муки каторжные… Правда, ненадолго: на часик, может быть, не дольше. Хотя и то, можно сказать, — упоение. Следом Митю обратно в хандрину давиться уносило.
Вскоре у червяка к Лёлиному чародейству сформировался устойчивый иммунитет. Не клюёт больше змей проклятый на уловки сластолюбивые, на нежности внимание обращать перестал. Перешла Лёля плавно на компрессы и обтирания. То водочкой его обмоет, то уксусом обшлёпает… Разок не поскупилась, даже коньяком французским по Мите всему прошлась. Душок у них дома парил — точно как в баре валютном… Да ведь не спасает алхимия мужа. Охает тот без перебою, всё эмигрировать настаивает.
Телефон с утра трезвонить не перестаёт. Звонят все с советами и рекомендациями… подсказывают.
Бабушка Катя как-то дозвонилась, кричит деловито:
— Внученька, родненькая!.. — кричит. — Разузнала я, чего делать надобно с золотцем нашим. Берёшь, солнышко ты моё, тазь… Красный тот бери, подарочек мой который, основательно подойдёт… Не утеряла авось?