Устать от собственных мыслей. Как перестать всё обдумывать и вернуть себе спокойствие.

Часть I. Шум, к которому привыкли

Глава 1. Пока варится варенье

Банки стояли на полотенце вверх дном, похожие на маленький стеклянный город после эвакуации. В кастрюле лениво поднималась пена. Нина сняла её ложкой, посмотрела на блюдце, куда собирала сладкие розовые облака, и снова вспомнила лифт.

В лифте она встретила соседку с пятого этажа. Ту самую, с которой в прошлом году вместе собирали подписи против сломанного домофона. Соседка сказала: «Давно вас не видно». Нина ответила: «Да всё некогда». Двери открылись, они разошлись. Весь разговор занял секунд двадцать, если считать ещё и неловкое ожидание, пока лифт сообразит, на каком он этаже.

Теперь Нина в который раз перебирала эти двадцать секунд. Что означало «давно вас не видно»? Упрёк? Намёк, что она перестала участвовать в жизни дома? Может быть, соседка просто поздоровалась, а Нина своим «всё некогда» прозвучала высокомерно. Надо было спросить, как дела. Или сказать, что уезжала. Хотя зачем отчитываться о поездке перед человеком, с которым общаешься главным образом возле мусоропровода?

Она убавила огонь, подложила под мокрые банки сухое полотенце и вдруг заметила, что уже успела придумать три варианта следующей встречи. В одном она была приветлива и остроумна. В другом спокойно объясняла, почему не обязана поддерживать соседские разговоры. В третьем соседка вообще ничего не говорила, зато Нина произносила безупречную фразу, которую, конечно, не смогла бы повторить вслух.

Варенье требовало внимания довольно скромного: помешать, проверить густоту, не дать пригореть. Мысли вели себя куда требовательнее. Они появлялись без приглашения и всякий раз предлагали срочно разобраться с чем- то важным. Нина не сидела сложа руки и не предавалась мучительным раздумьям нарочно. Она работала, двигалась по кухне, искала крышки нужного размера. Просто параллельно происходило ещё одно занятие, для которого не требовалось ни свободного времени, ни отдельного места.

Знакомое ощущение? Можно целый день выполнять обычные дела, отвечать на вопросы, выбирать продукты, чинить расшатавшуюся ручку шкафа, а внутри без перерыва продолжать беседы, которых уже нет. Иногда - с людьми, которые и не подозревают, что им только что предъявили убедительные доказательства, выслушали возражения и великодушно простили.

У таких мысленных возвращений бывают вполне понятные причины. Неловкий разговор хочется осмыслить, неприятную ошибку - не повторить, неопределённость - хоть как- то прояснить. Мышление помогает нам учиться на опыте и готовиться к будущему. Само по себе оно не враг, а способность долго размышлять не свидетельствует о неблагополучии.

Трудность возникает там, где размышление перестаёт приносить что- либо новое, но не заканчивается. Событие давно прошло, дополнительных сведений нет, сделать прямо сейчас нечего, а внутренний разговор будто получает очередной сезон. В психологии такие повторяющиеся, преимущественно неприятные размышления изучают, в частности, в связи с руминацией и тревожным ожиданием. Эти слова пригодятся нам позже. Пока достаточно заметить разницу между вопросом, на который мы ищем ответ, и вопросом, вокруг которого ходим кругами.

Нина могла бы, например, решить, что в следующий раз просто спросит соседку, как поживает её собака. Это было бы маленькое, вполне земное намерение. Но вместо этого она пыталась выяснить, что соседка подумала о ней в прошлый четверг. Для такой задачи не существовало ни надёжного способа проверки, ни момента, когда можно уверенно поставить точку. Даже самая удачная версия оставляла место следующей: а вдруг всё было иначе?

Мы часто оцениваем свою усталость по видимым делам. Сколько часов отработали, сколько раз сходили в магазин, сколько вопросов решили. Невидимая часть дня в этот подсчёт обычно не попадает. Между тем возвращаться к одной и той же неприятной сцене бывает эмоционально тяжело. Это не значит, что любая усталость объясняется мыслями: на самочувствие влияют сон, здоровье, нагрузка и множество других обстоятельств. Но иногда, перечисляя сделанное, человек упускает из виду, сколько времени он провёл ещё и во внутренней беседе.

Самое странное, что снаружи ничего необычного не происходит. Человек аккуратно складывает бельё, поливает цветы, ждёт зелёного сигнала светофора. Никто не видит, как он одновременно оправдывается, спорит, предполагает, вспоминает. И сам он не всегда замечает, в какой момент перестал обдумывать событие и начал заново переживать его.

Когда Нина наконец разлила варенье по банкам, на дне кастрюли осталось немного густого сиропа. Она провела по нему ложкой, попробовала и поморщилась: слишком сладко. В прошлый раз получилось лучше. Надо было взять меньше сахара, а может, дольше держать на огне. Она уже собралась мысленно восстановить весь рецепт по минутам, но из прихожей донёсся звонок.

На пороге стояла соседка с пятого этажа. В руках она держала чужую посылку: курьер перепутал квартиры.

- Я вам тут принесла. И ещё хотела спросить…

Нина замерла. Вот сейчас, подумала она, наконец выяснится.

- Вы случайно не знаете, где у нас батарейки выбрасывают? - спросила соседка. - У меня целый пакет накопился.

Нина посмотрела на пакет, потом на соседку. За её спиной в подъезде кто- то тащил велосипед по лестнице, ругаясь на колесо, которое застревало между перилами. Всё было удивительно буднично.

- Кажется, в магазине у остановки стоит контейнер, - сказала Нина. - Но лучше уточнить.

Соседка поблагодарила и ушла. Нина вернулась на кухню, где остывали банки. О том разговоре в лифте не было сказано ни слова. Разумеется, это ничего не доказывало: люди умеют думать о нас что угодно и при этом спрашивать про батарейки.

Она взяла чистую крышку и стала закручивать банку. Крышка пошла криво. Пришлось снять её и начать заново.

Глава 2. Очередь, которая продолжается дома

В поликлинике мужчина в клетчатом шарфе занял очередь сразу в два окна. Одну - для себя, другую - на всякий случай, потому что в первом, по его словам, «вечно ничего не знают». Люди за ним не возражали. Очередь вообще отличалась удивительной терпимостью ко всему, кроме попыток пройти без очереди.

Андрей стоял у стены с папкой анализов и старался не потерять номерок. Ему нужно было только уточнить, в какой кабинет отнести направление. На табло менялись цифры, кто- то тихо кашлял, автомат с кофе издавал звуки, похожие на вздохи человека, которому надоело работать за двоих.

Когда загорелся его номер, женщина за стеклом не подняла головы.

- Направление сюда? - спросил Андрей.

- К терапевту сначала. Следующий.

- Мне сказали, что можно сразу…

- Кто сказал?

Он назвал фамилию врача. Женщина посмотрела на бумагу, потом на него.

- Тогда зачем вы ко мне пришли? В кабинете уточняйте.

Голос у неё был резкий, но не громкий. Андрей взял папку и отошёл, почувствовав, как на лице появляется ненужная улыбка - та, которой иногда благодарят за помощь, даже когда помощи не получилось. В коридоре он нашёл нужный кабинет. Врач объяснил порядок, вопрос разрешился за минуту. Никакого скандала не было.

Вечером Андрей обнаружил, что продолжает стоять у регистрационного окна.

Он уже успел забрать дочь с занятий, купить хлеб, заменить перегоревшую лампочку в ванной. Теперь сидел на полу возле коробки с инструментами, держа в руке отвёртку, и мысленно произносил то, что следовало сказать женщине за стеклом. Не грубость - нет. Что- нибудь спокойное, уверенное, достойное взрослого человека, который имеет право задавать вопросы в учреждении, куда пришёл по записи.

«Я уточняю порядок, потому что получил разные указания». Неплохо. Но слишком официально, словно он собирается выступать на собрании. «Мне просто нужна информация». Коротко, но жалобно. «Давайте без такого тона». Вот это уже ближе. Правда, если бы она ответила: «А что с моим тоном?», пришлось бы придумывать продолжение.

Андрей закрыл коробку, поставил её в шкаф и поймал себя на том, что заранее репетирует ответ на реплику, которой никто не произносил.

Пожалуй, сильнее всего его задевало не то, что сотрудница была неприветлива. В тот момент он растерялся. Не сумел быстро объяснить, почему подошёл именно к этому окну, и отступил, хотя считал себя правым. Позже, когда времени на ответ стало сколько угодно, нужные слова нашлись. С опозданием они звучали особенно убедительно.

Есть в этом запоздалом красноречии нечто почти комическое. Мы легко выигрываем спор, если обе роли исполняем сами. Собеседник в таких разговорах удивительно дисциплинирован: произносит именно ту фразу, на которую у нас приготовлен ответ. Но облегчение, ради которого затевалась репетиция, почему- то не наступает надолго.

Андрей понимал, что завтра не пойдёт в поликлинику разыскивать эту женщину. Он не собирался писать жалобу и не нуждался больше в её объяснениях. Направление лежало в папке, вопрос был решён. И всё же внутреннее разбирательство продолжалось, будто в нём оставался какой- то невыполненный пункт.

Подобные возвращения не обязательно связаны с обидой. Иногда человек снова и снова вспоминает собственную оговорку, неудачную шутку, слишком поспешное согласие. Иногда перебирает разговор, который прошёл вполне мирно, пытаясь понять, не было ли в нём скрытого смысла. Мысленное повторение может начинаться с разумного намерения: разобраться, чему научил эпизод, и в следующий раз поступить иначе.

Но у полезного разбора есть хотя бы приблизительная граница. Мы замечаем ошибку, извлекаем из неё что- то конкретное, решаем, требуется ли действие. Если же новой информации нет, а прежняя сцена воспроизводится с небольшими поправками, мышление перестаёт быть похожим на работу над задачей. Скорее на человека, который бесконечно перекладывает бумаги с одного края стола на другой, потому что боится признать: нужного документа среди них нет.

Особенно цепкими оказываются события, в которых мы почувствовали себя не такими, какими привыкли себя считать. Андрей не любил конфликтов, но и робким себя не называл. Он умел разговаривать с поставщиками на работе, отстаивал условия договора, однажды добился возврата денег за сломанный холодильник. И вдруг растерялся перед женщиной, уставшей от вопросов посетителей. Ему хотелось не столько изменить прошлый разговор, сколько вернуть себе привычное представление о себе.

Здесь возникает ловушка. Чем тщательнее мы восстанавливаем сцену, тем больше деталей замечаем. Каждая предлагает новый вопрос: почему она так посмотрела, почему я улыбнулся, почему не спросил ещё раз? Ответ на один вопрос редко закрывает остальные. Иногда он только добавляет материал для следующего круга.

Это не означает, что нужно запрещать себе вспоминать неприятное. Некоторые события действительно требуют разговора, решения, защиты своих интересов. А если переживания настойчиво мешают спать, работать или жить, бывает полезна профессиональная помощь. Но обычная досада тоже способна задержаться надолго, особенно когда мы незаметно превращаем её в экзамен на собственную состоятельность.

В тот вечер дочь попросила Андрея помочь с географией. Ей задали найти на карте реки, впадающие в Каспийское море. Они разложили атлас на столе, придавив края чашками. Дочь водила пальцем по голубым линиям, Андрей проверял названия. На минуту разговор в регистратуре исчез, вытесненный Волгой, Уралом и неожиданным спором о том, где заканчивается река и начинается море.

Потом дочь ушла собирать рюкзак, и сцена вернулась. Андрей заметил её появление почти с любопытством: словно кто- то снова включил передачу, которую он уже смотрел. Он не нашёл для неё нового аргумента и не решил, как должен был ответить. Просто увидел, что мысленно опять стоит перед стеклом.

На столе остался раскрытый атлас. В его углу дочь карандашом поставила крошечную звёздочку возле города, где они когда- то были проездом. Андрей не помнил названия этого города. Он подвинул карту ближе, чтобы прочитать.

Глава 3. Пять минут на выбор мороженого

Мороженое продавали в небольшом киоске у речного причала. На стекле висел листок с нарисованным от руки пингвином, который почему- то рекламировал клубничный рожок. Внутри морозильника, среди аккуратных рядов упаковок, лежало всё, что человек способен пожелать от летнего десерта, и ещё несколько вариантов, о существовании которых он до этой минуты не подозревал.

Алёна остановилась перед витриной вместе с племянником. Мальчик выбрал сразу:

- Мне зелёное.

- Фисташковое?

- Нет, вот то, с динозавром.

На упаковке действительно был динозавр. Вопрос вкуса ребёнка, по- видимому, совершенно не занимал.

Алёна попросила продавщицу достать зелёное, расплатилась за племянника и посмотрела на оставшиеся коробки. Себе она собиралась взять обычный пломбир. Но рядом оказался пломбир с солёной карамелью, чуть дальше - с вишней, а под ним пряталось мороженое, в котором обещали кусочки настоящего печенья. Почему- то слово «настоящего» внушало доверие, хотя ненастоящее печенье представить было довольно трудно.

- Вам что- нибудь ещё? - спросила продавщица.

- Сейчас, одну секунду.

Алёна быстро прикинула, что карамель может оказаться приторной. Вишня, пожалуй, освежает, но кислинка не всегда уместна. Классический пломбир надёжен, однако разве не глупо каждый раз брать одно и то же, когда приехала на речную прогулку? Такие прогулки случаются не ежедневно. Хорошо бы выбрать что- нибудь особенное.

- Тёть Вер, он тает, - сообщил племянник, уже державший динозавра за хвост.

- Ешь быстрее.

- Я и ем.

Алёна заметила за собой очередь: пожилая пара, девушка в велосипедном шлеме и мужчина, который с выражением терпеливого отчаяния изучал меню. Она поспешно выбрала вишнёвое.

Через несколько шагов ей показалось, что надо было брать карамельное.

Они устроились на деревянной скамейке возле воды. Мальчик был счастлив: зелёное мороженое оказалось почти белым внутри, зато язык после него приобрёл цвет молодой травы. Алёна откусила вишнёвый пломбир. Он был вкусным. Ничего удивительного, но и разочарования не случилось.

Тем не менее, пока по реке медленно шёл прогулочный катер, она продолжала сравнивать свой выбор с тем, которого уже не существовало. Может быть, карамельное было бы интереснее. А если бы она взяла обычный пломбир, наверняка получила бы больше удовольствия, не отвлекаясь на кислую вишню. В следующий раз стоило сначала изучить состав. Или хотя бы спросить продавщицу, что берут чаще.

Алёна не считала себя нерешительным человеком. Она могла за полчаса собраться в незнакомый город, спокойно меняла планы, если отменяли поезд, и однажды без долгих раздумий записалась на курсы гончарного дела, хотя никогда прежде не держала в руках глину. Но мелкие решения иногда неожиданно разрастались у неё в голове. Выбрать место в зале, открытку к подарку, маршрут прогулки - и вот уже обычное действие требовало такого внимания, словно последствия будут обсуждать на семейном совете лет десять.

В подобных случаях дело бывает не в самом выборе. Мороженое не представляло опасности, цена у вариантов почти не различалась, и никакой особой ответственности Алёна на себя не брала. Труднее было согласиться с простой вещью: выбрав одно, она не узнает наверняка, насколько лучше могло оказаться другое.

Возможность сравнить кажется полезной. И часто так и есть. Когда мы выбираем врача, жильё или условия договора, внимательность к различиям оправданна. Но у размышления есть стоимость, которую не печатают на ценнике. Оно занимает время, требует усилий, иногда забирает удовольствие от уже принятого решения. А выигрыш от ещё одной минуты сравнения может быть совсем небольшим.

Алёна понимала это, если кто- нибудь спрашивал её в общем виде. Скажите человеку: «Стоит ли долго переживать из- за мороженого?» - и он, скорее всего, рассмеётся. Но мысль редко приходит с честной табличкой «Переживание из- за мороженого». Она появляется под видом разумной заботы: вдруг ты не учла что- то важное? Вдруг можно было выбрать удачнее? Разве плохо стремиться к хорошему?

Именно здесь полезно различать тщательность и бесконечное уточнение. Тщательность помогает заметить существенное. Бесконечное уточнение обещает избавить от сожаления, хотя сделать это не всегда возможно. Можно собрать все сведения о мороженом, расспросить продавщицу и изучить отзывы, но всё равно однажды подумать, что следовало взять другое. Сожаление не обязательно означает ошибку; иногда оно всего лишь сопровождает тот факт, что альтернативы остались непроверенными.

- Ты почему своё не ешь? - спросил племянник.

Алёна посмотрела на рожок. По пальцам уже стекала розоватая капля.

- Думаю.

- О чём?

Она собиралась сказать «ни о чём», но остановилась.

- Какое мороженое надо было выбрать.

Мальчик с уважением взглянул на её порцию.

- А что, это плохое?

- Нет. Хорошее.

- Тогда дай попробовать.

Он откусил крошечный кусочек и задумался, неожиданно серьёзный. Алёна почти обрадовалась: сейчас появится независимая оценка, возможно, даже окончательная.

- Нормальное, - объявил он. - А там утка!

Возле причала действительно плавала утка, сопровождаемая пятью утятами, и ребёнок немедленно побежал считать их заново. Алёна осталась со своим рожком. Она ещё помнила карамельное, которое так и не попробовала. Память о нём была удивительно подробной для вещи, о вкусе которой она ничего не знала.

Катер отошёл от пристани, оставив на воде широкую расходящуюся полосу. Алёна слизнула растаявшую каплю с пальца. Вишня оказалась чуть кислее, чем в первом укусе. Это ей понравилось.

Глава 4. Когда пауза кажется подозрительной

В мастерской по ремонту музыкальных инструментов стояла такая тишина, что Лариса слышала, как у неё под подошвой поскрипывает песчинка. На стенах висели скрипки, в углу дремал контрабас, а на рабочем столе лежал разобранный кларнет. Хозяин мастерской, пожилой мужчина в жилете с многочисленными карманами, осматривал принесённую ею виолончель и ничего не говорил.

Лариса не играла на ней уже несколько лет. Инструмент достался от отца, который преподавал музыку и считал, что любую вещь надо хотя бы иногда доставать из футляра. После его смерти виолончель стояла в кладовке, пока Лариса не решилась отдать её в ремонт. Теперь она ожидала приговора: сколько будет стоить работа, можно ли вообще что- то исправить, не скажет ли мастер, что хранить инструмент таким образом было преступлением против культуры.

Он постучал по деке, прищурился и поднял виолончель к свету.

- Так, - произнёс наконец.

Лариса приготовилась слушать.

Мастер снова замолчал.

В эту паузу поместилось удивительно многое. Возможно, трещина серьёзнее, чем кажется. Возможно, инструмент испорчен безвозвратно. Может быть, мужчина уже догадался, что перед ним человек, который не умеет заботиться о вещах. Лариса даже вспомнила, как отец однажды поправлял её руку на смычке: «Не торопись, звук никуда не денется». Отец говорил о музыке, но сейчас фраза прозвучала укоризненно.

- Давно не играли? - спросил мастер.

- Да, довольно давно.

- Понятно.

И опять принялся рассматривать дерево.

Лариса решила объяснить всё заранее. Что переезжала, что дома было тесно, что сначала не могла даже открыть футляр, а потом всё откладывала. Слова уже выстроились в очередь, но мастер опередил её:

- Колок менять придётся. Остальное посмотрим, когда сниму струны.

Он говорил ровно, без сожаления и без осуждения. И всё же, выйдя из мастерской, Лариса не могла избавиться от ощущения, что разговор прошёл плохо. Не грубо, не неприятно - просто плохо. Мужчина слишком долго молчал. Она сама говорила слишком мало. Наверное, следовало уточнить срок ремонта. Или спросить, почему он сразу не назвал цену. Может быть, он не хотел связываться с инструментом, который столько лет пролежал без дела.

Дорога домой проходила через старый парк. По аллеям катались дети на самокатах, возле фонтана рабочие меняли плитку. Лариса шла медленно, но внутри неё разговор продолжался с той поспешностью, которой не было в мастерской. Она восстанавливала выражение лица мужчины, длину каждой паузы, интонацию короткого «понятно». Чем меньше он сказал, тем больше вариантов объяснения находилось.

Неопределённость часто выглядит как пустое место, которое хочется поскорее заполнить. Когда человек отвечает коротко, не улыбается или задумывается прежде, чем произнести следующую фразу, мы не знаем, что именно происходит у него в голове. Это совершенно обычное ограничение: чужие мысли недоступны нам напрямую. Но собственное воображение готово предложить версии, причём не обязательно приятные.

Иногда такие предположения помогают сориентироваться. Мы замечаем, что собеседник устал, и откладываем разговор; видим растерянность и объясняем подробнее. Проблема начинается, когда версия незаметно превращается в почти достоверный факт. «Он долго молчал» становится «он недоволен». А следом возникает новый вопрос: «Что я сделала не так?» Теперь уже можно долго разбирать собственные ошибки, хотя исходное предположение никто не подтвердил.

Лариса остановилась возле пруда. По воде двигались два лебедя, каждый с таким достоинством, словно ему принадлежал весь городской бюджет на благоустройство. Она посмотрела на них, но мысль о мастере не отступила. Ей хотелось позвонить и уточнить, всё ли в порядке. Не с виолончелью - с разговором. Только как задать подобный вопрос человеку, который обещал поменять колок?

Она достала из сумки квитанцию. На ней были написаны фамилия, дата и номер телефона. Ни цены, ни срока. Вот это, в отличие от предполагаемого недовольства, было настоящим пробелом. Лариса могла спросить об этом завтра, когда мастер осмотрит инструмент подробнее. Но почему- то практический вопрос занимал её меньше, чем тот, на который мастер вряд ли сумел бы ответить: что он о ней подумал.

Есть особая усталость от попыток узнать то, для чего у нас нет данных. Мы мысленно возвращаемся к одному жесту или слову, словно при повторном просмотре обнаружится скрытая надпись. Иногда она действительно обнаруживается - если вспомнится забытая деталь. Гораздо чаще к старому материалу добавляется лишь новое толкование. Оно может звучать убедительно, потому что мы сами его долго обдумывали, но от этого не становится проверенным.

Дома Лариса поставила пустой футляр за шкаф. Без виолончели он выглядел непривычно лёгким. Она прошла в комнату, где отец когда- то занимался с учениками, и увидела на полке метроном. Деревянный, с металлическим маятником. Лариса завела его осторожно: механизм ещё работал.

Маятник качнулся влево, вправо, снова влево. Между щелчками оставалось одинаковое короткое молчание. Отец всегда сердился, когда ученики пытались заполнить его лишними нотами.

Лариса выключила метроном, прежде чем он успел отсчитать целую минуту. Ей всё ещё хотелось знать, что мастер имел в виду под своим «понятно». Но квитанцию она положила возле ключей, чтобы завтра спросить хотя бы о том, о чём действительно можно спросить.

Глава 5. Выходной, занятый невидимой работой

Сосед через участок красил забор уже третью субботу. Причём каждую субботу другим цветом. Сначала забор был коричневым, потом стал зелёным, а теперь приобретал оттенок, который продавец в магазине назвал «дымчатый шалфей». На взгляд Михаила, шалфей получался довольно унылым, но высказывать это вслух он не собирался. Человек, трижды перекрасивший один забор, вряд ли нуждался в дополнительных мнениях.

Собственный забор Михаил намеревался привести в порядок за день. Он приехал на дачу без семьи, захватив краску, кисти и старую рубашку, которую жена давно просила выбросить. День обещал быть простым: пройти вдоль штакетника, подновить облупившиеся доски, вечером затопить баню. Телефон он оставил в доме, чтобы не отвлекаться.

Первую доску Михаил покрасил старательно, вторую быстрее. На третьей вспомнил, что в понедельник нужно поговорить с братом о продаже старого гаража.

Брат хотел продать немедленно. Михаил считал, что стоит подождать до весны. Они уже обсуждали это дважды и ни к чему не пришли. В последний раз брат сказал: «Ты вечно тянешь», - и разговор закончился. Михаил знал, что эти слова не означают окончательного разрыва отношений. И всё же неприятно было слышать, будто вся его осторожность сводится к дурной привычке.

К десятой доске он сформулировал убедительный довод о ценах на недвижимость. К пятнадцатой - вспомнил, что цены могут и упасть. К двадцатой представил, как брат раздражённо перебивает его, и подготовил спокойный ответ. Ещё через несколько досок Михаил уже объяснял воображаемому брату, что никогда не мешал ему принимать самостоятельные решения, а потом почему- то припомнил историю с лодочным мотором, случившуюся семь лет назад.