Наследники Петра. Том 1. Чужое тело

Глава 1. Пробуждение

Глава 1. Пробуждение

Сознание вернулось не просто вспышкой, а медленной, мучительной волной, словно его вытаскивали из глубокого колодца за волосы. Сперва пришёл звук — монотонный, тягучий, похожий на заупокойное пение. Затем возник запах — воск, ладан, сырая шерсть и ещё что-то сладковатое, болезненное, такое что бывает в комнатах, где долго лежит тяжелобольной. И лишь потом — боль.

Она пульсировала в затылке, растекалась по позвоночнику, отдавалась в висках при каждом новом ударе сердца. Виктор попытался поднять руку но не смог. Тело не слушалось. Оно было чужим: неправильной длины, неправильного веса, с одеревеневшими мышцами и странной, ватной слабостью в суставах. Он попытался открыть глаза, но веки поддались с трудом, будто склеенные.

Потолок над ним оказался низким, сводчатым, сложенным из потемневшего кирпича. Масляная лампада в углу отбрасывала дрожащий оранжевый свет. Пение доносилось откуда-то снизу, приглушённое толстыми стенами, — мужские голоса, низкие, размеренные, тянули что-то на незнакомом языке. Не на церковнославянском — Виктор знал его по научным публикациям, — но похожее.

Он скосил глаза. Рядом с постелью стоял грубо сколоченный стол, на нём — глиняная миска с какой-то тёмной жидкостью и огарок свечи в медном подсвечнике. Стул с высокой спинкой, на спинке висит камзол тёмно-зелёного сукна с потускневшим серебряным шитьём. Пол из широких досок, щели между ними забиты паклей. Окно — узкое, забранное какими-то полупрозрачными пластинами в свинцовом переплёте — почти не пропускало света.

Виктор закрыл глаза и попытался вспомнить.

Последнее, что сохранила память: он сидел в архиве, в читальном зале РГАДА, перед ним лежали подлинные ведомости Камер-коллегии за 1724 год. Он работал над докторской — исследовал финансовые механизмы петровской эпохи, логистику, систему подушных сборов. Фамилия Меншикова всплывала то и дело, как и положено. Светлейший князь в те времена запускал руку во все пироги. Потом — обеденный перерыв. Он вышел на улицу, на Большую Пироговскую, за кофе и бутербродом. Переходил дорогу. Кажется, видел боковым зрением чёрный джип, летящий на красный. Дальше — темнота

ДТП. Кома. Вероятно, он в больнице. Но эта комната не походила ни на одну больничную палату, которые Виктор видел. И камзол — откуда, чёрт возьми, в реанимации камзол восемнадцатого века? И это пение

Дверь отворилась, но как-то уж со слишком тяжёлым скрипом... В комнату вошёл человек в длинном тёмном одеянии, в низко надвинутой скуфейке. Бородатый, сутулый, с морщинистым лицом и настороженным взглядом. Увидев, что Виктор смотрит на него открытыми глазами, он вздрогнул, перекрестился и отступил на шаг.

— Очнулся? — произнёс он надтреснутым голосом. Язык вроде русский Правда с каким то непривычным выговором, певучим и твёрдым одновременно. — Слава те, Господи. А мы уж соборовать хотели. Третью неделю лежишь в беспамятстве.

Виктор открыл рот, но быстро понял что горло перехватило. Собственные губы казались непослушными, язык — толстым и неловким.

— Где я? — прохрипел он.

— В келье, — ответил бородатый. — При Александро-Невской обители. Ужо думали, отойдёшь. Лекарь сказывал — горячка. А ты, знать, крепок. — Он помолчал, покачал головой. — Князь присылал человека справляться, два раза присылал. Велел дать знать, коли очнёшься.

— Князь? — переспросил Виктор. Мысли ворочались медленно, неповоротливо.

— Светлейший князь Меншиков, кто ж ещё. Ты у него в милости, знать. Или в долгу. — Монах снова перекрестился. — Лежи. Сейчас принесу взвару. Пить тебе надобно, а говорить — погодя.

Он вышел, осторожно притворив дверь. Виктор остался один.

Меншиков Александро-Невская обитель. Третью неделю без памяти Мозг отказывался принимать происходящее за реальность, но параллельно, на каком-то другом уровне — профессиональном, исследовательском — уже начал сопоставлять факты.

Александро-Невский монастырь, основанный Петром в 1710 году, действительно существовал. В середине 1720-х там мог находиться человек в тяжёлом состоянии. Монастырская братия, лекарь, посланцы Меншикова — всё это складывалось в непротиворечивую картину. Бредовую, но непротиворечивую.

Если это не бред.

Виктор усилием воли заставил себя поднять руку и поднёс её к лицу. Рука была не его. Он знал свои руки: длинные пальцы пианиста, которые мама когда-то называла аристократическими. Эти же были грубее, с более короткими пальцами, с загрубевшей кожей на подушечках, с тонкой белой полоской старого шрама, пересекавшей основание большого пальца. Обручального кольца не было, но на среднем пальце темнел след от перстня, который носили долго, не снимая.

Он попытался сесть. Тело отозвалось болью в пояснице и головокружением, но подчинилось. Виктор спустил ноги с постели — деревянного топчана с соломенным тюфяком — и осмотрел себя. Длинная холщовая рубаха до колен. Худые, но жилистые ноги с выступающими коленными чашечками. Босые ступни. Волосы, упавшие на лоб, оказались тёмно-русыми, почти без седины, и гораздо длиннее, чем он привык носить. Он вскинул руку к лицу — по щекам и подбородку кололась как минимум трёхнедельная щетина.

Он в чужом теле. Или в своём, но катастрофически изменённом. Первое объяснение противоречило всему, что он знал о мире. Второе оставляло слишком много вопросов: шрам, перстень, обстановка — детали, которые не могли ему привидеться.

Нужно было зеркало.

Он медленно встал, держась за стену. Пол качнулся под босыми ступнями, желудок сжал болезненный спазм — тело молило о пище и питье, — но Виктор сделал шаг, другой, добрался до стола, на котором стояла миска. В тёмной жидкости плавали размякшие травы. Он поднёс миску к губам и сделал глоток: горьковато, но терпимо.

На столе, рядом с огарком свечи, лежала небольшая книга в потёртом кожаном переплёте с медными застёжками. Виктор машинально открыл её. «Арифметика» Магницкого. 1703 год издания. Он помнил эту книгу по описаниям — первое печатное математическое руководство в России, по которому учили навигаторов и артиллеристов. Форзац исписан мелким, убористым почерком. Он поднёс книгу ближе к свече и с трудом, по слогам, разобрал:

«Сия книга принадлежит подканцеляристу Канцелярии городовых дел Ивану Григорьеву сыну Шумилову. Куплена на собственные деньги в Санкт-Питербурхе генваря 5-го дня 1724 года».

Шумилов. Иван Григорьевич Шумилов. Виктор попытался вспомнить эту фамилию в контексте исторических источников — и не смог. Ни в одном из изученных им документов петровской эпохи она не встречалась. Обычный мелкий чиновник, один из тысяч.

Теперь это он?

Дверь снова отворилась. Вошёл давешний монах с глиняной кружкой, от которой поднимался пар, и куском ржаного хлеба.

— Сядь, — велел он строго. — Не держись на ногах, упадёшь. Выпей сперва, потом уж расспрашивай.

Виктор безропотно опустился на край топчана, принял кружку. Взвар оказался тёплым, травяным, с мёдом. Он пил мелкими глотками и чувствовал, как жизнь медленно возвращается в тело. Потом принялся за хлеб — грубый, с отрубями, но на удивление вкусный.

Монах стоял над ним, скрестив руки на груди.

— Как звать-то тебя? — спросил Виктор, прожевав.

— Отец Никодим. Келарь здешний.

— А меня, значит, Иваном. Иван Шумилов.

Отец Никодим кивнул.

— Привезли тебя на монастырской телеге, без памяти, в одной рубахе. При тебе были бумаги, сургучная печать и кошель с серебром. Документы я княжьему человеку передал, серебро — в сохранности, отдам, когда окрепнешь. Ты скажи, чай, помнишь ли, откуда ты и что с тобой приключилось?

Вопрос был ожидаемым, и Виктор был к нему готов — настолько, насколько вообще может быть готов человек, проснувшийся в прошлом.

— Помню мало, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и чтобы непривычный выговор не слишком резал слух. — Служу в Канцелярии городовых дел. А что случилось будто пелена. Горячка, верно, память отшибла.

Отец Никодим понимающе покивал.

— Бывает. Горячка — она и разум мутит, и тело сушит. Ты вот что: дня два-три ещё полежи. Я велю послать человека к князю, доложить, что очнулся. А там уж как он решит.

— Князь присылал?

— Дважды присылал молодца из своих. Фамилию не сказывал, но по платью — не из простых. Спрашивал, жив ли ты, не заговаривался ли в беспамятстве. — Монах чуть нахмурился. — Ты б поосторожнее, сыне. Светлейший, он милостив, пока польза есть. А как польза кончится

Он не договорил, но Виктор понял.

Он знал историю реального Меншикова лучше, чем кто бы то ни было в этом столетии. Знал его взлёт — от торговца пирогами до светлейшего князя, генералиссимуса, фактического правителя империи при Екатерине. Знал его падение — ссылку в Берёзов, смерть в безвестности, вдали от двора, от власти, от всего, ради чего он жил. И знал, что всё это начнётся в самое ближайшее время.

Если только уже не началось.

Виктор допил взвар и лёг обратно, но не потому, что хотел спать. Ему нужно было подумать.

Итак, что он знает точно?

Он находится в России, в Петербурге, в Александро-Невском монастыре. На дворе — январь 1725 года, самое начало года, потому что книга Шумилова куплена в январе, а сам он, судя по всему, заболел и впал в беспамятство спустя недолгое время. В реальной истории Пётр I умер 28 января (8 февраля по новому стилю) 1725 года. Если дата верна, до смерти императора остаются считанные дни. Может быть, недели.

После смерти Петра начнётся борьба за престол. Две партии: одна — за Екатерину, вдову императора, во главе с Меншиковым; вторая — за малолетнего Петра Алексеевича, внука Петра, во главе с родовитой аристократией — Долгорукими, Голицыными, Репниными. Меншиков победит, возведёт на трон Екатерину и станет некоронованным правителем. На два года. Потом Екатерина умрёт, на престол взойдёт Пётр II, и дни Меншикова будут сочтены. Ссылка, опала, смерть.

Это — реальная история. Она приведёт к волнениям и череде переворотов в стране. Россия станет слабее.

Но теперь здесь есть он. Виктор Стрельцов, тридцатилетний историк, кандидат наук, специалист по петровской эпохе. В теле мелкого подканцеляриста, который, судя по всему, успел чем-то заинтересовать самого Меншикова. И это даёт ему шанс — единственный, невероятный, невозможный — шанс вмешаться.

Но прежде чем менять историю, её нужно понять изнутри.

Отец Никодим ушёл, забрав кружку. Виктор лежал в полумраке и смотрел на дрожащий огонёк лампады. Он не знал ещё одного: как именно он попал в это тело и что стало с прежним хозяином. Впрочем, ответа на этот вопрос у него, скорее всего, не будет никогда.

Оставалось принять правила игры.

Через день он уже мог ходить по келье без посторонней помощи. Ещё через день — вышел в коридор. Монахи поглядывали на него с опасливым любопытством, но не заговаривали. Кормили исправно: каша, хлеб, изредка — варёная рыба. Виктор поглощал всё с жадностью, словно восстанавливал не только силы, но и связь с этим миром. Тело Шумилова постепенно приходило в норму — худое, жилистое, выносливое, привычное к холоду и скромной пище. Руки, как выяснилось, были руками человека, привыкшего писать: на среднем пальце правой — старая чернильная мозоль, почти стёршаяся за время болезни.

На пятый день после пробуждения в монастырь прибыл посланец от Меншикова.

Виктор как раз сидел в трапезной, когда отец Никодим вошёл и негромко сообщил:

— За тобой, Иван Григорьевич. Княжеский человек. Ждёт во дворе. Велел собираться.

Виктор отставил миску, поднялся. Сердце стучало быстрее обычного, но он не позволил себе волнения. Подканцелярист не должен выказывать страх перед теми, кто выше, — но и спокойствие не должно походить на дерзость. Нужно войти в роль, и войти быстро.

Он переоделся в ту одежду, что нашлась в келье: те самые тёмно-зелёный камзол, простые суконные штаны, сапоги — крепкие, но явно не новые. Кружевной шейный платок — жабо — был сложен аккуратно, но пожелтел от лёжки. Виктор повязал его как сумел, надеясь, что выглядит не слишком по-современному.

Во дворе монастыря стояли сани, запряжённые парой лошадей. Возница в нагольном тулупе курил трубку. Рядом с санями, заложив руки за спину, прохаживался человек в добротной шубе, крытой синим сукном. На вид около сорока, бритый, с гладко зачёсанными назад волосами. Пальцы унизаны перстнями, но без излишней вычурности. Лицо холёное, но не расслабленное — лицо человека, который давно и плотно занимается чужими делами и привык держать рот закрытым.

— Шумилов? — спросил он, оглядев Виктора с ног до головы. — Я — Гурий Волков, секретарь его светлости. Велено доставить вас в дом светлейшего на Васильевском. Князь желает видеть вас незамедлительно. Садитесь.

Виктор молча кивнул, забрался в сани. Волков сел рядом, возница тронул, и сани, скрипя полозьями по утоптанному снегу, покатили со двора.

В лицо ударил морозный ветер. Виктор кутался в старый плащ, который дал ему отец Никодим, и смотрел по сторонам, стараясь не выдать потрясения.

Петербург начала 1725 года. Узкие улицы, мощённые брёвнами. Деревянные дома с высокими крыльцами. Кое-где уже высятся каменные особняки — творения Трезини и его учеников. Прохожие в длиннополых кафтанах и тулупах, женщины в салопах и платках. Солдаты в зелёных мундирах с красными обшлагами. Лавки с нарисованными вывесками. Дым из печных труб, запах дёгтя, конского навоза и сырой древесины. И надо всем — низкое, серое небо, с которого время от времени сыпал мелкий колючий снег.

Всё это было знакомо ему по документам, по гравюрам и по архивным планам. Видеть это вживую, слышать, вдыхать — совсем другое.

— Вы, говорят, память повредили? — негромко спросил Волков, глядя куда-то вперёд, поверх голов лошадей.

— Так и есть, — ответил Виктор. — Горячка. Помню немногое.

— Князю не понравится. — Волков усмехнулся одними губами. — Он вас на особом счету держал.

— На особом? Я всего лишь подканцелярист.

— Бросьте. — Волков наконец взглянул на него. Взгляд был острый, оценивающий. — Не скромничайте, господин Шумилов. Вы вели опись конфискованных имений по новгородскому делу. И нашли там то, чего другие не видели. Князь тогда изволили заметить: «Этот малый глядит не на бумагу, а сквозь неё». Так что память вам лучше восстановить. Понадобится.

Сани свернули на набережную, и Виктор увидел Неву — широкую, замёрзшую, запорошенную снегом. Через реку тянулись цепочки следов и санных полозьев. На том берегу темнели корпуса Адмиралтейства и поднимался шпиль Петропавловского собора.

Виктор смотрел на город, которому суждено было стать столицей империи, и думал о том, что через месяц здесь всё начнёт меняться. Империя останется без императора. Меншиков начнёт взлёт и падение. А он, Виктор Стрельцов, затерянный в теле мелкого чиновника, должен будет решить, на чьей он стороне и какую цену готов заплатить.

Дом Меншикова на Васильевском он узнал сразу — знаменитый особняк, первое каменное здание в этом районе, построенное итальянскими мастерами. Высокое крыльцо, колонны, лепнина. У входа — караул. Солдаты вытянулись, завидев Волкова.

— Идём, — бросил секретарь, легко сбегая с саней. — Светлейший ждать не любит.

Виктор поднялся по широкой лестнице, стараясь не выдать волнения. Дом внутри был обставлен с той смесью европейской роскоши и азиатского размаха, которая так поражала иностранцев в петровских вельможах. Гобелены соседствовали с изразцовыми печами, винецианские зеркала — с собольими шкурами, разложенными на дубовых лавках. Всюду сновали слуги. Пахнет свечным воском, деревом, табаком и чем-то пряным

Волков провёл его через анфиладу комнат и остановился перед высокой резной дверью.

— Ждите.

Он скрылся за дверью. Прошло минуты три, показавшиеся часом, прежде чем дверь снова отворилась и Волков коротко бросил:

— Входите. Князь вас примет.

Виктор перешагнул порог.

Кабинет светлейшего был огромен. Потолок терялся в полумраке, несмотря на два десятка свечей в массивной люстре. У дальней стены высился письменный стол, заваленный бумагами, картами, книгами. У окна стоял высокий человек в домашнем камзоле из тёмно-синего бархата.

Князь Александр Данилович Меншиков. Светлейший был именно таков, каким его описывали современники: высок, широкоплеч, с крупными чертами лица и тем особым, цепким выражением серых глаз, которое равно могло означать и милость, и угрозу. Волосы, ещё не тронутые сединой, были собраны в простой хвост. На нём не было парика, орденов, парадного платья — только камзол да перстень с крупным изумрудом на указательном пальце, — но власть ощущалась в каждой детали. Она была в осанке, в повороте головы, в том, как он стоял, заложив одну руку за спину.

— Подойди, — произнёс он, и Виктор повиновался. Голос у князя был низкий, с лёгкой хрипотцой, но отчётливый.

Остановившись в трёх шагах, он поклонился — как умел, надеясь, что достаточно низко.

— Ну, здравствуй, Иван Григорьевич, — сказал Меншиков, и Виктор почувствовал на себе его взгляд. — Мне доложили, ты чуть не помер. Горячка скверная штука... Но ты, я вижу, выкарабкался. Это хорошо! Плохо то, что ты, говорят, память потерял. Так?

— Так и есть, ваша светлость, — ответил Виктор, старательно имитируя манеру речи, которую слышал в монастыре. — Помню немногое

— А что именно помнишь?

— Помню, что служу по городовым делам. Что занимался описями. И что вы, ваша светлость, изволили проявлять ко мне интерес.

Меншиков усмехнулся.

— Интерес Хорошее слово! Ты мне грамотку составил в ноябре — о том, сколько денег оседает в новгородских вотчинах, мимо казны. Цифры вывел такие, что у Сената бы глаза на лоб полезли. Я тогда подумал: вот человек, который умеет считать. А тех, кто умеет считать, надо держать при себе.

Он прошёлся вдоль стола, взял в руки какую-то бумагу, мельком глянул и бросил обратно.

— Но память твоя, Иван Григорьевич, сейчас мне без надобности. Мне нужны твои глаза и твоя способность видеть то, чего другие не замечают. Справишься — останешься при мне. Не справишься — вернёшься в свою канцелярию переписывать реестры до скончания века.

Виктор молча кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Он понимал, вот он этот момент выбора. Сейчас, в первые же минуты, решается его судьба в этом мире. Меншиков не прощает ошибок — это он знал из истории. Но он также ценит ум.

— Что прикажете делать? — спросил он, поднимая глаза на князя.

Меншиков чуть прищурился, словно решая, стоит ли продолжать разговор, и наконец бросил коротко:

— Государь болен. Ты знаешь?

Виктор замер. Он знал — точнее, помнил из своего времени, что болезнь Петра началась в январе 1725 года и закончилась смертью 28 января. Но что знал об этом настоящий Шумилов, мелкий чиновник? Вероятно, то же, что и все: государь нездоров, но подробности неизвестны.

— Слышал, — ответил он осторожно. — В городе говорят разное.

— В городе всегда говорят разное, — отрезал Меншиков. — А я тебе скажу правду. Государь умирает. Лекари разводят руками. Дни его сочтены. И когда это случится

Он осёкся, словно спохватившись, что говорит лишнее. Прошёлся до окна и обратно.

— Впрочем, об этом после. Сейчас другое важно. У меня есть сведения, что в Преображенском полку зреет смута. Кто-то мутит воду, распускает слухи, склоняет офицеров на сторону великого князя Петра Алексеевича. Мне нужно знать, кто именно, насколько серьёзно и далеко ли зашло. Моих людей они знают в лицо. А ты — человек новый, незаметный. Вот тебе первое дело.

Меншиков взял со стола небольшой конверт.

— Здесь имена, которые уже известны. Пойдёшь сегодня же в полковую слободу. Поговоришь с людьми. Послушаешь. Запомнишь. Завтра доложишься.

Виктор принял конверт. Рука чуть дрогнула, но он справился.

— Будет исполнено, ваша светлость.

— Не сомневаюсь. — Меншиков отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена. — И вот ещё что. Если услышишь что-то важное — не жди утра. Приходи сразу. В любое время. Мои люди тебя пропустят.

Виктор поклонился и вышел.

Глава 2. Чужое стадо

Глава 2. Чужое стадо

Выйдя от светлейшего, Виктор не сразу покинул особняк. Он задержался в приёмной, делая вид, что поправляет шейный платок — кружевное жабо, пожелтевшее от долгой лёжки в монастырской келье, — а на самом деле давал себе время осмыслить произошедшее. Сердце колотилось где-то у горла, но мысли, к собственному удивлению, выстраивались в холодном, почти в лабораторном порядке. Такое случалось в архиве, когда он натыкался на документ, переворачивавший прежнюю концепцию: сперва вспышка — потом спокойная, почти ледяная ясность.

Он только что говорил с Александром Даниловичем Меншиковым. Тем самым. Светлейшим князем, герцогом Ижорским, генералиссимусом, кавалером ордена Святого Андрея Первозванного и ордена Слона, членом Лондонского Королевского общества — перечисление титулов занимало в голове Виктора отдельную ячейку памяти, потому что в своей прошлой жизни он однажды потратил целый день в архиве, выписывая их из подлинных грамот. Тогда это было академическим интересом. Теперь — вопросом выживания.

Он получил первое задание. Задание опасное: влезть в Преображенскую слободу, послушать разговоры, доложить. И сделал это, не выдав ни страха, ни своей главной тайны. Теперь оставалось только оправдать доверие — или провалиться с такими последствиями, о которых не хотелось даже думать. Меншиков не прощал ошибок. Виктор знал это из истории. Знал он и другое: светлейший ценил ум и исполнительность едва ли не выше родовитости. Сам выбился из низов — и в других уважал способности, а не происхождение. Это давало шанс.

В приёмной снова появился Гурий Волков. Секретарь светлейшего держался всё с тем же непроницаемым выражением холёного лица, но взгляд стал чуть более цепким — Виктор физически ощущал, как его оценивают, словно некий механизм внутри Волкова перебирал невидимые шестерёнки, калибруя степень полезности нового человека. Одет секретарь в камзол из английского сукна с серебряными пуговицами — неброско, но дорого, как одеваются люди, которым не нужно доказывать своё положение.

— Его светлость распорядился выдать вам потребную сумму, — произнёс Волков, протягивая кожаный кошель, ощутимо тяжёлый. — Шесть рублей серебром. Хватит и на извозчика, и на угощение нужным людям. Отчитаетесь опосля.

— Благодарю, — ответил Виктор, пряча кошель за пазуху. Пальцы ощутили приятную тяжесть. Шесть рублей по меркам 1725 года — сумма большая. Рядовой солдат получал в год около десяти рублей; мелкий подканцелярист вроде Шумилова — немногим больше. Меншиков швырялся деньгами так же, как и людьми: широко, не считая, но требуя результата.

— Когда прикажете явиться с докладом?

— Завтра к вечеру. Но если что-то горячее — немедля, как князь велел. — Волков помолчал, перебирая в пальцах массивную печатку на среднем пальце. Движение машинальное, но Виктор отметил: секретарь носит перстень с гербом, стало быть, сам не из простых. — Мой совет, господин Шумилов: не ходите в слободу в этом.

Он указал взглядом на зелёный камзол Виктора — добротный, с серебряным шитьём, хоть и поношенный.

— Там таких не носят. Одевайтесь проще. Я велю людям дать вам тулуп и шапку поплоше. Вам надобно выглядеть как человек из мещан или из мелких приказных, а не как дворянин. В слободе, знаете ли, к дворянам отношение особенное. Гвардия своё достоинство блюдёт.

Через четверть часа Виктор вышел из особняка Меншикова в нагольном тулупе поверх старого камзола, в надвинутой на брови овчинной шапке и простых сапогах. От прежнего облика остались только руки — те самые, со старым шрамом и чернильной мозолью, выдававшие в нём человека, привыкшего к перу. Впрочем, в слободе могли встретиться и писари, и полковые канцеляристы: это не вызвало бы подозрений. Хуже было другое: в покрое тулупа, в отсутствии военной выправки, в манере держаться — во всём этом опытный глаз мог распознать чужака. Виктор понимал, что его главное оружие сейчас — не деньги и не связь с Меншиковым. Главное сейчас способность притворяться. И он собирался использовать её на полную.

Морозный туман сгущался над городом. Февраль в Петербурге всегда был месяцем туманов: Нева ещё спала подо льдом, но болота вокруг города уже начинали дышать сыростью. Виктор нанял сани у ближайшего извозчика — угрюмого мужика в рваном треухе — и велел ехать в Преображенскую слободу, на левый берег Невы, за Литейный двор.

Пока сани скользили по укатанному снегу, взрезая полозьями ледяную корку, он обдумывал задание. Преображенский полк — старейший гвардейский полк, основанный Петром ещё в «потешные» времена, в 1683 году, в подмосковном селе Преображенском. Из этого полка выросли и офицерский корпус, и многие государственные деятели. Именно преображенцы вместе с семёновцами решали судьбу престола. В реальной истории они поддержали Екатерину благодаря усилиям Меншикова и генерала Бутурлина. Но здесь, судя по заданию, что-то пошло не так. В полку явно зреет смута, и кто-то склоняет гвардию на сторону Петра Алексеевича, десятилетнего внука императора.