Силуэт в тумане карьеры

Глава 3. Три взгляда

Середина ноября выдалась на редкость ясной. Снег, выпавший неделю назад, уже утоптался, превратившись в твердый наст, и теперь по утрам солнце било в окна так ярко, что приходилось щуриться. Воздух стал прозрачным, звенящим, и даже заводские трубы на горизонте казались вырезанными из черной бумаги.

Сашка любил такие дни. Когда холодно, но не ветрено, когда небо — высокое и синее, как в детстве, когда кажется, что весь мир замер и ждет чего-то. Он вышел из дома в половине одиннадцатого, нацепил свою вельветовую жилетку поверх свитера, сунул в карман блокнот и отправился на остановку.

В Киров он сегодня ехал не по заданию редакции. Сам. На выставку картин кировских художников в выставочном зале на улице Ленина.

Он ничего не знал об этих художниках. Не читал рецензий, не смотрел каталогов. Просто увидел объявление в газете и решил сходить. Ему хотелось узнать, как видят этот мир другие люди — те, кто умеет писать не словами, а красками.

Выставочный зал помещался в старом двухэтажном особняке с высокими окнами и лепниной на фасаде. Внутри было прохладно, пахло олифой и свежевыкрашенными стенами. Сашка сдал пальто в гардероб и вошел в первый зал.

Картин было много. Пейзажи, портреты, натюрморты. Художники из Кирова и области — те, кого он никогда не слышал, чьи имена не гремели в столичных журналах. Сашка проходил мимо них, иногда останавливаясь, рассматривая мазки, цвета, композицию. Что-то нравилось, что-то нет. Но в целом, он чувствовал — чего-то не хватает. Чего-то, что зацепило бы по-настоящему.

Он перешел во второй зал.

Там было светлее — большие окна выходили на юг, и солнце лилось прямо на картины. Сашка остановился у дальней стены, где висело несколько портретов, написанных в свободной, почти эскизной манере. И тут он увидел ее.

"Групповой портрет" — так называлась картина. Подпись внизу: И. Широкова.

Сашка замер. Он стоял и смотрел на три фигуры, изображенные на холсте, и чувствовал, как внутри что-то щелкает, как будто он нашел ключ к запертой двери.

На старом продавленном диване сидел человек. Старый, седой, с усталым лицом. Он полулежал, выставив колено, и в руке его дымилась папироса. Глаза — прищуренные, внимательные. Он смотрел на зрителя с долгой, спокойной мудростью, которая не требует слов. Этот взгляд знал все. Он видел войну, голод, смерть, любовь, предательство — и принял их. Просто принял, как данность.

Чуть впереди, ближе к зрителю, сидел мальчик-подросток. Лет тринадцать. Большие синие глаза, чистая кожа, спокойное лицо. Он смотрел на зрителя с легким равнодушием — будто говорил: "Я еще не знаю, что такое жизнь, но я уже догадываюсь, что в ней есть что-то неправильное". Не было в нем ни злобы, ни тревоги. Было только детское всезнание, которое бывает у детей, которые слишком рано поняли, что мир несовершенен.

А рядом, в ногах у старика, сидел третий. Юноша. Лет восемнадцать-двадцать. Угловатый, ширококостный. Лицо мрачное, настороженное. Глаза — такие же синие, как у мальчика, но в них уже не было спокойствия. В них была подозрительность, недоверие, почти враждебность. Он смотрел на зрителя исподлобья, с вызовом. В руках его была книга — он держал ее, как оружие, как щит. Но по выражению его лица было видно — книга ему неинтересна. Или он не понимает ее. Или она ему не нужна.

Три персонажа. Три характера. Три взгляда на жизнь.

Сашка стоял перед картиной и чувствовал, как мурашки бегут по спине. Он знал этих людей. Он видел их каждый день. Старик — его дед, который пережил войну и никогда не жаловался. Мальчик — соседский пацан, который смотрел на мир с безмятежной уверенностью, что все будет хорошо. А юноша... юноша был он сам.

Сашка вдруг понял это с удивительной ясностью. Юноша с книгой в руках, который смотрит на мир с недоверием, который держит знания как защиту, но при этом не понимает, зачем они ему. Который ищет ответы, но не знает вопросов.

Он приблизился к картине, чтобы рассмотреть детали. Художница написала юношу с поразительной точностью — угловатые плечи, сжатые губы, напряженные пальцы, сжимающие книгу. В его позе было что-то от защищающегося человека — будто он ждал удара. И в то же время — вызов. "Я здесь. Я не сдаюсь. Но я не знаю, куда идти".

Сашка перевел взгляд на старика. Тот уже не казался уставшим. Он казался спокойным. "Ты пройдешь через это, — говорил его взгляд. — Ты выдержишь. Но сначала тебе придется многому научиться".

Мальчик смотрел сквозь все это, как сквозь стекло. Он еще не знал, что будет. И эта невинность была одновременно утешительной и пугающей.

— Нравится? — услышал Сашка голос сбоку.

Он повернулся. Рядом стоял мужчина в очках, с седой бородкой. Художник, наверное, или просто посетитель.

— Не знаю, — честно ответил Сашка. — Я смотрю и не могу понять, нравится или нет. Но она зацепила.

— Это хорошая работа, — кивнул мужчина. — Широкова — она вообще редко ошибается. Пишет так, как видит. Без прикрас.

— А что она хотела сказать? — спросил Сашка. — Три поколения?

— Три взгляда, — поправил мужчина. — Детство, молодость, старость. Но дело не в возрасте. Дело в том, как человек смотрит на мир. Один смотрит с надеждой, второй — с вызовом, третий — с принятием.

— А как правильно? — спросил Сашка.

Мужчина улыбнулся:

— Правильно — по-своему. У каждого свой путь. Но у всех он ведет к одному.

Он кивнул на старика.

— К принятию.

Сашка долго смотрел на картину. Он думал о себе, о своей жизни, о том, что он еще не выбрал, как ему смотреть на мир. Иногда ему казалось, что он — мальчик. Наивный, чистый, еще не знающий всей грязи. Иногда — юноша. Угловатый, злой, с книгой в руках, которая не дает ответов. Но ему хотелось быть стариком. Спокойным. Мудрым. Принимающим.

Он отошел от картины и прошел по залу еще раз. Другие работы не трогали его так сильно. Он остановился у выхода, посмотрел на часы. Было около часа дня. Солнце уже ушло из зала, и помещение стало прохладным.

На выходе он снова взглянул на "Групповой портрет". Сказал себе: "Я еще вернусь сюда. Когда пойму, что мне надо".

Он оделся, вышел на улицу. Снег уже не блестел так ярко, небо затянулось легкой дымкой. Сашка пошел к автобусной остановке, сунув руки в карманы.

В автобусе он достал блокнот и записал:

"Три взгляда. Один — детство. Второй — молодость. Третий — старость. Я сейчас — между вторым и третьим. Еще не принял, но уже не бунтую. Что будет дальше?"

Он закрыл блокнот и посмотрел в окно. За стеклом проплывали знакомые улицы, дома, люди. Обычный ноябрьский день. Но Сашка чувствовал, что что-то изменилось. Что-то щелкнуло внутри, как пазл, вставший на место.

Когда он вернулся в свой городок, уже вечерело. Снег потемнел, стал синим в сумерках. Он шел по улице и думал о юноше с книгой. О том, что он тоже часто смотрит на мир с вызовом — потому что боится. Боится, что не поймут. Боится, что не примут. Боится быть наивным, как мальчик. И не быть мудрым, как старик.

Дома он снова открыл блокнот и написал:

"Мне нужно найти свой взгляд. Не детский. Не бунтарский. Свой. Который будет правдой. Даже если она некрасивая".

Он закрыл блокнот, посмотрел на темное окно, за которым кружились редкие снежинки, и понял, что этот поиск только начинается.

---

Вечером он снова сидел в своей комнате, перелистывая блокнот. На третьей странице было написано: "8 ноября. Выставка. Широкова. Групповой портрет". Он еще раз прочитал свою запись, затем перевернул страницу и начал писать новую:

"Я хочу быть писателем. Писатель должен видеть жизнь не как она есть, а как она чувствуется. Он должен уметь смотреть — как старик. Принимать — как старик. Но при этом не терять способности удивляться — как мальчик. Я не хочу быть юношей с книгой, который ничего не понимает. Я хочу быть тем, кто понимает все".

Он положил ручку, откинулся на спинку стула и посмотрел на тени, пляшущие на потолке от уличного фонаря. В голове крутилась одна мысль: "Найти свой взгляд. И не потерять его".

Где-то за стеной заиграло радио — кто-то включил "Время". Голос диктора сообщал новости: успехи промышленности, завершение пятилетки, трудовые рекорды. Сашка слушал и думал о том, что эти новости — тоже часть жизни. Но его жизнь — это не только успехи и рекорды. Это еще и тихий вечер, и снег за окном, и картина на стене, и юноша с книгой, который так похож на него.

Он взял блокнот и на последней странице написал:

"В человеке все прекрасно. Даже его сомнения. Даже его бунт. Даже его страх. Главное — чтобы это было честно".

И добавил:

"До встречи, старик. Я еще не готов стать тобой, но я уже иду к тебе".

---

За окном падал снег. Тихий, спокойный, ничего не требующий. Просто падал. И в этом тоже была красота.

Глава 4. Утро в поселке и Лановой

Декабрьское утро в поселке соседнего района было холодным и хрустальным. За окном — в деревенском доме отчима мороз разрисовал стекла причудливыми узорами, и сквозь них солнце пробивалось мутными, размытыми пятнами. В комнате пахло старыми половицами, нафталином и чем-то сладким — то ли прошлогодним вареньем, то ли сушеными травами, развешенными на печке.

Сашка открыл глаза и долго не мог понять, где он. Потолок низкий, деревянный, с трещинами. Рядом — шкаф с потрескавшейся дверцей. Слышно, как за стеной кто-то кашляет — отчим, наверное, уже встал.

Сон еще висел в голове, как туман. Сашка лежал и пытался его удержать. Что-то было в нем — теплое, хорошее. Ночь. Он с девчонкой. Где-то сидят. Или стоят. И целуются. Просто. Красиво. Спокойно. Она опустила руку зачем-то. Потом достала, посмотрела на ладошку и хихикнула. Хулиганка.

Сашка усмехнулся своим мыслям. Ну и сон. Приснится же такое — ладошки девичьи. Ужас что снится.

Он повернулся на бок, посмотрел на дверь. За ней было тихо. Раннее утро, все еще спят. Он зевнул, прислушался к звукам. Где-то за окном лаяла собака, постукивали по мерзлой земле чьи-то шаги. Из-за стены тянуло теплым — там, в кухне, горела печь.

Он решил встать. Поднялся, натянул брюки, вышел в коридор. Было холодно — в доме еще не протопили. Он прошел на кухню, где горел керосин, заварил чай. Сделал глоток горячего, обжигающего, смотрел в окно — там, на снегу, было солнечно и бело.

Согревшись, Сашка вернулся в комнату, нырнул под одеяло. Та девчонка из сна уже не приснилась. Он поворочался, устроился поудобнее и провалился в сон — без снов, просто отдых.

---

Проснулся он около десяти. Солнце уже поднялось высоко, и в комнате было светлее. За стеной слышались голоса — отчим и мама уже встали, что-то гремели на кухне. Сашка умылся холодной водой, оделся, зашел попрощаться.

— Ты куда, Сашка? — спросила мама, вытирая руки о передник. — Оставался бы. Пирогов напеку.

— Не могу, — улыбнулся Сашка. — В город надо. Сегодня с парнями на встречу с актером идем. Лановой приезжает. А вечером дежурство в клубе.

— Ну смотри, — вздохнула она. — Береги себя.

Он поцеловал ее в щеку, пожал отчиму руку и вышел на улицу. Мороз был крепким, градусов под двадцать. Снег поскрипывал под ногами, воздух казался стеклянным. Сашка шел к автобусной остановке, щурился от солнца и чувствовал себя почти счастливым.

---

В Кирове они встретились у Дома культуры. Нас собралось много — человек сто, не меньше. Все толпились в фойе, ждали, когда откроют дверь в большой зал. Сашка стоял со Славкой и Витькой, курил, поглядывал по сторонам.

— Слышали, Лановой сегодня про съемки рассказывает, — говорил Витька. — Говорят, смешно рассказывает. Живой такой.

— А ты его фильмы смотрел? — спросил Славка.

— Конечно. "Офицеры" — круто. "Алые паруса" тоже. Он там красивый был, молодой.

— А сейчас старый, — усмехнулся Славка.

— Двадцать лет прошло! — возразил Витька. — Конечно, не такой, как раньше. Но все равно — Лановой!

Сашка слушал и улыбался. Они стояли в толпе, ждали, и было в этом ожидании что-то праздничное. Как будто они не на встречу с актером шли, а на концерт или на премьеру.

Наконец дверь открыли. Все двинулись в зал, забились в кресла, расселись. Сашка оказался на третьем ряду, рядом с какими-то девчонками из училища. Они громко переговаривались, поправляли прически, то и дело поглядывали на сцену.

Лановой вышел через пять минут. Он был в строгом костюме, при галстуке. Седина уже проступила на висках, но глаза остались молодыми — живыми, яркими. Он улыбнулся, поздоровался, и зал взорвался аплодисментами.

— Начнем, пожалуй, с того, что я вам расскажу, — сказал он, садясь на стул. — Как я снимался в первом фильме. Мне тогда было двадцать лет, я только окончил Щукинское училище, и меня взяли на роль в "Сержанте". И я думал, что все знаю. Все!

Лановой улыбнулся, глядя в зал.

— И вот мы снимаем сцену. Я иду по улице, за мной едет оператор на тележке. А я несусь, как конь, потому что мне кажется, что так и надо — быстро, уверенно, по-геройски. И тут режиссер кричит: "Стоп! Ты что, на пожар собрался?" И я стою, краснею, а он говорит: "Ты просто иди. Ты не герой. Ты просто человек. А герой — это когда надо". Я не понял тогда. Думал, он меня ругает. А через год понял — он учил меня правде. Неигровой, настоящей правде.

Сашка слушал, затаив дыхание. Лановой рассказывал легко, с юмором, иногда смеялся сам. Истории сыпались одна за другой: как он играл сцену с собакой, которая не хотела бежать за ним; как на съемках "Войны и мира" чуть не замерз в плаще; как случайно разбил реквизитную вазу и потом полдня ее склеивал.

— А на "Войне и мире" было самое смешное, — говорил Лановой, улыбаясь. — Я играл Вронского. И у меня там была сцена с Анной — она сидит в кресле, вся такая красивая, и я подхожу к ней, говорю что-то... И тут, в самый ответственный момент, я споткнулся о ковер и упал прямо перед ней. На колени. Она сначала испугалась, думала, я сознание потерял. А потом мы оба смеялись полчаса. Еле отсняли.

В зале смеялись. Сашка тоже. Он смотрел на Ланового и думал: "Вот это жизнь. Вот это работа". Актер — это же не только слова, это еще и люди вокруг, и случайности, и смех, и импровизация. Ему вдруг захотелось быть на его месте. Рассказывать, смешить, удивлять.

Когда встреча закончилась, Сашка подошел к столу, где раздавали автографы. Он не просил ничего — просто стоял и смотрел. Лановой улыбнулся ему.

— Молодой человек, тоже хотите в артисты?

Сашка растерялся. Он не знал, что ответить. Только кивнул.

— Тогда вперед! — сказал Лановой. — И не бойтесь ошибаться. Ошибки — это тоже жизнь.

---

Домой Сашка ехал и думал о том, что надо попробовать. В автобусе он достал блокнот и записал номер телефона, который нашел в старой "Кировской правде": "Кировский областной театр кукол. Набор в молодежный артсостав". Он решил, что подаст документы. Через две недели собеседование. Нужно подготовить стихотворение, басню, прозу и песню.

"Если не сейчас, — думал он, — то когда?".

---

Вечером они собрались у клуба "Труд". Дежурство. Вовка записал их всех в комсомольский оперативный отряд — следить за порядком. Сегодня по графику — Сашка, Славка, Витька, Юрка. Сашка пришел в своей вельветовой жилетке с бахромой — модной, длинной, на полруки. На танцах это был фасон.

— Форма, — сказал он Славке, показывая на жилетку. — Теперь нас не обманут.

— Ты как хипарь выглядишь, — засмеялся Славка. — Только звезду на лоб налепи.

— Я художник, — отмахнулся Сашка. — Я так вижу.

Они зашли в клуб. Народу было мало. Ансамбль только разогревался на сцене. Сашка прошел в туалет, закурил с Юркой.

— Ну что, брат, — сказал Юрка, выдыхая дым. — Сегодня мы тут главные. Без нашего разрешения никто не пройдет. И не станцует.

— И не выпьет, — добавил Сашка.

— И не выпьет, — согласился Юрка.

Они вышли, распределили обязанности. Сашка с Юркой — в туалете. Витька — у буфета, чтоб ничего не стащили. Вовка со Славкой — на входе. И все это с чувством собственной значимости. Сашка ходил по залу, строго посматривал на всех, улыбался знакомым, здоровался.

— Привет, Аленка! — крикнул он девушке в синем платье. — Скучаешь?

— А ты? — засмеялась она.

— Я работаю, — важно сказал Сашка, хотя руки чесались пойти плясать.

В перерыве они вышли на улицу. Нашли укромное место за углом, достали бутылку, которую Славка принес с собой. Разлили по стаканчикам.

— Чокаемся? — спросил Славка.

— За дежурство! — объявил Витька.

— За то, чтобы никто не узнал, — добавил Сашка.

Они выпили. Из окна клуба выглянули девчонки, застучали по стеклу:

— Эй, парни! Оставьте нам!

— Еще чего! — крикнул Славка, пряча бутылку.

Они засмеялись, допили, закусили конфетами, которые Юрка принес, и вернулись в зал.

Музыка гремела. Плясали уже во всю. Сашка не выдержал — забыл про дежурство, про ответственность, про все на свете. Он вышел в центр зала, Славка подхватил его, и они задвигали. Шейк — дикий, размашистый, как у Джеймса Брауна на пластинке. Сашка изгибался так, что, казалось, позвоночник сейчас треснет.

К ним подошла Сталина Леонидовна, женщина из комитета, в этом зале вместо грозной директрисы, и положила руку на плечо.

— Молодой человек, — сказала она строго, но с улыбкой. — Вы слишком... изгибаетесь. У нас здесь клуб, а не бразильский карнавал.

Сашка выпрямился, покраснел, но смеялся. Славка тоже.

— Извините, — сказал он. — Мы просто стараемся.

Они перешли на твист, но уже спокойнее.

После танцев Сашка подошел к Алене Черных. Она стояла у стены, смотрела на него с улыбкой.

— Проводишь? — спросила она просто.

— Конечно, — ответил он, хотя в кармане было пусто и голова уже слегка кружилась.

Они вышли на улицу. Мороз уже не казался таким сильным — после выпитого в теле горело тепло. Они пошли через парк, молча. Снег хрустел под ногами, фонари светили жутковато-желтым светом.

— Холодно, — сказала Алена, кутаясь в пальто.

— Идем быстрее.

Они дошли до ее дома — старой двухэтажки с обшарпанным подъездом. Алена открыла дверь, вошла. Сашка за ней. В подъезде горела лампочка. Она нахмурилась, потом улыбнулась.

— Слушай, — сказала она. — Зайдешь? Родителей нет. Обещаю, всего на полчаса.

Он колебался. Голова уже шумела, в кармане была пусто, и ноги подкашивались. Но он кивнул.

Они зашли в квартиру. Маленькая, тесная прихожая, запах старого дерева. Алена скинула пальто, Сашка повесил свою жилетку.

— Проходи.

Они сели на диван в коридоре. Было темно, только свет из кухни проникал в щель. Алена подвинулась ближе.

— Ты знаешь, — сказала она тихо. — Я хотела тебя спросить...

Она замолчала. Сашка смотрел на ее профиль, освещенный слабым светом из кухни. Он чувствовал, как сердце бьется быстрее. В голове пульсировало от выпитого и от этой близости.

— Что? — спросил он.

Она повернулась к нему, взяла его руку в свою. Ее пальцы были холодными.

— Ты Витьку знаешь? — спросила она странно.

— Витьку?

— Он мне нравится, — сказала она просто. — Только он об этом не знает.

Сашка застыл. Он смотрел на нее, на ее глаза, на ее губы. Он чувствовал, как в груди разрастается пустота и облегчение одновременно. Пустота — потому что он думал о другом. Облегчение — потому что теперь было понятно, кто она.

— Ты не скажешь ему? — попросила она.

— Зачем? — сказал он. — Если он тебе нравится, сама скажи. Зачем меня в это путать?

— Ты прав, — она улыбнулась. — Извини. Просто я... боялась.

Сашка посмотрел на нее. Он понял, что не хочет ее целовать. Что он вообще хочет сейчас — просто лечь в кровать и отключиться. Или оказаться на речке, где тихо и ветер колышет траву.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Мне пора. Утром на работу.

— Извини, — повторила она. — Я просто глупая.

— Нет, — сказал он мягко. — Ты не глупая. Ты просто тоже ищешь.

Он надел жилетку, вышел в подъезд. На улице было холодно, он глубоко вдохнул, посмотрел на небо. Звезды были яркими, как будто их кто-то специально зажег для него. И он улыбнулся — странной, неловкой улыбкой.

"Это все к лучшему", — подумал он.

И пошел домой. Голова гудела, но он знал, что утром все пройдет. И оставит только ощущение — легкое, как снег, как холодный воздух. И ночь, в которой он так и не поцеловал девушку, но которая оказалась важнее тысячи поцелуев.

Он уснул сразу, как коснулся подушки. Сон пришел черный, глубокий, без снов. И только утром он вспомнил, что ему завтра на собеседование в театр. И еще, что надо купить билеты в Киров. И еще, что Витька и Славка будут ждать его у клуба.

"Жизнь идет", — подумал он, открывая глаза.

Глава 5. Стихи и ревность

Январь встретил крепкими морозами. Снег лежал плотный, скрипучий, и по утрам, когда Сашка выходил из дома, он чувствовал, как воздух обжигает ноздри, а иней оседает на ресницах. Заводские трубы дымили густо и низко, сливаясь с серым небом. Вечерами становилось особенно тихо — ни ветра, ни звуков, только свет фонарей, разливающийся по снегу желтыми кругами.

Сашка сидел в своей комнате, за столом, и смотрел в окно. На улице ни души. Только редкий прохожий в черном пальто торопится куда-то, согнувшись от холода. Сашка провел пальцем по запотевшему стеклу, оставляя след, и повернулся к столу.

Перед ним лежал раскрытый блокнот. На чистой странице он уже написал несколько строк. Сашка взял ручку и продолжил:

Снова день всем чужой.

Равнодушно смотрю в глаза.

Снова я не с тобой.

Я один. Без тебя.

Он перечитал написанное и усмехнулся. Наивно. Слишком просто. Но иначе не получалось. Мысли путались, когда он думал о ней. О Гальке. О том, как она смеялась в прошлую пятницу, когда они встретились у кинотеатра. О том, как она взяла его под руку и сказала: "Ты какой-то странный сегодня". О том, что он не ответил, а просто улыбнулся и увел ее в зал.

Он отложил ручку и закрыл блокнот. Снова открыл. Взял другую ручку. Написал:

Вспоминая тебя,

Я стихи прошепчу.

Вспоминая тебя,

Свою песню спою.

Сашка знал, что это не стихи, так, рифмованные строчки. Но они шли изнутри, из того места, которое он сам не до конца понимал. Он не знал, любит ли он Гальку. Знал только, что она ему нужна. Что без нее вечера пустые. Что с ней — они становятся другими.

Он вдруг вспомнил, как стоял на танцах в "Труде" и смотрел, как она кружится с кем-то. Как подошел к ней в перерыве и спросил, не хочет ли она с ним пойти. А она засмеялась: "Ты же меня всегда ждешь, а я даже не знаю, почему". И ушла с другим. Сашка тогда ничего не сказал, только проводил ее взглядом и пошел к своим.

Он встал из-за стола, подошел к окну. На улице стояла тишина. Только ветер слегка шевелил сугробы. Где-то вдалеке, у переезда, прошел поезд — гудок разнесся над городом, протяжный и одинокий.

Сашка обернулся к столу и снова сел. Он взял другой лист, который лежал под блокнотом. На нем было записано:

"Даже в самых своих откровенных высказываниях я лгу, а он даже в самой явной своей лжи искренен".

Он не знал, о ком это. Может, о Вовке. Может, о Славке. Может, о самом себе. Он вглядывался в слова и думал: "Почему я не могу быть искренним до конца? Почему я боюсь сказать ей то, что у меня внутри?"

Он взял новую ручку и набросал еще несколько строк:

Почему не посмел?

Не узнать никому.

Почему не посмел?

Я и сам не пойму.

Ему вспомнился разговор с Валерием Леонидовичем на занятии школы рабкоров. Тот говорил о том, что в литературе важна честность. Что читатель чувствует фальшь. Что настоящий писатель — это тот, кто не боится говорить правду.

"Правду, — подумал Сашка. — Но где она, эта правда? Я сам не знаю, что я чувствую. То ли любовь, то ли привычка. То ли ревность, то ли просто одиночество."

В памяти всплыл другой вечер. Он стоял у дверей ее дома, ждал, когда она выйдет. Она задержалась, и он слышал, как она смеялась с кем-то внутри. Потом вышла, увидела его и улыбнулась. "Ты что, здесь уже час?" — спросила она. Он кивнул. Она не поверила.

Сашка взял новый лист и написал:

Я гитару возьму.

Я спою для друзей.

Грустно песню спою

О далекой, о ней.

Он смотрел на строки и понимал, что пишет о Гальке, о девушке, которая не читает книг. Которая не знает, кто такой Есенин. Которая смеется над его длинными волосами. Но которая ночью, когда он провожал ее домой, вдруг повернулась к нему и сказала: "Ты хороший". И ушла. А он стоял и смотрел, как светится окно в ее комнате.