Заводской район

Обед

В обеденный перерыв территория завода преображалась.

Пустынная и строгая накануне, она, начиная где-то с половины одиннадцатого и практически до двух часов, дня наполнялась сначала рабочими и работницами из первого, шестого и одиннадцатого цехов, образующих то причудливые черно-серые обрывки колонн, то с перекатывающимися прибаутками, шутками небольшие по три-четыре человека компании.

Все спешили в заводскую столовую – кирпичное синее двухэтажное задание, стоящее между девятым цехом и длинным бараком конструкторское технологического бюро.

В нем-то я и работал уже несколько дней.

Два года за границей, в Военно-воздушных силах СССР, пролетели быстро. И вот буквально три недельки назад в мае 1973 года я и демобилизовался.

А дома сидеть на шее мамы после армии? Ну ладно, недельку-другую можно. Но не месяц же! Работать надо! А куда идти, даже вопроса не было. Ясно, на завод, где работала мама и моя многочисленная родня.

Так у нас в городе велось ещё с самой Великой отечественной войны, что на трех предприятиях (это потом им дали определение градообразующих) трудилось все население нашего небольшого городка. А так как заводы возникли здесь лет тридцать назад, в годы войны, то и заводских и комбинатовских династий здесь было полно.

И у нас с мамой тоже будет такая маленькая заводская династия.

Поэтому и проблемы такой, куда идти работать после армии ни у меня, ни у моей мамы не было.

Так наш завод и стал мне родным.

Сергей Константинович, главный инженером СКБ, выйдя за проходную и посмотрев мой техникумовский диплом, сразу взял меня в группу электриков, электромонтёром-монтажником третьего разряда.

Такие тогда строгие порядки были, что даже с дипломом техника-электрика по производству авиационного электрооборудования, брали в рабочие с самым низким разрядом.

Но я, ни тогда, ни сейчас, никогда не обижался. Таков был порядок, завод большой, третий так третий разряд, главное работа интересная – собирать электросхемы автоматических и полуавтоматических станков и линий на разные технологические операции производства деталей из металла, контрольных операций.

Дух захватывало от перспективы интересной работы. Где-то около полутора десятков рацпредложений было оформлено мной за небольшой период работы в нашем бюро. До сих пор благодарности остались в трудовой книжке. А на разряды, вплоть до самого высокого, шестого, я потом успешно сдал все заводские экзамены.

Но была одна особенность заводской жизни: резкое отличие строгого трудового рабочего времени и времени обеденного, которое строгим совсем не было.

И это мне нравилось больше всего.

Ближе к часу, во втором часу публика в районе столовой уже менялась.

Выходили степенные нарядные тёти, красиво одетые девушки из заводоуправления, солидные дядечки из техотдела, яркие девушки из финансового, молоденькие, смешливые с отдела кадров и машбюро.

А техническая молодёжь из отдела главного технолога, главного метролога и других после обеда в обязательном порядке собирались в команды и резались по – настоящему в волейбол.

По всем спортивным правилам. Строго.

Судья со свистком, как и положено ему, сидел практически над сеткой. Сварили для него специальное место.

Отличался Иван Иванович самый высокий из волейболистов. Старался и Серёга Трофимов, хотя мяч после его ударов частенько улетал в кусты к самой столовой, почти к высокому бетонному забору с колючей проволокой.

– Бей Ваня! – азартно кричали зрители, и высоченный и худосочный Иван Иванович Лукьянов с большим удовольствием всаживал очередной никак не берущийся «кол» в самую середину площадки противника.

Отскочивший мяч, высоко подпрыгивая, отлетел к забору. Я быстренько сбегал. И верхней подачей отпасовал подающему.

– Молодец, парень! – похвалил судья. – Играем дальше. Подача слева.

Ближе к двум довольные, вспотевшие, раскрасневшиеся спортсмены расходились к своим мольбертам, к чертежам, к столам.

Отдышаться. Отдохнуть от такого жаркого обеда.

Да и поработать бы немножко надо.

Я на заводе ещё новичок и в эти обеденные инженерные игры, конечно, меня никто не пустит. Да я и не напрашиваюсь.

Всего два месяца, как я после демобы (так у нас в ЮГВ называют увольнение на гражданку) и никак пока не могу к этой гражданской жизни привыкнуть.

И полигон снится, и казарма, и быстрый, нетерпеливый Немлат, конь, подаренный нашей части венгерскими друзьями из соседнего колхоза, и модели снятся, построенных нами натовских танков, американских, хоков, и самолётов, которые были целями для наших лётчиков. Мы их делаем из досок и фанеры, красим в цвет армий НАТО, в защитный цвет.

Снятся ещё не расколошмаченные пулемётами и учебным бомбометанием наших лётчиков. Удачные в натуральную величину мишени, как две капли воды, похожую на НАТОвский прототип.

И даже жалко их иногда, когда одни щепки остаются после нескольких занятий. Хорошо работают наши лётчики.

Снятся красивые венгерские города, широкие поля, прямые, как в учебнике геометрии, каналы.

Но это уже в прошлом.

Я иду к себе в лабораторию, где мы, четыре электрика конструкторского бюро, паяем блоки, схемы для станков, которые для производственных нужд делаются здесь же, на нашем заводе.

Электрики

Нас в комнате четыре электромонтёра.

Сидим, паяем. И когда мы работаем, у нас дым коромыслом. От канифоли. Раз паяльник макнул в канифоль и сразу клуб дыма к потолку. Нос отвернёшь, глаз прищуришь, и вроде нет дыма. Быстрей паяльник подносишь к контакту, приложишь – секунда и капелька олова обволокла медные провода, превратив их в один серебряно-белый блестящий монолит.

Все. Спаял.

И дуешь, чтобы олово тут же схватилось и дым от канифоли над твоей головой медленно поплыл к Славке.

Я дую на Славку. Славка дует на меня. Женька на Вовку.

На самом деле мы не хамим, и никто никого не подставляет, никто ни на кого не дует, и в мыслях этого нет, ведь мы друзья, а просто сдуваем в центр комнаты и эти облака канифоли от себя разгоняем.

Ведь кроме нашего дувания никакой вентиляции в нашей комнатке, которая громко называется мастерской электриков, нет.

Мы привыкли к этому канифольному запаху и без него уже свою жизнь не представляем. Уже и подружиться успели.

Все парни после армии. Только в разное время дембельнулись.

А Женька, так он вообще и жениться уже успел. И жена у него не кто-нибудь, а дочка самого начальника финансового отдела. Женька у нас хоть и связан родственными узами с большим с начальством, но парень простой, из народа, не заносится, обедает в рабочей столовой вместе с нами, круто играет в волейбол, бегает на лыжах. Молодец.

У нас столы рядом. Женька слева, а напротив него, у входной двери, Вовка, наш вожак комсомольский и заводила. Напротив меня тёзка мой, Славка. Гитарист и вообще, кампанейский парень.

Четыре электрика – четыре паяльника. Представляете, какой дым, когда четыре паяльника работают?

И это в то время, когда из всей вентиляции у нас, как уже отметил, одна открытая форточка.

Но мы уже привыкли.

Сидим, работаем, паяем.

У каждого своя схема, своё устройство, своя работа. Кто к станку реле времени делает, кто пускатель монтирует, кто радиосхему к станку с ЧПУ мастерит и к роботу.

Робот Петя. Это мы его так называем. На самом деле не робот, а всего-то это рука такая, механическая которая детальки подаёт в станок.

Там всего-то, в роботе, четыре релюшки, три конечника, да два воздушных цилиндра, штоки из которых и двигают детальки захваченные магнитом электрическим.

Магнитик включается, деталька прилипает, магнитик отключается, деталька падает. Механизм подачи деталек простенький, но все мы гордо зовём это простенькое устройство робот Петя.

Наши инженеры говорят, что за ними, за таким Петями, будущее, за роботами.

Но когда эти времена наступят?

В общем, работы хватает, что нам конструктора -электрики нарисуют, то и монтируем на плату.

И паяем, паяем, паяем.

Все вручную.

Как я уже отмечал, это руки у нас работают, схемы принципиальные и монтажные глазки рассматривают, а головы свободны.

Поэтому, молча, мы не работаем. Всегда у нас какие-то разговоры, коллективные дискуссии, обмен мнениями, шуточки.

То инженера зайдут, новости заводские пообсуждать, покурить, с молодёжью пообщаться, то начальство зайдёт, просто так посидеть, проверить, как мы тут работаем. Чем дышим.

Чем мы дышим-то, понятно. Так ведь они ещё не просто так заходят, а покурить им надо обязательно, отдохнуть от своих кульманов. С молодёжью пообщаться.

Тут вот Владик на днях заглянул. Анекдот про Брежнева рассказал.

– Приезжает Брежнев к Картеру с официальным визитом. Картер водит Брежнева по Белому Дому, показывает ему разные достопримечательности и в конце заводит в небольшой кабинет. В этом кабинете на стене приделана небольшая панелька, а на ней две кнопочки – белая и черная. Картер говорит Брежневу:

– Вот, посмотрите, Леонид Ильич: у меня есть две кнопочки. Если я нажму на белую, то на СССР упадёт атомная бомба, а если я нажму на черную, то на СССР упадёт водородная бомба…

Сказал и смотрит, какое впечатление его слова произведут. Брежнев подумал и говорит:

– Вы знаете, мистер президент, во время войны у меня в Польше была одна знакомая пани. У неё в доме было два унитаза – один голубой, а другой розовый… Но, когда в Варшаву вошли советские танки, она обо*ралась прямо на лестнице!

Все уржались.

Придумает же народ. Вовка, наш комсорг, тоже усмеялся и, вытирая слезы, сказал:

–Вы мужики осторожнее, раньше за политические анекдоты два года давали.

–Ты, что Вовка, – подначиваю я его, – цифры – то переставь, семьдесят третий год на дворе, а не тридцать седьмой.

Смеёмся.

Владик, рассказав ещё парочку анекдотов, взялся за выполнение своих общественных обязанностей. Он у нас за спортивно-массовую работу отвечает в профсоюзах. Записывает на лыжные соревнования заводские закрытие зимнего сезона. Вот и сейчас уговаривает всех.

Все отказываются.

– Записывайтесь, записывайтесь, – ворчит Вовка, – а то в «Комсомольском прожекторе» пропечатаем.

Снова все смеются. Женька – спортсмен, он записался.

Остальных и «Комсомольский прожектор» не запугал.

Непуганые времена пошли.

Хорошие.

Вообще-то руки работают, а голова свободна. Вот мы и спорим на разные темы. В общем, шум и гам целый день.

А мне это нравится.

Пришёл Санька:

– Ну что Вовка, пойдёшь на дежурство сегодня?

– Не знаю, – мнётся тот

Сегодня у них в милиции секретное задание. Надо ходить по улицам высматривать пацанов, какие-то парни сбежали из детского дома. И если увидишь, то сразу доложить.

Вот об этом-то и «доложить» мы и заспорили.

– Нет, – говорит Славка, – это не для меня. Пацаны решили на свободе побыть, отдохнуть от своей подростковой тюрьмы. Там же настоящая тюрьма в детском доме-то. Знаешь их как там строго держат. А я их возвращать буду? Нет закладывать и доносить не буду. Это не по мне. Пусть парни погуляют на свободе. Жрать захотят, все равно вернутся.

Вовка тоже как-то в сторону сразу:

– Нет, ребята, я лучше на танцы пойду.

Сашка нас давай уговаривать, что мол парни это не шпиками вас приглашают поработать и не доносительством заниматься, а помочь, не хватает людей в милиции.

Женька вроде согласился. Ну это его дело. А если потом там с ним в милиции побеседуют, и он потом что-то и о нас будет там все рассказывать.

Нравственно ли это, про друзей своих доносить. Морально ли это?

Сашка пошёл. Я взглянул на его сутулую спину и представил себе, как интересно будет, если ему незаметно на неё повесить табличку с восклицательным знаком. «Шпик».

А вот на дежурство в комсомольский оперативный отряд на танцы в клуб "Труд" я записался.

Охранять порядок, это совсем другое дело.

Пошёл покурить. Стою один. Затягиваюсь, смотрю в зеркало, думаю.

Вот коснулись политики сегодня. А для нас это обычная тема. Люди молодые, думающие. Почему бы о жизни не поразмышлять, о проблемах своих производственных. О плановом хозяйстве нашем. О производительности труда в социалистическом обществе, стимулах отсутствующих, когда все наше и в то же время все не наше, а ничье.

Лес вот пропадает, гниёт, а веточку нельзя колхозникам, что в деревне рядом с лесом живут, взять нельзя, сразу штраф. Вот какие порядки.

Почему такие-то? Почему для людей нельзя порядки установить, а не для бумажек ненужных.

И о чем только за день не переговоришь. О вчерашних соревнованиях по лыжам. О ресторанных после волейбола похождениях. «Съели 80 анекдотов и 22 бутылки пива».

С Женькой пообсуждали роман Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Дали недавно мне почитать роман Александра Солженицына, писателя, запрещённого у нас в Союзе. Это журнал "Роман-газета" номер один за 1963 год. Так, давайте разберёмся. Во-первых, опубликовал его официальный советский литературный журнал. Значит, не предатель автор?

Во-первых, если вы, утверждаете, что Солженицын подонок, предатель и клеветник, то дайте нам, читателям, нам гражданам, нам, думающим людям, самим разобраться в этом. Если кто-то не прав, покажите его неправоту. Опубликуйте его. И все увидят, что он не прав. Опубликуйте и покажите, какой это подонок и мразь антисоветская и клеветническая!

Но ведь не публикуете его книги! А вместо этого запрещаете. Значит, боитесь. Значит, правду матку мужик режет и пишет абсолютную правду о том, что пережил сам, о том, что было с нами, о том, что было со страной.

Правду пишет, значит. А от правды, никуда от неё не уйдёшь.

А если его замалчивают, запрещают, боятся, значит он прав. Когда-то власти высылали и Герцена, а сегодня памятники ставят.

Так кто же он, Александр Солженицын? К сожалению, я не знаю. Надо почитать его, его книги. А их нет.

Неужели один человек так страшен для идеологических устоев целого государства? Если это так, то, на чем же тогда стоят эти устои, если сокрушить их может один человек?

Похоже, нам, народу, не доверяют, от нас скрывают, не верят нам. Конечно, ведь мы масса, челядь, и где уж нам понять, где белое, где черное.

Чего же боится партия? Разве она не значит, что в дистиллированной и дисциплинированной атмосфере раскисают мозги?

В случае с Солженицыным она увильнула и сбежала от честного диалога. Значит, партия не доверяет народу? Но почему? Почему от нас скрывают правду? Разве мы, народ, такой тупой, что не сможем оценить сочинения Солженицына сами?

На том и порешили. Что надо ещё что-то у этого писателя поискать. Может, в самиздате где-то ходит? Но у нас на заводе таких людей, кто бы читал самиздат, нет. Не Москва это.

Юрий Павлович пришёл, пожаловался на здоровье, и медицинские темы обсудили. Анатолий Максимович, начальник наш, зашёл посидел, покурил.

Весь день по приёмнику поёт Дин Рид. Когда мы слушаем песни, мы, как правило, не разговариваем.

А песню эту Дин Рида я уже где-то слышал. Ага. Вспомнил. Это было недавно. До армии. Точно. Семидесятый год.

Вспомнил Юркину соседку Маринку, её глаза, и Юркины слова, мы на заводской практике сидели в лаборатории напротив: «Один человек в тебя влюбился».

– Маринка? – спрашиваю.

Молчит.

А я припоминаю. Мы как-то зашли к Юркиному соседу, но его не было дома. А дома была сестра. Она дала нам кипу журналов почитать, интересных с картинками. Сестра мне сразу понравилась, и я о чем-то долго и весело с ней болтал. Она много смеялась.

Приятно, когда девочки на твои шутки смеются. У неё над диваном были наклеены большие яркие глянцевые картинки артистов и ансамблей. Рядом сидел Сашка Юркин друг, все было просто весело пел мой любимый Дин Рид.

И не было человека счастливее меня.

А счастливых всегда любят.

И немудрено, что сестра Юркиного соседа тогда в меня влюбилась.

Танцы, манцы, обжиманцы

А недавно Серега приехал. Друг. И не просто друг, а сослуживец. Служили вместе. В ЮГВ. Отслужил уже, хотя, салажонок, на полгода позже к нам часть пришёл. Но земляк. Из одного города. А земляк на службе – это всё!

А тут и суббота. Сразу на танцы и пошли.

Мы с друзьями шли по дороге. Было очень холодно. Людка только повизгивала, когда мы с Вовкой подхватив ее с двух сторон, бегом понесли к переезду. Славка с Витькой как обычно шли впереди. Нинка с Галинкой обсуждали всех, как Борька не похож на Витьку, хотя он его двойняшка и почему так бывает. Родился только на пять минут позже. Витька, черные волосы, а Борька белые. Надо же как бывает.

Впереди весёлый вечер, впереди танцы.

Славка с Витькой шли не спеша и всё рассказывали друг другу о службе.

Я шёл сзади и удивлялся, какая хорошая погода, какая хорошая кампания у меня друзей и девчат, какой интересный предстоит вечер, и, если Серега приехал с армии, с ЮГВ, надо собрать их всех, с кем мы вместе служили в Венгрии, и Сашку Здорина, и Кольку Вураева, и познакомить их с моими сегодняшними послеармейскими друзьями, которые тоже, только весной, как и я, вернулись с десантуры, и с Витькой, и с Борькой и со Славкой.

Хорошие они все парни. Подружились бы.

Мы шли на танцы, хрустел под ногами только что выпавший свежий и чистый снег, смеялись над шутками, над друг другом

Это было позавчера.

И вчера, как обычно, с парнями после волейбола пошли в ресторан «Огонёк». Была уже половина третьего. Там посидели часиков семь. Угощали Валеру. Пригласили и девчонок. Смеялись. Пили. Говорили. Пили. Потом угостили ту девушку, которой уже было очень много лет. Она посидела. Угостилась. Потом ушла за стол к своим старикам. Нам сказала, что там ее мужик.

Потом были танцы в клубе «Труд». Это рядом с моим домом. Поэтому до танцев мы зашли ко мне домой. Мать с отчимом и по воскресеньям у себя в деревне, у меня квартира свободна.

Парни и рады, никто не мешает.

Слушали Джеймса Брауна. Витька со Славкой убежали в «Ласточку» и принесли ещё водки одну бутылку. Это немного. Нас пять человек было. Посидели послушали музыку, половили «немецкую волну из Кёльна» и «Радио Свобода» и побежали на танцы.

Нас там пропустили. Уже знали, что мы сегодня дежурим, смотрим за порядком. Вовка нас всю кампанию записал в комсомольский оперативный отряд и сегодня по графику наше дежурство.

Народу было мало. Ансамбль только разыгрывался. Сходили в туалет. Покурили. Распределили обязанности, кому, где за порядком смотреть. Мне с Юркой досталось дежурство в туалете. Витька не промах. Он будет дежурить у буфета. А Вовка со Славиком на входе.

Это наше первое дежурство. И мы сначала ходили все такие гордые, на всех строго посматривали, не забывая, конечно, улыбаться, смеяться, шутить и здороваться со знакомыми парнями и девчонками.

И балдели от музыки громкой и от значимости миссии своей.

Сначала мы не плясали. Потом искали в перерыве, где бы выпить бутылку. Из малого зала нас прогнали, пришлось идти на улицу. Юрка дал конфет.

Нас распирал почему-то смех, что мы, оперативники, а пьём за углом как последние хипари. А нам в окно из клуба смотрели, стучали по стеклу и смеялись над нами какие-то девчонки

– Эй, парни, оставьте нам!

Ещё чего!

Потом вернулись. И плясали вместе со всеми. Плясали шейк, да так, что Галина Леонидовна, дежурившая сегодня вместо грозной директрисы клуба Анастасии Петровны, вынуждена подойти ко мне и остановить, чтоб я не изгибался так сильно назад.

Потом танцевал с Аленой. Провожал ее до дома. Сидели в коридоре, потом на кухне. Рассказал про Витьку. Посмеялись. И целовались. Целовались. Целовались.

А утром только пил воду и болела голова.

И вообще, девушки – любовь – морковь, наваждение какое-то. Сколько носов разбито, сколько сердец изранено, сколько слез ночных в подушки выплакано.

Не мной, конечно. Девушками. Смотрю, я на них, наблюдаю все это и наудивляться никак не могу.

Мы не пьяницы. Не подумайте. Ходим в библиотеку. Любим читать. Ая увлекался до армии Бальзаком, Жан Жаком Руссо, пытался читать Вольтера.

И вообще, во французскую литературу был влюблён. Сейчас, правда, совсем нет времени для чтения.

Замечательное время было в детстве. А вот взрослеешь и видишь, что в жизни все меньше и меньше романтики, все меньше и меньше радужного, чего-то красивого.

Совсем другой мир в жизни.

Не тот. Не такой красивый и философский, как в прочитанных мной книгах делового и энергичного Бальзака, романтичного Жан Жака Руссо, циничного старика Вольтера.

Мало всего этого в окружающей меня жизни.

– И почему так бывает? – думал я, когда с парнями ходили на встречу с Василием Лановым.

Еле их ещё уговорил. Полчаса, наверно, уговаривал.

Было очень много народа, некуда сесть. Актёр интересно рассказывал весёлые случаи из своей жизни, в основном о работе, о съёмках. Да. Мне бы в артисты. Но я подал документы на конкурс в кукольный театр, там нужен актёр, мужчина. Через две недели собеседование.

Компания у нас хорошая. Весёлая. Мы все парни только с армии, и гражданке никак нарадоваться не жжём. Вот уже год не можем. Всё радуемся. Весёлые ребята.

Любовь

А сегодня Пал Палыч, наш конструктор, дал потихонечку, чтоб никто не видел, почитать самиздатовскую на ксероксе сильно потрёпанную книжку про йогу.

Популярная среди нашей интеллигенции заводской тема.

Такие горизонты самопознания, познания тайн мира открываются. Дух захватывает.

С удовольствием прочитал. Вот они тайные древние знания. Надо заняться подробнее.

А пока взял себе и зарисовал несколько упражнений для дыхания, самопознания, медитации. А некоторые из них, такие как сиршасана, сарвангасана, ипащимогасага буду делать каждый день.

У Валеры тайно собираются любители йоги. Ну как тайно. Просто никому ничего не говорят и чужих не зовут. Все свои.

А если что, так мы ведь не йогой занимаемся, которая у нас пока запрещена, а „дыхательной гимнастикой“, „статическими упражнениям „аутогенной тренировкой.

Вот аутогенную тренировку я очень люблю. Иногда так перед сном нарасслабляюсь, что сразу засыпаю. Глубоко и даже снов не вижу.

Вчера вот тоже, так глубоко науспокаивался, что чуть на работу не опоздал.

Еле успел вбежать в проходную. Точно без минуты восемь. Тётки строго и кровожадно на меня посмотрели. Вот уж кукиш им. Записать меня в опоздавшие не получится. Я с восьми работаю. Хорошо, что барак наш деревянный сразу рядом с проходной. Так что я и мимо кабинета начальника, так не спеша, достойно прошёл ровно в восемь, когда по радио только начали пикать сигналы точного времени.

Но в комнате конструкторов, конечно, ускорился и с последним шестым сигналом точного времени, не раздеваясь, плюхнулся на свой стул и, как будто я давно работаю, сразу включил паяльник. Он у меня мощный, и задымил остатками вчерашней канифоли.

Все норм. Вполне рабочая обстановка. Заходи, любой начальник.

Парни, похоже, уже обсудили все новости, обменялись вчерашними впечатлениями от похождений на танцах и, почему-то не обращая на меня внимания, сгрудились у стола Славика.

А тот читал письмо. Вернее дочитывал. Рядом лежал распечатанный почтовый конверт.

На нем распластал крылья большой самолёт Ил-26, ну точно такой же, какой лежал у нас на полигоне. Только наш зелено-серый и без окон, весь в дырках от учебных стрельб и бомбометаний (бомбардировщик), а этот с окнами, красивый (пассажирский).

Славик дочитывает:

– Пока, обнимаю, целую. – и, печально вздыхая, сворачивает тетрадный листок.

– Ничего, ничего, Славик, – ободряюще хлопает его по плечу Вовка, – найдём тебе, даже лучше и красивее, смотри, сколько этого добра у нас на заводе.

Женька ему возражает:

– Балерину не найдёшь.

Садимся по местам, приступаем к работе.

Молчим.

Тут слова не нужны.

Я знаю эту историю. Славик всем ее рассказывает, стоит ему только выпить стопочку в компании. Рассказывает и очень гордится собой. Таких романтических историй уж точно у нас на заводе ни у кого, кроме него нет.

Он два года назад что-то приболел. То ли ревматизм, то ли ещё что, на рыбалку все ездил, даже осенью, может и застудил, где ноги, не знаю, но осложнение произошло. На сердце. Лечили его тут, но потом руками развели и посоветовали в Ленинграде полечиться.

Папа у Славика деловой, со связями, подсуетился и в Ленинград его отправил в какую-то известную клинику. Славик там и застрял месяца на два.

Вот и познакомился там с девчонкой, с Наташкой. Такая дружба у них. Слов нет. Влюбился парень по уши. А Наташка не простой девушкой оказалась, а балериной, будущей, из театрального училища.