ПОТЕРЯННАЯ И ВОЗВРАЩЕННАЯ РОДИНА

ПОСВЯЩАЕТСЯ ЛИГЕ НАЦИЙ, ЗАНИМАЮЩЕЙСЯСУДЬБОЙ РУССКИХ БЕЖЕНЦЕВ

«Имя у меня не русское, но сердце у меня русское».

«В России было много эмигрантов из Франции. Дочь маркиза де Траверсэ воспитывалась в Смольном институте. Траверсэ навсегда остались в России».

(Из записок А. С. Смирновой, урожденной Россет)

ПРОЛОГ

Это было в Париже в страшные дни сентябрьских убийств 1792 года, когда заключенные в тюрьмах подверглись внезапному, но систематическому и организованному, массовому и зверскому истреблению во имя Родины и Революции. Мера эта имела не больше практического смысла, чем убийство голубей в осажденной крепости, но те, кто держали в это время в своих руках судьбы Франции, те, кто руководили Революцией, ведя себя на эшафот, рассуждали иначе. Они считали, что раз начинается война с Европой, то между Старой и Новой Францией должна образоваться непроходимая пропасть. А что может быть более непроходимым, чем преступление, какая пропасть может быть более бездонной, чем нечистая совесть... Разве сытость, довольство, мирный труд и спокойная совесть могут вдохновить человека на смерть за Родину, думали эти великие стратеги Революции. Нет, чтобы убивать и рисковать своей жизнью, надо прежде всего превратить эту жизнь в Ад. Надо посеять нищету и недовольство, лишить народ его совести, научить его добывать себе пропитание не тяжким трудом раба, а легкой военной добычей, сделать Родину ненавистной для того, чтобы было легче умирать за нее в близкой Италии и далеком Египте, разноязычной и разноплеменной Австрии и единой по языку, племени и духу Германии, торгашеской Швейцарии, болотистых Нидерландах, суровой Скандинавии, родственной Испании и фантастически-неведомой России. Сентябрьский кровавый поток был, конечно, ручейком по сравнению с последующими гигантскими разливами крови, но Сентябрьский ручеек породил Наполеоновский Потоп, заливший всю Европу и вышедший за ее пределы. Это понимали вожди Революции, и они организовали эти Сентябрьские убийства так, что они легли пятном на душу всего французского народа: они сделали эти преступления анонимными... То, чего не знали стратеги Революции, – это то, что, обрекая на гибель сотни и тысячи невинных людей, они одновременно подписывали смертный приговор и самим себе. Они не предвидели этого, иначе они действовали бы по-другому, но эта слепота не помешала многим из них погибнуть героями, когда на циферблате истории пробил их час. После того, как схлынул Наполеоновский Потоп, унося с собой мираж Империи с ее бесчисленными Королевствами, Франция вернулась к своим прежним границам, к тем границам, которые существовали в дни Сентябрьских убийств... Немезида История показала лишний раз бесполезность самых непостижимых подвигов и величайшего размаха человеческого Гения, если источником их является преступление, а ведь источником были Сентябрьские убийства. Впрочем, не будем предвосхищать нашего рассказа событиями столь отдаленными и вернемся к Парижу в эти безумные дни.

В одной из улиц центральной части города, столь оживленной в другое время — сейчас, во второй половине дня, было необычайно тихо и пусто. Где-то вдали, в сыром осеннем воздухе почти беспрерывно слышался гул набата и временами доносился барабанный бой. Редкие прохожие следовали по улице с озабоченным и тревожным видом, часто даже испуганным... Сами дома были замкнуты и неприветливы обликом от наглухо закрытых почему-то окон. В то мгновение, о котором идет теперь речь, на улице не было ни души. Быть может, от этого почти одновременно раскрылись два окна напротив друг друга, и две гражданки, осторожно осматриваясь по сторонам, высунулись из окон и начали через улицу следующий обмен восклицаниями, который трудно было бы назвать торжественным и спокойным словом «разговор»: так часто прерывался он вздохами и встревоженными взглядами по сторонам.

— Ваш муж еще не вернулся? — спросила первая гражданка.

— Нет. А ваш? — спросила ее в свою очередь собеседница.

— Тоже нет. Это ужасно! Вчера он пришел в час ночи, совершенно голодный. Не ел весь день при такой работе. А ушел — не было шести часов утра, и до сих пор его нет. Я радуюсь только, что он в этом деле участвует лишь в качестве судьи. Никто не посмеет упрекнуть его потом, что он обагрил свои руки кровью.

— Мой тоже только судья. Не понимаю, зачем его привлекли. Ваш муж им действительно полезен: по своей профессии парикмахера он знает всех — и народ, и его врагов — и сразу отличит аристократов. А мой — шлифовальщик оптических стекол — кого он знает? Какая от него польза? Я его спрашиваю, как он голосует? Он говорит: «Как председатель». Ведь он близорук до слепоты, а очки не носит из кокетства, хотя и слепнет из-за работы над ними. Насмешил вчера всех — принял толстого аббата за беременную женщину и потребовал его освобождения.

— Ну, и что же?

— Судьи так смеялись, что попадали со стульев. И его освободили — очень уж смешно было. Вывели аббата к толпе и представили как беременную женщину, а толпа его понесла на руках прямо в родильный приют. Аббат трусил больше, чем роженицы перед родами, а все хохотали и заставили посадить его в горячую ванну. Смех и слезы. Так-то мой муж забавляет народ в наше время.

— А мой мучается еще угрызениями совести. Вчера целый час ворочался в постели, не мог заснуть. Говорит: «Кажется, я одного аристократа не распознал — освободил зря». Такой щепетильный патриот.

— И какое количество этих аристократов оказалось! Сколько вчера их перерезали в разных тюрьмах — подумать страшно, а еще осталось видимо-невидимо. Проклятое семя. Только народ в грех вводит.

— А вы думаете, это грех? Это просто справедливость. Сколько они нас убивали! Не беда, если и мы их немножко поубавим. Я только против того, чтобы самому убивать. Палач всегда останется палачом, а судья — почетная должность.

— Кто говорит о палачах? — вмешался вдруг в беседу глухой мужской голос снизу. — Или, может быть, так называются патриоты, истребляющие врагов народа?

Вопрос, однако, остался без ответа. Оба окна наверху мгновенно захлопнулись, и обе гражданки скрылись. Из подвального этажа высунулась голова старика в красном фригийском колпаке и стала внимательно всматриваться в окна верхних этажей.

Но это любознательное занятие непрошеного собеседника было тотчас прервано появлением — с барабанным боем и карманьолой — группы убийц, также в красных колпаках и в одеждах, забрызганных кровью. Они были вооружены самым разнообразным оружием: от вил и топоров до алебард, пик, кавалерийских сабель и шпаг, кинжалов и мясных ножей. Оружие было перевязано трехцветными лентами не первой свежести и сплошь в запекшейся крови. Перед толпой мальчишки и молодые девушки плясали карманьолу и пели «Ah! Ça ira!..». Из многих окон высунулись граждане и гражданки и приветствовали криками проходивших. Из подвала вышел в засаленном фартуке и с недоконченным башмаком сгорбленный старик в очках и в красном колпаке. Башмачник смотрел с восторгом на проходившую толпу убийц.

— Вот это патриоты! Будь я моложе, я бы от них не отстал! — воскликнул он.

Но лишь кончилось шествие, улица снова опустела. Окна в домах захлопнулись, и все приняло прежний настороженный и неприступно-мрачный вид. Как вдруг на мостовую упал булыжник. Башмачник поднял камень и стал опять пристально смотреть на окружающие дома. С камнем в руке он говорил сам с собою:

— Вот так подарок! Увесистый. Проломает голову хоть кому. — Поворачивая камень, он заметил привязанную веревкой записку. — Эге, да здесь любовная записочка! Прочтем. Может быть, для меня. Приблизив записку к очкам, он прочел: «Взявший меч от меча и погибнет».

Старик рассмеялся:

— Вот нашелся христианин! Запустил в нашу Революцию камнем, как и иудей в грешницу. А что сказал гражданин из Назарета? «Пусть бросит камень тот, кто сам без греха». Да. Когда я родился, у меня этого горба не было, и когда 20 лет минуло, его тоже не было. А вот теперь, на 69-м году, горб. Пришло наше царство, а выпрямиться и не могу. Это тоже так полагается. Одни делят жизнь между праздностью, роскошью и удовольствием, а другие — между трудом, нищетой и голодом. — Башмачник показал воображаемому собеседнику на свой горб. — Человека искалечили, чтобы он другим бальные туфли делал — моя специальность была. Они танцуют, а я сижу и стучу — горб ращу. Они не знают, какое новое кушанье выдумать, а я не знаю, чем живот набить. И все почему? Потому что я работаю, а они — нет. Нет, шалишь. Теперь мы потанцуем... А ты, безгрешный христианин... — он обернулся туда, откуда, по его мнению, был брошен камень. — Я тебя познакомлю кое с кем. Как у нас говорится? «Кто хочет поцеловаться с молодой дамой, должен просунуть голову в маленькое окошечко и чихнуть в корзину». Ха-ха-ха-ха! Эта молодая дама — дочь великого патриота Франции, благодетеля Человечества — Доктора Гильотена, и зовут ее Луизетта. Пойду в Комитет с вещественным доказательством. Там поищут в этих домах. Вот я и помогу нашей бедной Родине. Свобода, равенство и братство или Смерть. Свобода, равенство и братство — это для народа, Смерть — это аристократам. Так я и пишу на внутренней подошве своих изделий, — внутренней, чтобы не стиралось: свобода, равенство и братство — народу, Смерть — аристократам.

Башмачник бросил недоконченный башмак в окно подвала и ушел с булыжником в руках.

Вскоре после его ухода появились два молодых человека, лет 22–23, из которых один был забрызган кровью с головы до ног. Это были братья маркизы де Траверсэ — Андре и Виктор. Они шли торопливо, почти бегом, озираясь вокруг. На улице никого, кроме них, не было. Они подошли к одним воротам и трижды постучали в них молотком. Между воротами и дверями в дом находилось пространство, крытое навесом, нечто вроде закрытого внешнего двора. На стук из дома к воротам вышли маркиз де Траверсэ, старик лет пятидесяти пяти, худощавый и стройный, казавшийся моложе своих лет благодаря безупречному сложению и гибкости, унаследованной его сыновьями, и его красавица дочь, семнадцатилетняя девушка Анжелика с большими синими глазами. Анжелика вышла вместе с маркизом, держа его за руку так, как будто боялась, что он сейчас от нее убежит. Вслед за ними на звук отпираемых ворот показалась ветхая старушка — лет восьмидесяти, а, может быть, и больше, мать маркиза, тоже спешившая навстречу своим внукам, неведомым чутьем угадывая их приход.

Когда ворота открылись и молодые люди вошли в пространство под навесом, то маркиз бросился к своему сыну Андре, забрызганному кровью. К нему же бросились затем и сестра, и бабушка. Все по очереди обнимали и целовали его, говоря все вместе:

— Андре — ты жив?! Какое чудо!

Слезы смешивались с поцелуями и объятиями.

— Как ты спасся из этого Ада — от этих чудовищ?.. — восклицали бабушка, отец и сестра.

Когда наконец Андре получил возможность говорить, он сказал, оглядываясь на запертые снова отцом ворота:

— Сейчас расскажу. А нас не видят и не слышат?

Маркиз, лицо которого за последние месяцы носило печать постоянной душевной тревоги, но сейчас сияло давно невиданной радостью, успокоил сына:

— Нет. Здесь лучше, чем в доме. Тут глухая стена и ворота. Говори без страха.

Андре смотрел на свою семью с невыразимым блаженством, казалось, он хотел продлить до бесконечности этот счастливый миг встречи с родными.

— Я был в тюрьме Ля Форс. Очередь до меня дошла около полудня. Меня вызвали и спросили — кто я, и когда я назвал себя, председатель просто махнул рукой, это значило — все кончено. Как вдруг один из судей вскочил. Это, Виктор, наш с тобой молочный брат — Франциск...

Вся семья воскликнула:

— Франциск! Какое счастье!

Андре сделал жест, чтобы его не перебивали.

— Он закричал: «Граждане! Этого маркиза я требую отдать мне и дать ему свободу — он заслужил ее. Он защищал меня от королевских жандармов, которые бросились на меня с обнаженными шпагами за то, что я подстрелил пару зайцев в Версальском парке. Этот маркиз защищал меня с оружием в руках, меня — сына народа, рискуя Бастилией, тогда, когда нас стреляли, как куропаток, и рубили, как капусту. Это настоящий патриот, и он пригодится для Родины...» Меня освободили с триумфом, и я оказался в живых неожиданно для себя и всех других. Но сколько крови!.. Сколько крови!.. И весь я забрызган ею. Эти люди обнимали и целовали меня в одеждах, запачканных кровью, стоя в лужах крови среди трупов и умирающих. Правда, умирали быстро, но столько человеческой крови я никогда не видел... — Андре закрыл лицо руками. — Эти минуты я буду помнить до Страшного Суда. Из тюрьмы я бросился бежать, пока не очутился у Сены, и там рыдал, как дитя. Когда я пришел в себя, рядом со мною был Люсьен, который бежал за мной и кричал, а я не слышал. Он не мог догнать меня и потом разыскал меня между какими-то сваями на берегу Сены. Люсьен привел меня к Виктору. Но что было... что было...

Бабушка в ужасе перекрестилась. Маркиз и Анжелика, потрясенные до глубины души, говорят Андре:

— Андре, это сам Господь послал тебе Франциска.

В этот момент на улице появилась новая группа, в середине которой находился высокий молодой человек, одетый в скромное темное платье. Тонкие, правильные черты лица были покрыты смертельной бледностью, на шее болталась веревка, за которую его вели. На шее виднелся кровавый рубец от постоянного дерганья за веревку. Вокруг него толпа, главным образом подростки и молодые девушки, а во главе был мясник с огромным ножом, увитым трехцветной лентой. Толпа в красных колпаках пела и плясала карманьолу.

Мясник остановил шествие и обратился к толпе и прохожим:

— Вот, граждане, полюбуйтесь!

Маркиз, стоя под навесом и глядя в щелку ворот, как и вся семья Траверсэ, за исключением бабушки, не выпускавшей из своих рук Андре, не мог удержаться от восклицания:

— Это Анри Сан-Люк! В каком ужасном виде!

Андре и Анжелика испустили крик.

— Это он! Это он!

Виктор остановил их:

— Тише! Тише! Иначе мы погубим и себя.

Мясник продолжал:

— Полюбуйтесь, граждане, говорю я вам. Перед вами истинный патриот. Мы нашли его плачущим, как женщина, над трупом аристократки, казненной по приговору Народного суда. Этот гражданин, конечно, тоже аристократ, хотя и уверяет, что он столяр. Посмотрите на руки этого красавца — бывают ли такие руки у нашего брата, рабочего люда? Видели ли вы такую шею, которая привыкла к кружевам и не выносит нашего простонародного жабо, именуемого веревкой? — Он захохотал и дернул Анри Сан-Люка за веревку. — Посмотрите на эти кровавые следы. Клянусь, у наших дочерей нет такой нежной шеи. И этот человек, вместо того чтобы радоваться истреблению врагов народа — распускает нюни над чем? Над своей мертвой невестой, как будто во Франции не осталось живых невест для этого красавца? А что вы думаете, гражданки? Не отказались бы вы от такого муженька? Он бы стирал вам пеленки, чистил картошку и нянчил детей... Ха-ха-ха-ха! Не правда ли? Или вы хотите себе в мужья настоящего мужчину-патриота, могущего с оружием в руках защищать и жену, и Родину, а не эту плакучую иву? Что делать с этой плакучей ивой?

Все женщины в один голос закричали:

— Срубить! Срубить! Нам такой бабы не надо! Давайте нам мужчин с мясом и костями. Где ему стряпать детей... Ха-ха-ха-ха!

Одна толстая женщина выскочила из толпы и вонзила ему в бок кинжал.

Юноша вздрогнул, но не издал никакого звука.

А она воскликнула:

— Радуйся, что твоя невеста умерла! Как бы ты справился с нею в свадебную ночь?

Раздался хохот. Толстая женщина сказала окружавшим ее женщинам и девушкам что-то, отчего хохот стал оглушительным.

— Не оскорбляйте мертвых! — вырвалось у Анри.

Толпа стала бить его по щекам и плевать на него, приговаривая:

— А ты не оскорбляй живых своей жизнью.

Толпа бросилась на него, желая убить, но мясник вмешался:

— Оставьте! Мы должны его прежде показать всему Парижу, чтобы весь город знал, что в день национального праздника истребления врагов народа никто не смеет печалиться. Веселье и радость да будут во всей Франции! Да здравствует Народный суд! Смерть врагам Родины! Смерть аристократам! Мы проведем этого аристократического агнца по всему Парижу, а потом принесем его в заклание на алтарь Родины и Революции.

В это время с барабанным боем, гиком и криком подошла толпа убийц, как мы описывали в начале Пролога, в красных колпаках, в одеждах в крови и с разнообразным оружием, увитым трехцветными лентами. Впереди шел комиссар мрачной наружности с трехцветным шарфом на левой руке.

При виде новой группы Сан-Люк бросился перед комиссаром на колени.

— Прошу вас, пощадите меня! Я ничего не сделал Республике и Народу. Освободите меня от этих чудовищ, таскающих меня по городу с веревкой на шее. Я весь изранен от ударов ножами и кинжалами. Если я заслужил смерть, то убейте меня сразу.

Комиссар строго обратился к мяснику:

— В чем дело, гражданин? Что это за комедия с веревкой? Если это враг народа, передайте его нам — судьям, если нет — освободите!

И не дожидаясь, он сам снял веревку с шеи Сан-Люка, который снова встал. Мясник, однако, запротестовал:

— Гражданин Комиссар, это — аристократ, скрывающий свое имя. Он оскорбил народ выражением своего личного горя в день святого праздника истребления врагов народа. В то время, когда все граждане радуются и ликуют по случаю очищения Родины от ее изменников, когда настоящие патриоты пляшут карманьолу над трупами аристократов, этот человек изображал плакучую иву над казненной по приговору суда аристократкой, называя ее своей невестой. При этом он говорит, что он — столяр, хотя руки у него говорят обратное, да и виданное ли дело, чтобы у аристократки был жених-столяр? Гражданин Комиссар, мы арестовали его, потому что человек, плачущий в день освобождения народа от врагов, будет радоваться в день его порабощения. Не правда ли, граждане?

Но афоризм мясника не убедили Комиссара.

— Вздор! Трупам радуются только гробовщики. Освободите его немедленно, если за ним нет других повинностей. Народ нельзя оскорбить слезами аристократов.

Тут выступила толстая женщина, истинная зачинщица истязаний над Сан-Люком:

— Этот человек проклинал Революцию и народ за то, что они лишили его будущих брачных наслаждений с аристократкой. Я слышала собственными ушами, как он кричал: «Проклятие Революции и убийцам ни в чем неповинных девушек!» Девушка она или нет — я не знаю, это ведь не видно. Однако называть невинной казненную по суду и клеймить народных судей убийцами — что же это, разве не оскорбление народа и Революции?

На лбу у Комиссара появилась складка, и он спросил Сан-Люка:

— Это правда, гражданин?

Сан-Люк отступил и заговорил, глядя прямо в лицо Комиссару и толпе:

— Нет, это ложь! Я не проклинал Революцию, но я говорил о невинности моей невесты. Да — она невинна, потому что вся ее вина лишь в том, что она не родилась в крестьянской семье. Но я не хочу защищать ее перед этими чудовищами, и она не нуждается в моей защите от вашего суда, так как сейчас она под защитой Верховного Судьи, перед которым предстанете и вы.

Толпа уже готова была броситься на Сан-Люка, но Комиссар удержал ее жестом. Сан-Люк продолжал с новой силой:

— А жить среди этого народа, отнявшего у меня самое святое и попирающего в своем ослеплении все человеческое и божеское в угоду своим звериным страстям — я не хочу. Да, те, кто убили мою Ренэ, — убийцы, кем бы они ни были. Да, и я виноват в том, в чем виновна моя невеста: я тоже не родился в крестьянской семье. Я не хочу скрываться. Если вы убили ни в чем не повинную девушку — убивайте и меня. Я не хочу вашей милости — я граф Анри Сан-Люк. И я проклинаю ваш кровавый Молох — Революцию, и на жрецов ее, приносящих человеческие жертвы, я призываю возмездие Всевышнего. Проклятие убийцам! Да здравствует Франция!

Толпа с диким ревом бросилась на Сан-Люка и убила его. Потом ему отрубили голову и с триумфом понесли ее на пике под барабанный бой и карманьолу.

Улица опустела. На мостовой остался лежать обезглавленный труп.

Во время этой сцены маркиз де Траверсэ увел свою старую мать в дом. Андре, Виктор и Анжелика с непередаваемым ужасом смотрели, не говоря ни слова, в щелку ворот. Когда толпа исчезла, у всех троих были на глазах слезы.

— Бедный Сан-Люк! Бедная Ренэ де Вальмон!.. — сказал Виктор.

— Ей нет восемнадцати лет, — сокрушалась Анжелика. — Она старше меня на два месяца. Она погибла из-за своих братьев-эмигрантов, из-за имени. Какую могла она представить опасность для Революции.

— Второй день такие сцены на каждом шагу, — вздохнул Андрэ. — У нас в тюрьме все говорили, а я не верил, пока не убедился сам.

Но Виктор вернул их к настоящему.

— Довольно. Живые должны думать о живых и спасать друг друга. Мы пока еще живы — вся наша семья. Пока. А через час, или день, или месяц — кто знает, кто из нас останется в живых. Андрэ — ты младший сын. Ты только что избег смерти, ты должен спасти нас всех. Я все подготовил. Вот деньги, вот паспорт. У Порт-Рояля сегодня ровно в десять часов вечера тебя ждет наемная карета с Люсьеном, и ты отправишься в Англию.

— Я? В Англию?! — воскликнул ошеломленный Андрэ. — А вы?

— Ты или я, — твердо ответил Виктор. — Если бы ты погиб сегодня, я поехал бы сам. Но, к счастью, этого не случилось. Мой долг старшего сына заставляет меня не бросать нашего отца, который стар, и женщин. Но тот же долг старшего сына заставляет меня заботиться обо всей семье. Ты поедешь в Англию с Люсьеном. Там у нас есть люди и организация. Ты устроишь нам отъезд в Англию, если для этого будет малейшая возможность.

— Если бежать, то всем вместе! — не соглашался Андрэ.

— Нет — пять человек, отправляющихся в Англию, из них трое мужчинам, сейчас — верная смерть всем, — говорил с убеждением Виктор. — Я устроил возможность уехать для тебя одного. Люсьен проводит тебя, однако только до Канала. Этот старый и преданный слуга нам сейчас совершенно необходим.

— Но как я оставлю вас одних? — с отчаянием смотрел на брата и сестру Андрэ. — В этом городе воздух отравлен кровью. Как я могу оставить вас!.. А если вы все погибнете?

— Возможно, — грустно согласился с ним Виктор. — Надежда только на Бога. Но мы сделаем все, чтобы не погибнуть, пока ты не устроишь нам отъезд. Сейчас Франция — страна безумия и преступлений. Единственное средство спастись — бежать. И так как мы не можем бежать все сразу, то пока спасайся ты. — Он поцеловал брата. — Андрэ, ты должен это сделать для всех нас.

Анжелика с блестящими глазами уверяла Андрэ:

— Андрэ, будь спокоен. Я останусь с Виктором и клянусь тебе — мы будем благоразумны.

Андрэ горько усмехнулся:

— Какое может быть благоразумие во время Революции. Все — случай. Анри Сан-Люк не был в тюрьме и оказался убитым. Я сидел в тюрьме и был помилован. Сейчас убивают заключенных, но не только заключенных. Теперь нельзя клясться в благоразумии, теперь можно только молиться.

Анжелика смотрела на брата в экстазе.

— А ты не веришь в молитву, Андрэ? Я так молилась эту ночь за тебя. Я обещаю тебе, я буду так же молиться за всех все время разлуки.

Андрэ поцеловал сестру со слезами на глазах.

— Ты дитя, Анжелика.

— Но я не дитя, Андрэ, — вмешался Виктор. — Я говорил с отцом. Если ты не уедешь сегодня, то ты только погубишь себя и нас. Подумай — ты ведь уже был в тюрьме, а по нашим временам, кто побывал в тюрьме, является первым кандидатом, чтобы попасть туда снова. Если ты останешься с нами, то навлечешь на нас подозрение. А подозрение теперь равносильно смерти.

Андрэ задумался.

— Да, ты прав — я навлеку на вас подозрение. Я не подумал об этом, — сказал он, помолчав, и вдруг обратил внимание на свой костюм. — Но как я могу ехать так — весь в крови.

Виктор взял брата за руку.

— Ты переоденешься в мое платье. Пойдем в дом. Нельзя мешкать ни минуты. Мы выйдем сейчас с тобой и пойдем к лицу, которое даст нам все сведения о Лондоне. А потом ты один отправишься в Порт-Рояль.

Андрэ, однако, не двигался с места.