ПОТЕРЯННАЯ И ВОЗВРАЩЕННАЯ РОДИНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В замке Сан-Этьен в Нормандии, ныне принадлежавшем маркизе Анжелике де Траверсэ, было большое торжество — праздновалось семидесятилетие владелицы замка. 1852—1922 гг. — целая эпоха, и короткая человеческая жизнь не могла вместить столько событий, столько перемен без ропота. Маркиза де Траверсэ с трудом мирилась с XX веком. Достаточно было посмотреть на нее сейчас, в жаркий июльский день, как она, бодрая старушка в светлом летнем платье старого покроя, вместе со своей пожилой компаньонкой мадам Дарбье заботливо расставляла в вазочках цветы в залитом солнцем «большом зале» замка, чтобы заметить сразу, что это женщина прошедшего века. Она во всем имела свой давнишний порядок и даже в расстановке цветов следовала ему с педантичностью лучших времен. Рядом с ней мадам Дарбье, совершенно высохшее скелетообразное существо с хищным выражением лица, настороженно следившая за всеми движениями маркизы и исполнявшая с подчеркнутым вниманием ее указания, наоборот, несмотря на свой значительный возраст, казалась олицетворением современности — энергичной, эгоистичной и бесполой. Боже нас сохрани, однако, этой краткой характеристикой исчерпать философский смысл XX века, который еще далеко не кончился.

Эта «большая зала», где теперь маркиза де Траверсэ и мадам Дарбье занимались столь важным делом, была замечательна тем, что здесь хранилась фамильная портретная галерея предков маркизы, чудом уцелевшая после революции 1789 года и дополненная новыми отпрысками рода Траверсэ в эпоху Реставрации, Июльской монархии и Второй империи. Для характеристики маркизы прибавим, что «III Республика», — сюда относились покойные братья владелицы замка и их потомство, — находились наверху в «малом зале», ибо они «не соответствовали стилю», по мнению маркизы, остальной фамильной галереи. Она инстинктивно чувствовала, что с этой Республикой начинается новая эпоха, ни в малейшей мере не похожая на прежние: нечто вроде библейского деления истории Человечества на до и после Потопа. Маркиза любила своих братьев и их детей неизмеримо больше, чем всю свою блестящую галерею предков, но... любя их, она тем не менее не могла простить им тех неизбежных житейских компромиссов, без которых невозможно существование в наше время старой феодальной аристократии. Эти компромиссы она переживала как величайшее социальное унижение, и при всей своей любви к самым близким ей людям она презирала их за «измену своему роду». За последнее она и изгнала их из «большого зала» и перевела в «малый». При этом в «малом зале» маркиза проводила гораздо больше времени, чем в «большом», и часами могла смотреть на дорогих «изменников», со слезами на глазах вспоминала их и свою юность. Таковы противоречия человеческой природы, высшая мудрость коей заключается не в устранении этих противоречий, а в мирном и гармоничном их сожительстве.

Сама маркиза не могла бы отдать себе отчет, в чем же заключался «стиль» фамильной галереи «большого зала», нарушенный служителями III-ей Республики из прославленного рода. Галерея дышала разнообразием. Здесь были и закованные с головы до ног в сталь Крестоносцы, ослепленные только одной мечтой, заключавшей в себе весь смысл существования на Земле Человечества: «Освобождение Гроба Господня от неверных». Здесь были и царедворцы Франциска I — бесстыдные, себялюбивые под маской лукавой надменности, затем великолепные фавориты Людовика XIV и величественные, пышные грансеньеры, вся жизнь которых принадлежала государству, воплощавшемуся в личности Короля-Солнца, после шли изнеженные маркизы времен Людовика XV, чувствительные и беззаботные скептики и вольнодумцы, с одинаковым энтузиазмом увлекавшиеся женщинами и идеей освобождения Человечества от всех навязанных ему пут, и наконец галерея кончалась чопорными сановниками Второй империи с пустым и холодным взглядом, стремившимися повторить великий мираж человеческого гения — Наполеона I — и создавшими тусклый маленький мираж напыщенной посредственности, каким был Наполеон III. Что было общего между этими маркизами де Траверсэ, кроме их имени и некоторого родового физиологического сходства? Если бы они могли сойти со своих портретов и ожить, то они наверняка бы не поняли друг друга. Все было у них разное: одежда, внешность, привычки, вкусы, миросозерцание и даже душевный склад — каждый из них был сыном своего века, хотя и находился на вершине социальной пирамиды. Правда, если бы кто-нибудь вошел в это мгновение со стороны и крикнул им — Vive la France! — то все бы они ответили громовым раскатом, подхваченным и наверху, в «малом зале» — Vive la France! Франция и Траверсэ были одно и то же. Так по крайней мере думала всегда маркиза Анжелика де Траверсэ.

— Вот так, мадам Дарбье. Это сюда. А это сюда, — распоряжалась она. — Ну, как вы находите теперь? Красиво. Не правда ли? Похоже это на мой праздник?

Мадам Дарбье ответила, осмотрев с многозначительным взглядом цветы:

— Ваш вкус вам никогда не изменяет, маркиза. Это восхитительно.

Вошел лакей и объявил:

— Граф Сан-Люк, маркиза.

Маркиза радостно улыбнулась.

— Просите немедленно, Люсьен.

Лакей удалился.

— Я вам больше не нужна, маркиза? — с ревнивым вздохом спросила мадам Дарбье.

— Благодарю вас, мадам Дарбье, нет, — простодушно сказала маркиза. — Прошу вас распорядиться, чтобы чай был в назначенное время, как всегда. Если мне захочется поехать с вами, я вас предупрежу. Вы согласны?

— Само собой разумеется, маркиза. Сопутствовать вам — моя самая приятная обязанность.

Мадам Дарбье направилась к двери, но на пороге встретилась с графом Анри Сан-Люком, элегантным и тоже бодрым стариком, совершенно лысым. Он вошел с небольшим пакетом в руке. Мадам Дарбье постаралась сделать приветливое лицо.

— Добрый день, граф.

— Добрый день, мадам Дарбье, — воскликнул радушно Сан-Люк. — Какая счастливая встреча!

Мадам Дарбье, видевшая во всем иронию, не преминула ответить:

— Для меня, граф. Простите, я должна удалиться, чтобы исполнить приказания маркизы.

И она скрылась не без огорчения.

Маркиза де Траверсэ, не дожидаясь прихода Сан-Люка, пошла ему навстречу.

— Здравствуйте, дорогой Анри. В нашем возрасте мы можем называть друг друга по именам даже при свидетелях. Сегодня я особенно рада видеть вас. Отгадайте, почему?

Она смотрела с лукавством на графа, целовавшего ей руку.

— Сегодня день вашего рождения, Анжелика.

— А сколько мне лет? — допрашивала маркиза.

— Гм. Это вопрос дипломатический...

Граф загадочно улыбнулся.

— Но ведь вы дипломат и золотить пилюли — ваше ремесло. Кроме того, нет нескромных вопросов, есть только нескромные ответы, как говорит мой любимый автор Оскар Уайльд.

Сан-Люк рассмеялся.

— Нам с вами 144 года, Анжелика.

— Браво, Анри. Мне 70 лет. Хорошенький возраст для барышни. Скоро меня, пожалуй, назовут старой девой. Вот до чего я дожила. Ну, посмотрю, какой вы скажете мне теперь комплимент.

— Скажу вам только правду — я завидую вам. Ведь я на 4 года старше вас. Я родился в один день с Третьей Республикой в феврале 1848 года, а вы при Второй империи. В ваши годы я чувствовал себя юношей. А теперь постепенно и незаметно вхожу в зрелый возраст, что выражается в наклонности язвить над молодежью. Так, например — вы знаете, какой я принес вам подарок на рождение? Подлинную гравюру того самого бала в министерстве иностранных дел в 1869 году, на котором мы с вами впервые встретились. — Сан-Люк развернул гравюру. — Здесь вы найдете всех ваших знакомых — императора, императрицу, министров-приятелей вашей семьи и, наконец, маркиза, вашего отца, в ослепительной форме церемониймейстера. Вас и меня там не изобразили по молодости лет. А вот красавец Дмитрий Нарышкин — мой соперник, военный атташе русского посольства в белом кавалергардском мундире, с которым вы так много танцевали в тот вечер, к моему величайшему бешенству. Нарышкин... Эту проклятую фамилию я никогда не забуду, ибо он разбил мне жизнь. И ведь я встретился с ним больше 35 лет спустя на открытии моста Александра III в Париже, рядом с Николаем II стоял старый генерал-адъютант: я узнал в нем молодого кавалергарда, изображенного на этой гравюре. Он постарел очень, так же, как мы с вами; видите, и я умею говорить дерзости, но узнать его можно было прекрасно. На тогдашних празднествах я ему напомнил старое доброе время Второй Империи, и он вспоминал его с удовольствием настолько, насколько это было ему возможно в качестве гостя Третьей Республики...

Маркиза была поглощена рассматриванием гравюры.

— Поистине вы стареете, Анри. Поднести такой подарок в день рождения! А если бы у меня были гости, что бы они подумали о моем возрасте, раз я танцевала на балах уже в 1869 году. И так на днях четырехлетний мальчик, правнук моей подруги, спросил меня: «Мадам, вы очень стары, вы, наверное, знали Господа Бога». Я ему ответила: «Нет, мой милый, я не так стара, как ты думаешь, но я скоро познакомлюсь с Ним и попрошу много игрушек для тебя». И я ему послала ворох игрушек с запиской «от Господа Бога»... Да, да, Анри, хорошо, что здесь нет никого посторонних, мы одни смотрим на эту предательскую гравюру.

Сан-Люк решительно возразил:

— Никто из гостей не поверил бы вам, тем более, что вы нисколько не изменились с тех пор. Нисколько.

Маркиза удивленно обернулась.

— Как? Вы хотите сказать, что в семнадцать лет я была так же безобразна, как сейчас?

— Да, в отношении меня. Я признаюсь в том, что Нарышкин разбил мне жизнь, а вы рассказываете мне про игрушки четырехлетнему мальчику. В этой гравюре вся история моей любви к вам, Анжелика.

— Но ведь, Анри, история нашей любви, увы! принадлежит истории. — Глаза маркизы с грустью остановились на Сан-Люке. — Все это прошло безвозвратно, как и тот бал полстолетия тому назад. И потом — как мог Нарышкин разбить вам жизнь, когда вы были трижды женаты, имели много детей, внуков и внучек, сделали блестящую дипломатическую карьеру и были счастливы, несомненно? Разве можно сравнить вашу жизнь с моей, ушедшей только на других, хотя бы эти другие были мои родные братья и их дети?

— Разница между мужчиной и женщиной заключается в том, что мужчина понимает, в чем эта разница, а женщина нет. Вы никогда не поймете, почему я женился первый раз, а, овдовев, женился второй раз и, овдовев второй раз, женился третий раз, продолжая любить только вас. А я отлично понимаю, почему вы трижды отказали мне, испытывая самые нежные чувства. Ведь я трижды делал вам предложение, когда вам было семнадцать, сорок и пятьдесят. Все три раза вы начинали ваши отказы со слова «смешно». Первый раз вам было смешно, потому что казалось рано, второй и третий — потому, что казалось поздно. Ах, вы были так очаровательны тогда, тридцать лет тому назад! О, вы и не подозреваете, как безумно хороши были вы тогда!

Маркиза засмеялась:

— Вот разговор становится откровенным! Комплимент прошедшей красоте — это самая горькая пилюля, Анри, которую ничем не позолотишь. Но я и сейчас скажу вам: начинать брачную жизнь для женщины в сорок или пятьдесят лет смешно.

Граф в возбуждении встал с кресла.

— О, если бы я был академиком, я бы вычеркнул слово «смешно» из французского словаря. Мы, французы, владели бы всем земным шаром, если бы нас всегда и во всем не останавливало это слово «смешно». А это не «смешно», когда Господь Бог послал Сарре, жене Авраама, ребенка в 90 лет? Вся Библия полна таких «смешных» казусов, над которыми, однако, никто не смеется. Я проклинаю слово «смешно» и имею на то право — я чуть не умер из-за него. Не делайте, пожалуйста, таких больших глаз. Я стрелялся после вашего вторичного отказа. Мне было тогда сорок четыре года, и я был уже посланником, но я был влюблен в вас, как на этом балу. — Сан-Люк показал маркизе на гравюру. — Я стрелялся, но, к несчастью, неудачно!

Маркиза была совершенно ошеломлена этой запоздалой новостью.

— Вы стрелялись? Но я слышу об этом впервые.

— Я бы мог открыть вам свою грудь и показать вам следы от раны на левой половине близ сердца.

— Но как? Вы молчали об этом тридцать лет!

— Я бы молчал и дальше, но теперь я дипломат в отставке, а это, как известно, самый болтливый народ на свете, ибо им есть о чем поговорить.

Маркиза заговорила с глубоким вздохом.

— На дне каждого старого заброшенного колодца есть жаба. Такая жаба живет и в моей душе — это сожаление о том, что не было сделано когда-то, когда это надо было сделать. Я тоже любила только вас. Кто виноват, что мы не соединились — ни вы, ни я, но вы и я вместе с судьбой. Виноват мой отец, который хотел, чтобы я вышла замуж за министра империи, война с Пруссией, семь лет добровольной эмиграции всей нашей семьи в Англию с императрицей Евгенией из-за верности империи, которой мы были стольким обязаны. Когда во времена Мак-Магона мы потом вернулись во Францию, вы были уже женаты и служили где-то на Востоке. Второй раз я отказала вам из самой искренней и настоящей любви к вам. Мне казалось, что вы еще так молоды для мужчины в сорок четыре года, а я в свои сорок лет такая старая дева, что вы будете раскаиваться потом. Живя в Англии, я там изучила Шекспира, а помните, что говорит он: «за браком хромым идет раскаянье». И еще о девственности у старых женщин. А когда вы пришли в третий раз, мне хотелось умереть от стыда, досады, горечи и бешенства. Что могла я предложить вам в пятьдесят лет? Подумайте сами — какая это была бы насмешка над всей моей любовью к вам! Лучше никогда, чем поздно! — сказала я себе... Нет, слово «смешно» здесь ни при чем.

— Нет, все в этом слове! — воскликнул Сан-Люк, становясь на одно колено. — Пусть смеется надо мной, кто хочет, но я объяснюсь вам в любви. Как Наполеон, я могу сказать: сто сорок лет смотрят на вас, Анжелика.

Маркиза поправила:

— Сто сорок четыре, Анри.

В это время вошел лакей, неся на серебряном подносе письма маркизе. Сан-Люк вовремя заметил его, умышленно уронил гравюру со стола и сделал вид, что он стал на колено лишь для того, чтобы ее подобрать. Гравюра разбилась. Сан-Люк и Люсьен ее подняли. Люсьен передал маркизе письма со словами:

— Сегодняшняя почта, маркиза.

Маркиза обратилась к нему:

— Вы уберете, Люсьен.

— Сию секунду, маркиза, — ответил тот и ушел.

Маркиза де Траверсе укоризненно погрозила пальцем Сан-Люку:

— Вы настоящий француз, Анри: выступаете против слова «смешно» и потом разбиваете историю нашей любви и подарок любимой женщине, чтобы не очутиться в смешном положении перед лакеем.

— Я спасал вашу честь от позора иметь возлюбленным такого Мафусаила, как я, — ответил граф, рассматривая гравюру. — При этом гравюра цела, разбилось только стекло. А что касается подарков...

В это мгновение появился Люсьен с ручной щеточкой и совком и стал осторожно сгребать осколки стекла с паркета. Сан-Люк сказал ему тихо:

— Люсьен, возьмите, пожалуйста, в моем автомобиле два пакета и принесите сюда; большой надо нести осторожно за верх.

— Слушаюсь, граф, — поклонился Люсьен и удалился.

Но маркиза догадалась.

— Я так и знала, что будут сюрпризы. Подносить подарки семидесятилетней старухе — уж это действительно смешно.

Люсьен и мадам Дарбье вошли в залу. Он держал двумя руками большой завернутый пакет-коробку, а она несла в руке огромный букет, состоящий сплошь из красных роз.

— Мадам Дарбье, вы меня смущаете вашей добротой, — проговорил Сан-Люк, поспешив к ней навстречу. Та передала ему букет с игривой улыбкой.

— О, это только женское любопытство, граф. Я случайно была на лестнице, когда появился Люсьен с пакетами. Я позволила себе освободить букет от бумаги, надеясь, что вы за это на меня не рассердитесь.

Сан-Люк преподнес букет маркизе.

— Я очень вам благодарен, мадам Дарбье. Видите ли, по всем правилам этикета цветы всегда подносятся сразу. Но не все дамы празднуют день рождения. Когда-то в молодости я поднес цветы одной даме, которая была чрезвычайно неприятно поражена этим, ибо у нее были гости, от которых она, очевидно, хотела скрыть свой праздник. Она спросила меня сурово: «По какому поводу цветы?» Я сообразил свою оплошность и ответил: «Я думаю, мадам, что цветы, как всякое растение, не нуждаются в поводе, а только в благословенном уходе». С этого времени отец определил меня в Дипломатическое Ведомство, и цветы в день рождения я привожу с собой и оставляю внизу в экипаже. Если дама сама напомнит, я появляюсь с букетом, если нет — я подношу букет другой.

Все рассмеялись, и даже образец слуги в хорошем доме, Люсьен, улыбнулся.

— Ах, какой дивный букет! — восторгалась маркиза. — Анри, как я вам благодарна! Цветы я люблю больше жизни.

Между тем Сан-Люк, мадам Дарбье и Люсьен развернули большой пакет, поставив его на стол. Сан-Люк снял стеклянный футляр с тщательно сделанной моделью всего поместья Сан-Этьен с замком посередине. Маркиза смотрела через лорнет. Все кругом рассматривали модель, кроме Люсьена, подбиравшего бумаги на паркете. Маркиза была в восторге.

— Это точная копия нашего замка и всего поместья. Не правда ли, мадам Дарбье? Не правда ли, Люсьен, вы здесь родились?

Люсьен сделал шаг вперед и стал тоже рассматривать, но на почтительном расстоянии и за спиной мадам Дарбье. Все восклицали в один голос:

— Точная копия!

Люсьен подобрал бумажки и ушел. Мадам Дарбье сочла долгом тоже выразить Сан-Люку свой восторг.

— Я никогда ничего подобного не видела, граф. Это могло сделать только лицо, знающее замок до мельчайших подробностей.

— Вот именно! — отозвался Сан-Люк. — Слава Богу, я его знаю! Самый неотлучный и назойливый посетитель за последние тридцать пять лет, не считая времени, проведенного мной вне Франции.

Маркиза де Траверсэ и мадам Дарбье воскликнули одновременно в полнейшем изумлении:

— Как? Это сделали вы сами? И эти аллеи, карликовые деревья и даже фонтан...

Сан-Люк пожал плечами:

— Что же, по-вашему, я не способен сделать такую безделицу? А вот здесь механизм. — Он привел его в движение. — Фонтан бьет. Скромное подражание большим водам в Версале. А здесь, — граф вставил штепсель, — электрическое освещение — замок Сан-Этьен ночью. Луну и солнце я, правда, не решился еще сделать.

Маркиза восхищалась вместе с мадам Дарбье творением гения Сан-Люка.

— В вас бездна скрытых талантов, Анри.

Сен-Люк скромно потупил глаза.

— Чего ни откроет в себе человек, когда ему дадут отставку!

Мадам Дарбье обратилась вдруг с деловым видом к владелице замка и виновнице новооткрытых талантов Сан-Люка:

— Вы хотите чай в обычное время, маркиза?

Та бросила на нее мимолетный, но испепеляющий взгляд.

— Да, да, — в этом отношении я педантка. Я выучилась в Англии пить чай всегда в один и тот же час, мадам Дарбье. Только англичане умеют так распределить свое время, что оно у них всегда остается в изобилии для самих себя.