ПОТЕРЯННАЯ И ВОЗВРАЩЕННАЯ РОДИНА

ГЛАВА ВТОРАЯ

Маркиза де Траверсэ не скрывала своей радости по случаю ухода мадам Дарбье.

— Мадам Дарбье — типичная представительница нашей буржуазии, Анри, — жаловалась она своему неизменному другу. — Подобострастно-дерзкая, с одной стороны, и завистливая — с другой. Каждым своим движением она хочет сказать: «Я терплю ваши причуды только из-за денег, но ваши времена безвозвратно прошли», а ее взгляд спрашивает: «За сколько можно у вас купить все то, что отличает вас от нас?» Вот, например, она не может мне простить мое «англоманство», как она говорит: то, что я пью чай днем, утром беру холодную ванну, а вечером читаю английские романы. Каждый день она меня спрашивает, буду ли я пить чай и в какое время, а английские романы прячет. Зато по-французски читает мне вслух только об адюльтерах. Я думаю, эти вещи мне совершенно безразличны.

Сан-Люк засмеялся:

— О да, вам никогда не понять древне-египетского изречения о том, что женатый мужчина — это лев в клетке.

На это маркиза серьезно заметила:

— Зато я прекрасно понимаю, Анри, что незамужняя женщина — это только пустая клетка. — Она взяла в руки букет, поднесенный Сан-Люком. — И подумать — всю жизнь я жила среди своих родных и для них, а вот три года, как я совсем одна, если не считать птичьего клюва мадам Дарбье.

— И моего греческого посла — ведь я вас навещаю очень часто, — не преминул благодушно вставить Сан-Люк.

— О, без вас я бы просто погибла, Анри. — Маркиза внезапно заметила в букете записку, взяла ее в руки и прочла. — «Столько роз, сколько лет»... Однако вы все-таки злой, Анри, смеяться над моим возрастом. А я-то восхищалась таким гигантским букетом.

— Читайте дальше. Все записки, в особенности любовные, надо читать до конца.

Маркиза прочла:

— «…моей безответной любви». «Безответной»... Ну, это, как говорят у нас в Англии — fishing for compliments. — Она встала, чтобы поставить букет в вазу, и увидела письма на подносе, принесенные Люсьеном. Взяв их в руки, она снова села в кресло. — Вы меня простите, Анри, я только мельком просмотрю почту. После того, как все мои родные умерли, почта — единственная моя связь с внешним миром, связь все более и более хрупкая, так как число корреспондентов уменьшается... Вы плачете, Анри?

По щекам Сан-Люка действительно текли слезы. Он стал вытирать их платком.

— Я оплакиваю мою невесту, с которой никогда не обвенчался. Это у нас в крови, если так можно выразиться — брат моего прадеда поплатился жизнью за слезы над трупом своей невесты Ренэ де Вальмон. Но мой отец соединил два рода — моя мать урожденная де Вальмон. Я думал, что, может быть, когда-нибудь и наши роды, Сан-Люк и Траверсэ, соединятся вместе. А теперь это невозможно. Не удивляйтесь моим слезам, Анжелика. Сегодня утром я получил телеграмму о смерти моей последней внучки в Мексике, она была замужем за секретарем нашей миссии там.

Маркиза всплеснула руками.

— Фелиция, двадцати одного года — умерла!

Сан-Люк тяжело вздохнул:

— Подумайте, у меня было пять сыновей, восемь внуков и внучек, и теперь — ого! Последняя война унесла троих сыновей, четырех внуков и одну внучку, погибшую на Салоникском фронте от шальной пули. Род Сан-Люк кончается мною.

Маркиза тоже горестно вздохнула.

— А род Траверсэ — мною. Война унесла так много моих родных, а кто не был убит, умер потом от горя, болезни или волнений. Последний внучатый племянник умер полгода тому назад в Марокко от ран, полученных в бою. Как я уговаривала его не ехать! Не послушался, поехал и погиб. Бедный Жером! Мне страшно умирать, Анри! Кому достанется все это несметное состояние, возвращенное с такой энергией моим отцом и братьями. Вы знаете, я составила завещание — все должно пойти на устройство института для бедных французских девушек из дворянских. — Вдруг она вынула из пачки одно письмо и стала внимательно его рассматривать, а потом протянула Сан-Люку. — Что это может значить — письмо Виктору де Траверсэ, отправитель Андрэ де Траверсэ из Парижа. Из них первый умер в 1907 году, а второй в 1915-м. Не могут же покойники переписываться! Если же это шутка ко дню моего рождения, то это слишком глупо. Вы дипломат, вы все знаете — объясните мне.

Сан-Люк внимательно рассматривал письмо. Наконец он сказал:

— Это письмо от вашего троюродного племянника Андрэ де Траверсэ, живущего в Париже, к его сыну Виктору де Траверсэ, ныне живущему по соседству с вами.

Лорнет у маркизы упал на паркет; Сан-Люк поспешил его поднять.

— Вы бредите наяву, Анри.

Но Сен-Люк отвечал с прежней невозмутимостью:

— Да, это бред, именуемый историей, Анжелика, — вы не так одиноки, как вам это кажется; у вас есть родственники, законно носящие фамилию Траверсэ — маркизы де Траверсэ.

— Вы смеетесь надо мной, — недоумевала маркиза. — У нас нет боковых ветвей.

— Во Франции нет, но в России есть. Вернее, были, ибо два года тому назад они эмигрировали из России, как их прапрадеды из Франции в 1792 году. Французская революция расколола ваш род на две ветви. Во время Сентябрьских убийств, когда погиб Анри Сан-Люк, один из двух братьев Траверсэ — младший Андрэ бежал в Англию, чтобы устроить бегство всей семье. Это ему не удалось. Виктор, старший брат, был арестован по декрету о «подозреваемых» и приговорен к гильотине. Его не казнили только благодаря гениальной хитрости его сестры Анжелики. Вы носите ее имя. Ваша тезка подкупила сторожа и заняла место брата в камере. Виктор таким образом был спасен. Все это устроил некий Франциск Террье, член Конвента, казненный впоследствии Робеспьером. Почему он это сделал, я не знаю.

Маркиза с жаром подхватила: все, что касалось рода, страстно интересовало ее.

— Он был молочным братом Андрэ и Виктора. Анжелику отвезли на гильотину и, наверное, казнили бы, если бы она не призналась аббату, что она женщина, страдающая сомнамбулизмом, и не имеет никакого понятия, как она попала в камеру. Она назвала себя, конечно, вымышленным именем. Ее освободили, как арестованную по ошибке. Розыски Виктора были направлены по ложному следу. Виктор жил под чужим именем до 18-го брюмера и в консульские времена стал служить Франции под своим именем...

Сан-Люк прервал ее:

— Так вот откуда бонапартизм Траверсэ! Но, если вы так хорошо знаете историю одной ветви, то неужели вы ничего не знали об Андрэ, очутившемся в конце концов в России и оставшемся там навсегда?

— У нас считали его погибшим, — призналась маркиза.

— Но ведь, — Сан-Люк показал на гравюру, — этот самый Нарышкин, вскруживший вам голову во время последнего бального сезона Империи, при мне говорил вам, что его кузина замужем за Траверсэ, помещиком Самарской губернии.

— Я была так молода, Анри. Я сказала отцу, а он рассмеялся и заметил: «Все эти славяне страшные хвастуны и лгуны вроде наших гасконцев». Я думаю, что он боялся моего увлечения Нарышкиным, готовя мне другую партию.

В ответ на улыбку маркизы Сан-Люк тоже улыбнулся:

— Нет, Нарышкин не сочинял. Русские Траверсэ в родстве с Нарышкиными: это я знаю от вашего внучатого племянника Виктора де Траверсэ, внука Нарышкиной, с которым я вчера обедал у Дювэн.

Маркиза даже привстала с кресла.

— Как? Так они действительно здесь, во Франции?

— В 10-ти километрах от вас. Виктор Траверсэ живет у Дюван.

Маркиза окончательно поднялась в волнении с кресла.

— Вы когда-нибудь убьете меня, Анри, вашими дипломатическими сюрпризами. — Она схватилась за сердце. — Дайте мне, пожалуйста, воды. Мое сердце так ослабело после войны и всех драматических событий, с ней связанных для нашей семьи.

Сан-Люк подал ей воду, которую она выпила.

— Благодарю вас, Анри. Но почему вы не сказали мне этого сразу? Право, не сердитесь на меня, но вместо всех этих фокусов с гравюрой, букетом и этой игрушкой, — маркиза показала на модель замка Сант-Этьен, — вы должны были влететь ко мне с криком: «Анжелика, у вас объявились родственники, о которых вы не подозревали — новые Траверсэ!»

Ее собеседник саркастически смеялся:

— В наш прозаический век далеко не все так радуются новым родственникам, как вы сейчас. Теперь признаются в родстве лишь в крайнем случае, когда выгода от этого несомненна.

Маркиза смотрела на Сан-Люка строго и вдохновенно:

— Но ко мне это не относится. Я ношу имя Анжелики де Траверсэ, рискнувшей своей головой, чтобы спасти жизнь брату — это имя обязывает. Я не сделала никаких подвигов вроде Жанны д'Арк и Шарлотты Кордэ, но я настоящая французская женщина и я привыкла к самоотречению. Я принесла в жертву моим родным и мою жизнь, и мою любовь. Да — мою любовь, ибо, если бы я думала только о себе, я осталась бы во Франции и не эмигрировала после падения империи в Англию. Но моя мать тогда умерла, и я была так нужна моему отцу и братьям. Все, что мне осталось, это — быть вам верной в душе, что я и сделала без всякой надежды на наше соединение. В Лондоне, где я пользовалась большим успехом, я отказала одному английскому маркизу, ставшему потом вице-королем Индии. Вот и я выдала вам свою тайну почти через пятьдесят лет после этого события... Но расскажите мне сейчас все — сколько их, где они, кто они, как попали во Францию. Когда вы его видели, этого Андрэ? Почему он у Дюван? Почему вы не привели его прямо ко мне?

Засыпанный этими вопросами, Сан-Люк едва получил возможность отвечать.

— Не Андрэ, а Виктора. Андрэ его отец. Вот видите, пока мы говорили о нашей любви, вы оставались совершенно спокойны — шутили и смеялись; теперь, когда зашла речь о ваших столь отдаленных родственниках, о существовании которых вы только что узнали, вы взволнованы до глубины души. Грозите убить меня, как Шарлотта Кордэ Марата, за то, что я не привез к вам молодого родственника, в высшей степени похожего, кстати сказать, на Дмитрия Нарышкина, своего...

— Ах, Анри, Анри. Вы тоже не понимаете разницы между мужчиной и женщиной — мужчина живет для себя, а женщина для других.

— Позвольте, а общество и государство? — парировал Сан-Люк. — Мы живем для них.

— Но ведь это мужчина сказал: государство — это я. — Маркиза подошла к Сан-Люку. — Вы понять не можете, до чего меня это волнует. Я всю жизнь прожила для моих родных, окруженная их чувствами, интересами, заботами, событиями. Мое несчастье утонуло в окружающем счастье. Потому что, раз навсегда поверьте мне, я действительно любила вас. И теперь последние три года я совершенно одинока. О, это такое ужасное чувство одиночества после такой шумной жизни. Вы меня понимаете, Анри?

Сан-Люк пытался вставить:

— Да, но...

Маркиза решительно перебила его:

— Не сердитесь же, право, что я так взволнована сейчас из-за моих родственников и не плачу при вас о нашем несбывшемся счастье. Я так много пролила тайных слез из-за этого — свидетель Бог. Но стоит ли горевать теперь, когда свеча догорает, о том, как бы она могла гореть, если бы ее зажгли другие — ваши любимые руки. — Она взяла Сан-Люка за руки. — Это прошло, и никакая сила этого не вернет. А ваши новости — это еще сегодня. Я так полна самоотречения, что, если моя догорающая свеча может осветить кому-то жизнь — моим родным, я снова воспряну. Да, если они действительно мои родные...

— В этом не может быть ни малейшего сомнения. Я расспросил Виктора самым подробным образом.

— Тогда расскажите мне все про них или поедем к Дюван немедленно. У нас есть предлог — это письмо. Как он очутился там? Расскажите же...

Маркиза и Сан-Люк уселись.

— Извольте. Ваших родных прогнала из России русская революция, как их предков французская из Франции. Молодого человека зовут Виктор — ему двадцать пять лет, его отца, находящегося сейчас в Париже, — Андрэ: ему больше пятидесяти лет. У Виктора есть брат, моложе его на два года, но тот исчез бесследно в Советской России. Эти имена — Виктор и Андрэ — их семейная традиция. У них есть еще сестра — Тамара, она студентка-медичка — двадцати одного года, учится в Праге. Т-а-м-а-р-а, не правда ли, странное имя!

Маркиза покачала головой.

— Тамара... Такого имени не было в роду Траверсэ, могу поручиться. Но Виктор и Андрэ — это нетрудно запомнить. А почему они все в разных местах, не вместе?

— Отец и сын были вместе в Париже, а сестра в Праге на правительственной студенческой стипендии — чехословацкое правительство содержит несколько тысяч русских студентов, помогая им кончить высшее образование и стать на собственные ноги из чувства славянской солидарности за участие России в освобождении Чехословакии.

— На каком же языке вы с ними говорили — ведь вы не знаете по-русски?

— На французском. Виктор говорит по-французски с детства, как мы с вами. Наш язык — одно из отличительных качеств и необходимый элемент воспитания в высшем русском обществе. Кроме того, он студент-юрист Парижского университета. Правда, по вечерам он работал на вокзале, где писал багажные квитанции. А его отец занимался физическим трудом.

Маркиза воскликнула изумленно:

— Как? Они нуждались?

Сан-Люк снисходительно улыбнулся.

— Вы отстали от политики в вашем романтичном Сан-Этьене, Анжелика. Русские эмигранты не имеют ничего общего с теми великолепными гранд-сеньорами из России, которых мы знали с вами до войны. В особенности внук Нарышкина не похож на миллионера Дмитрия Нарышкина — вашего поклонника. Траверсэ были очень богатыми людьми в России, не менее, если не более богатыми, чем сейчас мы с вами. Но теперь это такие же нищие, как когда-то были наши французские эмигранты. Русская революция оказалась не менее жестокосердной к своей аристократии, чем французская к нашим предкам.

— И ничего не написать мне! — обиделась маркиза.

— Чего же вы хотите? — заступился Сан-Люк. — Откуда им было знать о вашем существовании? Попадая через сто тридцать лет после изгнания на свою первую родину — кому придет в голову разыскивать своих родных? И наконец, если бы они знали о вас, они никогда не обратились бы так просто к вам. Не забудьте — это Траверсэ, настоящие Траверсэ с их щепетильностью в материальном отношении. Достаточно с молодым человеком провести пять минут, чтобы увидеть, что он предпочтет умереть с голоду, чем рисковать обращением за помощью к чужим людям.

Маркиза возразила возмущенно:

— Но ведь я ему бабушка.

Сан-Люк рассмеялся.

— И с бабушкой надо познакомиться.

Маркиза покачала головой.

— Боже мой! Я должна его отчитать за это. А кто его отец?

— Русский гвардейский генерал. Богатый помещик до революции. Во время войны командовал одним из кавалерийских гвардейских полков при походе русских в Восточную Пруссию в тысяча девятьсот четырнадцатом году. Этот поход имел тогда огромное значение для нас. Потом он был командиром корпуса и даже дивизии. За все услуги, оказанные Франции, этот настоящий французский маркиз занимался физическим трудом в том самом Париже, который он косвенно помогал спасать в начале войны. Мне неудобно было при первом знакомстве с Виктором расспрашивать его более подробно, какого рода была эта работа, но, во всяком случае, физическая.

Маркиза поднесла платок к глазам, чтобы вытереть набежавшие слезы.

— Анри, может быть, я очень глупа в политике, но я считаю это позором для нашего правительства.

— Вас это трогает в силу личных особенностей вашего характера и далеко незаурядных обстоятельств вашей жизни, — спокойно заметил Сан-Люк. — Но в политике такие пустяки, как три с половиной миллиона русских солдат, убитых во время войны, не считаются. Конечно, когда-нибудь, может быть, придет счет и этому кровавому векселю, но то правительство, которому этот вексель будет предъявлен, и будет рассчитываться. Так думают люди, искушенные в политике, знающие, что в парламентском государстве правительство — Калиф на час, но с девизом Людовика XV — «после нас хоть потоп».

Маркиза с негодованием воскликнула:

— Так вы, значит, считаете, что благодарность есть отличительная черта моего характера, а не французского народа?

— Ах, оставьте, пожалуйста, наш народ в покое! Я думаю, он показал всему миру в эту войну, на что он еще способен. Но при чем тут народ! Я говорю только про правительство. Народ ни в одной стране не ответствен за свое правительство. Если же с нашими политиками заговорить о «русском вопросе», они закричат: а большевистская измена, а Брест-Литовск, а царские долги? Как будто люди, умершие от германских пуль или ограбленные русской революцией и эмигрировавшие за границу, не желая подчиниться большевикам, могут отвечать за тех, кого они считают своими злейшими врагами.

— И много этих русских эмигрантов?

— Сотни тысяч, рассеянных по всему земному шару.

Маркиза де Траверсэ направилась к письменному столу.

— Анри, я просто французская женщина, я не отвечаю за правительство, но я хочу думать не только о своих родных. Я ведь тоже в юности была эмигранткой.

Она вынула из ящика стола чековую книжку. Сан-Люк залился самым бесцеремонным смехом.

— Чек на 10 тысяч франков? — спросил он язвительно.

Смущенная его неожиданным смехом, маркиза ответила:

— Я хотела на 100 тысяч.

— Оставьте! — решительно остановил ее Сан-Люк. — Никогда не торопитесь переводить ваши хорошие чувства на кредитные билеты. Деньги — лекарство с сильнодействующим ядом, ими нужно пользоваться осторожно и наверняка. Иначе рискуете ошибиться адресом. Конечно — широкая масса русских эмигрантов бедствует, но вот вам пример. На прошлой неделе в одном из самых изысканных ресторанов Парижа встречаю я моего коллегу по дипломатическому корпусу на Дальнем Востоке — русского дипломата, одного графа с немецкой фамилией. Вид у него был прежний, как в самые лучшие времена. И что же вы думаете, хотя в России он лишился миллионного состояния, но в одной балтийской стране у него карандашная фабрика. На мой вопрос об источниках его средств — он мне рассказал, что к моменту большевистского переворота он был посланником в одной стране, и дабы спасти правительственные фонды от большевистской конфискации, он перевел их на собственный текущий счет, а засим «занял» у самого себя один миллион золотых рублей. Когда я заметил, что ему придется за это отвечать, он засмеялся мефистофельским смехом и серьезно прибавил: «Что же вы думаете, у такой мировой державы, как Россия, во время войны не было соответствующих правительственных фондов за границей?» — Сан-Люк взял чек в руки. — Думайте только о ваших родных, Анжелика. А этот чек разрешите разорвать. — Он разорвал его, не дожидаясь разрешения маркизы. — Поверьте, если бы все относились к своим родным, как вы, то Лиге Наций не пришлось бы заниматься «русскими беженцами», а некоторым правительствам иметь специальную графу в бюджете по этому предмету.

Маркиза смотрела хитро на Сан-Люка:

— Но почему вы думаете, что я буду заботиться о своих родных? Я даже не спросила, как Виктор попал к Дюван.

— Я читаю ваши мысли, Анжелика, — Сан-Люк смеялся тихим и лукавым смешком. — Виктор попал к Дюван инструктором по теннису после того, как один англичанин отказался, предпочтя полунейтральные доллары нашему победоносному франку. Жанна ведь студентка-юристка и с Виктором познакомилась в университете. А так как он прекрасно играл в теннис, то они его пригласили к себе. Вернее, Жанна. Вы ее помните?

— Еще бы. Ей теперь лет двадцать. И говорят, она богатая невеста.

— Совершенно верно, и она настоящая красавица, постольку, поскольку может ею быть современная девушка, которая носит микадо, модные (между нами — кабаретные) платья и занимается спортом до одури. К тому же, ирония судьбы, она будет адвокаткой вместо того, чтобы попасть на скамью подсудимых за оскорбление женской красоты, изуродованной ею в сообществе с ХХ-м веком. Ее последнее увлечение — теннис. Виктор действительно чудный игрок, я сам видел его теперь за игрой, и он с радостью согласился на их условия: 3000 франков на всем готовом. Для бедного русского эмигранта это клад. А Дюван, как всем нынешним, нужна роскошь, культура, вкус, словом все аксессуары богатства, кроме денег, которых у них в изобилии.

— Раз есть деньги — будут и аксессуары, — с убеждением сказала маркиза. — Подумать — Дюван были нашими арендаторами когда-то, и мы за их бедностью прощали им половину арендной платы. Я помню, еще 15 лет тому назад мадам Дюван приходила к нам на балкон в плохую погоду, держа на руках своего очередного ребенка и свои башмаки, которые она берегла для хорошей погоды. Мы всегда изумлялись их неосторожному и упорному плодородию, а они отвечали: «Мы работаем для Франции и своей старости». И что же? Я слышала, действительно дети принесли им состояние. Старшие сыновья мальчиками эмигрировали в Америку и вернулись с американскими лейтенантами во время войны во Францию. У американцев они играли большую роль, а отец их стал одним из заведующих американскими складами. А теперь говорят — миллионер.

Сан-Люк философически ответил:

— Это наш послевоенный нувориш — Мольеровский bourgeois-gentilhomme, подбитый Шекспировским Шейлоком. Дюван сделал свое состояние во время и за счет войны. Он вырезал фунт мяса из тела Франции, не пролив ни одной капли человеческой крови, но получив все возможные ордена и отличия. Как-нибудь я вам расскажу все подробно, а теперь пойдем к ним, если хотите, тем более, что они просили меня поговорить с вами об аренде или продаже одного участка земли для теннисной площадки.

— Продажа — нет, аренда — да, но теперь без всяких «прощений», — заключила маркиза, увидев в дверях входившую в залу мадам Дарбье.

Та произнесла сакраментальную фразу:

— Можно приказать подать чай, маркиза?

— Да, да. Пожалуйста, распорядитесь, моя дорогая, — как можно любезнее ответила маркиза и после ухода мадам Дарбье обратилась к Сан-Люку: — Я думаю не посвящать мадам Дарбье в эти дела.

— Надо щадить чувства человека, с которым живешь, хотя бы самые низменные, — угадывал мысли маркизы ее собеседник. — К чему преждевременные разговоры с людьми по неприятным для них делам.

В это время вошла мадам Дарбье, и за ней Люсьен вкатил стеклянный столик на колесиках с сервированным на нем чаем.

Маркиза, как бы «продолжая» начатый разговор, говорила Сан-Люку:

— III Республика оценила ваши дипломатические таланты по заслугам, Анри.

Сан-Люк глубокомысленно возразил:

— Нет, она поступила со мной коварно. Если на одну чашку весов положить все, что сделала для Франции III Республика, а на другую все, что мог бы сделать я, если бы мне не мешали, то первая чашка взлетела бы выше Эйфелевой башни. Будь я министром иностранных дел, я женил бы Вильгельма II на французской принцессе, восстановил бы во Франции Бурбонов, обещав ему союз, поднял бы его на войну с Англией и Россией и... в критическую минуту остался бы нейтральным. Альфа и омега современной дипломатии — в войне выигрывают не воюющие, а нейтральные. Мы получили бы Эльзас и Лотарингию в награду за свой нейтралитет. Что вы думаете о моем плане, мадам Дарбье?

Мадам Дарбье в этот момент разливала чай. Не прекращая своего занятия, она авторитетно сказала:

— Ни одна французская принцесса не пошла бы замуж за Вильгельма II, граф.

Сан-Люк радостно подхватил:

— Второй раз слышу это. Первый раз мне сказал это сам Вильгельм, когда я намекнул ему на это, оставшись с ним наедине. Бедняга, он глубоко вздохнул и прибавил: «Никогда не прощу вашим соотечественникам, что они не хотели меня пустить в Париж, а Эдуард VII провел там лучшую часть своей жизни». Если бы я имел власть, я пустил бы племянника по стопам дяди, и Франция не знала бы войны.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Гостиная в вилле Дюван по соседству с замком Сан-Этьен маркизы де Траверсэ представляла несомненный антипод «большому залу» замка по полному отсутствию стиля, вкуса и порядка. Она была наполнена разнообразной мебелью, ничем необъяснимым капризом злого гения здесь собранной: типичная обстановка внезапно разбогатевших выскочек, в общем — не то мебельный склад, не то антикварный магазин. Казалось, все эти предметы с изумлением созерцали друг друга и обменивались одним и тем же вопросом: «И вы здесь, какими судьбами попали?» Наряду с массивной, кожаной современной английской мебелью недоуменно ютились драгоценные безделушки разных эпох и стилей. На стенах картины тоже поражали разнообразием сюжетов и их негармоничностью: готический собор, купающиеся нимфы и коронация Людовика XV рядом с футуристическими произведениями XX века...