Другой кислород

«Ибо мы Им живем и движемся и существуем».

Деяния 17:28

От автора

Эта книга — не попытка рассказать о себе всё. У каждого человека есть страницы, которые должны оставаться только между ним, Богом и теми, кому они принадлежат. Поэтому где-то я сознательно не называю имён, не указываю мест и не раскрываю подробностей.

Мне хотелось рассказать не историю «сильной женщины» и не собрать доказательства того, что я со всем справилась сама. Если попробовать сказать о моём пути одной фразой, я бы сказала иначе: Бог пронёс меня на руках.

Моя жизнь много раз менялась. Иногда менялись обстоятельства, люди, церкви, планы. Иногда внешне не менялось почти ничего — менялась я сама. Бывали времена, когда становилось тесно и как будто нечем дышать. А потом появлялся другой воздух, другой этап, другой кислород.

Я пишу эту книгу не потому, что считаю свой путь особенным больше, чем путь другого человека. Мне самой всегда было интересно узнавать, как Бог ведёт людей. И если в моей истории кто-то увидит часть своей, получит надежду, задаст Богу важный вопрос или просто решится жить дальше — значит, эти страницы были написаны не зря.

Глава 1. Дом

Я родилась в 1975 году.

Когда пытаешься вспомнить самое раннее детство, оно почему-то возвращается не годами и датами. Оно возвращается картинками.

Я помню больницу, где лежал мой младший брат. Мы пришли к нему с бабушкой, но к нам его почему-то не выпустили. Я видела его издалека. В руках у него был апельсин.

И всю дорогу потом я хныкала:

- Я тоже хочу апельсин.

Апельсины тогда не лежали круглый год в каждом магазине. Времена были совсем другие, и жили мы небогато. К тому же апельсины считались дефицитом.

А бабушка убеждала меня:

- Это не апельсин. Это мячик.

Не знаю, кого она хотела обмануть - меня или саму себя. Но мне до сих пор кажется, что это всё-таки был апельсин.

Бабушку звали Анастасия Прокопьевна.

По-настоящему моей мамой была именно она.

Моя родная мама появлялась в нашей жизни периодами. Иногда жила рядом, иногда забирала к себе брата, но большую часть детства мы жили с бабушкой. И я не помню, чтобы ревновала брата, когда мама забирала его, а меня оставляла. Не помню даже обиды. Я сама хотела оставаться дома, а дом был там, где была бабушка. Я могла приходить к маме в гости в любой момент, когда мне этого хотелось.

У меня была бабушка.

Наверное, поэтому мне казалось, что у меня есть мама.

Анастасия Прокопьевна была простым человеком. Именно простым в хорошем смысле этого слова. Без высокомерия, без желания казаться кем-то. Добрая, справедливая, порядочная. Она могла быть строгой, но жестокости в ней не было. Она была сдержанной, довольно серьёзной, но ласковой.

И очень жертвенной.

Уже будучи пенсионеркой, бабушка работала дворником, чтобы содержать нас с братом.

Мы жили в хрущёвке. Кухня была маленькая. Осенью или в холодные дни бабушка включала газовую духовку, и мы сидели на кухне, грелись, а она вязала носки или рукавицы.

У бабушки была знакомая Маша, домоуправ. Когда Маша приходила и видела включённую духовку, она ругалась:

- Нельзя греться газом!

Газ тогда был общий, но дело, конечно, было не только в оплате. Это было просто опасно.

А мы всё равно грелись.

И почему-то, когда я сегодня думаю о детстве, я помню именно это тепло.

Помню ещё дровяной титан. Даже летом бабушка могла его затопить, и вечером мы забегали домой с улицы, а от титана шло особенное тепло.

Наверное, поэтому слово «дом» для меня всегда значило намного больше, чем стены.

Дом - это место, куда хочется вернуться.

Так было в детстве.

Так осталось до сегодняшнего дня.

Мы жили небогато. Но я не могу сказать, что у нас чего-то не было.

Мебель была старая, но целая. Кровати были с панцирной сеткой и деревянными лакированными спинками. Телевизор был чёрно-белый в то время, когда у кого-то уже появились цветные.

Но телевизор был.

И всегда было чисто и уютно.

Еда была.

Бабушка давала нам деньги на булочки в школу.

К первому сентября у меня появлялись хорошие вещи.

Одна из бабушкиных дочерей работала в Доме быта и могла достать то, чего у других иногда не было. Мне заказывали хорошие вязаные кофты, приносили ручки и разные школьные мелочи.

У бабушки была ещё одна дочь — Татьяна, самая младшая. Она жила отдельно, но часто приезжала к нам на выходные вместе со своей семьёй. Мы всегда очень ждали этих приездов и готовились к ним — для нас это был настоящий маленький праздник.

Татьяна приезжала всей своей семьёй — с мужем Андреем и сыном Максимом, которого мы все очень любили. Она тоже старалась помогать бабушке всем, чем могла. Я хорошо помню и гостинцы, которые бабушка привозила, когда бывала у неё дома.

В моей собственной жизни тётя Татьяна тоже сыграла заметную роль. Пока я была маленькой, она дарила мне игрушки. А когда заметила, что я взрослею, стала дарить кремы и разные средства для ухода. Для девочки того времени такие вещи были особенными.

Однажды она подарила мне красивый набор из мельхиора. Он мне самой очень нравился. Позже я ходила в Дом пионеров, в кружок «КИД», где мы переписывались с детьми из дальнего зарубежья. Нашу преподавательницу звали Вера Васильевна. Она часто замечала этот набор и говорила: «Какой он красивый! Какая у тебя хорошая тётя — подарила тебе такой прекрасный набор». Мне было приятно это слышать, потому что я и сама дорожила этим подарком.

Мы жили скромно.

Но мы жили.

Конечно, я видела, что у других семей что-то было иначе. Рядом жила соседка, с которой бабушка близко общалась. Она была намного моложе бабушки и любила рассказывать, что у них есть хорошие вещи - то одно, то другое.

У меня была подруга, жившая в нашем доме. Её мама могла поставить меня в пример собственной дочери:

- Посмотри на Вику. У неё всегда выглаженная юбочка, - говорила она, имея в виду, что даже самая скромная вещь у меня была аккуратной. Какие у неё хорошие платьица.

(Кстати сказать, платья мне покупала тётушка. Такие были тоже в дефиците.)

Была и история с одноклассницей. У неё тоже была стеклянная корзиночка, и для меня было очень ценно, что такая же была и у нас дома. Её когда-то оставила тётушка перед отъездом в Германию, и я до сих пор благодарна ей за это. Эта корзиночка была мне дорога.

А мебельную стенку я придумала. В одном из детских разговоров одноклассница почему-то стала сравнивать, у кого что есть, и мне захотелось не уступить, отстоять свои позиции и показать, что у нас тоже всё нормально.

Иногда взрослые тоже обсуждали наш быт. Одна учительница могла сказать:

- Да у них дома ничего нет.

А я спорила:

- Как ничего? У нас кровати есть.

Она отвечала что-то про железные кровати, а я начинала объяснять, что спинки у них деревянные.

Мне хотелось сказать только одно: да, мы жили небогато, но дом у нас был нормальный, чистый и уютный. Бабушка делала для нас всё, что могла.

У нас было главное. У нас был дом.

Глава 2. Когда нас не было дома

Какое-то время в нашей жизни дома не было.

Маму лишили родительских прав.

Бабушке нас не отдавали из-за возраста. Не всё получалось, но вот тётя Галя всё-таки смогла оформить над нами опекунство.

Но прежде чем мы вернулись домой, был детский дом.

Мы находились где-то в районе Осакаровки, недалеко от Караганды.

Точный срок сейчас мне трудно восстановить. Наверное, около года.

Мы с братом были совсем маленькими.

Он младше меня всего на год.

Но почему-то уже тогда я чувствовала за него ответственность.

Когда нас сначала поместили в распределитель, я рассказывала ему перед сном сказки.

Я их не читала.

Я придумывала их сама.

На ходу.

Мне самой было немного лет, но я лежала на соседней кровати, рядом с младшим братом, и сочиняла истории, пока он не засыпал.

Позже нас распределили дальше.

Однажды брат заболел и попал в больницу.

А из больницы вернулся другим ребёнком.

До болезни он был одним, а после стал злым, колючим, закрытым. Не хотел общаться. Ничего не рассказывал.

Мы никогда с ним это не обсуждали.

Как вообще никогда почти не обсуждали наш детский дом.

Мы выросли, жили рядом, ссорились, мирились, у каждого появилась своя жизнь - но между собой мы ни разу не сидели и не вспоминали:

«А помнишь детдом?»

Как будто этого года не существовало.

О своих переживаниях я тоже никому не рассказывала.

В детстве у меня часто очень сильно болел живот. Бывали настоящие приступы боли. Я лежала на кровати, скорчившись, и в такие моменты девочки могли издеваться надо мной.

Они кололи меня швейными иголками в пятки.

Мне и без того было больно.

Но я никому не сказала.

Ни медсестре.

Ни воспитателю.

Никому.

Почему?

Я до сих пор не знаю.

Меня никто не учил молчать о таком.

Я не боялась, что меня накажут за жалобу.

Просто я почему-то молчала.

Я почти никогда не плакала.

Я могла пережить что-то тяжёлое, отвернуться и идти дальше.

Не думать.

Не возвращаться.

Будто закрыть дверцу и продолжить жить.

Только спустя десятилетия, рассказывая эту историю, я вдруг почувствовала ком в горле.

Мне стало жалко ту девочку.

По-настоящему жалко.

Если бы сегодня я могла войти в ту комнату детского дома, я бы подошла к ней.

Я бы защитила её.

Взяла на руки.

Пожалела.

Помогла лечить её больной живот.

А тех девочек остановила бы. Поговорила бы с ними, объяснила, не позволила больше этого делать.

И мне очень хотелось бы забрать ту маленькую девочку оттуда.

Но тогда она просто пережила ещё один день.

И пошла дальше.

Глава 3. Маленькая уточка

Из детского дома у меня осталось ещё одно воспоминание.

Совсем другое.

Однажды к нам приехали какие-то люди.

Сейчас, спустя много лет, я думаю, что это были христиане. Тогда я этого не знала.

Они показывали нам кукольный театр.

Мы сидели, смотрели, нам было интересно.

Я не помню сюжет.

Не помню персонажей.

Не помню, что они говорили.

Но я помню одну девушку.

Мы, дети, потом подошли к этим людям. Кажется, они стояли в ряд возле сцены.

Я стояла рядом с девушкой. Она меня обняла.

И мне кажется, она молилась за меня.

Я не могу сегодня утверждать это как точный факт. Это воспоминание дошкольного ребёнка. Тогда я не знала, как ведут себя христиане, что такое молитвенное служение, зачем верующие ездят в детские дома.

Я помню объятие.

Кажется, помню свои слёзы.

А уже взрослой, став христианкой, я стала возвращаться к той сцене и думать: наверное, они молились за детей.

Наверное, та девушка молилась за меня.

После встречи каждому ребёнку подарили игрушку.

Мне досталась маленькая уточка.

Нам сказали положить игрушки в шкаф и объяснили, что они будут храниться там, мы сможем их видеть и играть с ними.

Несколько дней уточка была в шкафу.

А потом игрушки исчезли.

Не знаю куда.

Но моя уточка почему-то не исчезла из моей памяти.

Прошло много лет.

У меня появилась резиновая уточка.

Потом металлическая.

Иногда я выставляю их где-нибудь на видное место.

Но это не та уточка.

Ту я помню до сих пор.

И иногда думаю о той девушке, которая сегодня уже, конечно, намного старше меня.

Знает ли она, за кого тогда молилась?

Помнит ли вообще маленькую девочку в детском доме?

Если бы я могла встретить её сегодня, одной фразой я сказала бы:

«Спасибо».

А если бы мне позволили говорить дольше, я рассказала бы ей всю свою жизнь.

Я рассказала бы, как потом искала Бога.

Как пришла к Нему.

Как читала Писание.

Как проповедовала.

Как служила людям.

Как сама молилась за тех, кого когда-то никто не замечал.

Как спустя много лет стала нести пастырское служение.

Как написала книги о Боге.

Я не знаю, была ли именно та молитва причиной всего этого.

Не хочу приписывать человеку то, что принадлежит Богу.

Возможно, за меня молились многие люди, которых я никогда не узнаю.

Возможно, та девушка молилась всего лишь о том, чтобы нас скорее забрали домой.

И ведь нас действительно забрали.

Может быть, она просила Бога хранить меня.

Я не знаю.

Но если хотя бы маленькая часть сегодняшнего плода моей жизни выросла из семени той молитвы, я хотела бы, чтобы она знала:

её труд не был тщетен.

Бог услышал.

И маленькая девочка с уточкой не потерялась.

Глава 4. Возвращение

За нами приехали бабушка и тётя Галя.

Я очень хорошо помню дорогу домой.

Детям расстояния всегда кажутся длиннее.

Мы ехали в машине и ели арахис.

Я объелась орехов, меня ужасно тошнило, было плохо.

А потом мы приехали домой.

Там нас ждала мама.

Кажется, рядом был и Борис, мужчина, с которым она тогда жила.

К Борису я в детстве относилась плохо. Сейчас мне стыдно это признавать, но я ненавидела его из-за того, что он имел другую национальность.

Это было детское предубеждение, которое сегодня я оцениваю совершенно иначе.

Сам Борис относился к нам хорошо.

А мама в тот день подарила мне игрушку.

Это была резиновая девочка, что-то вроде русской красавицы в длинном нарядном платье.

Я была счастлива.

Бегала с ней весь вечер.

Потом ещё несколько дней играла.

Наверное, она была мне дорога не только потому, что я вернулась из детского дома и получила новую игрушку.

Её подарила мама.

Какой бы мама ни была, ребёнку всё равно хотелось иметь маму.

При нашем отъезде из детского дома случилось ещё кое-что.

Директриса меня поцеловала в щёку.

Я не знаю, насколько сильно сама заметила этот момент, но его заметила бабушка.

Позже она вспоминала:

- Представляешь, как к тебе хорошо относились. Директор тебя даже поцеловала.

Бабушка вообще очень тяжело переживала наше отсутствие.

Потом она рассказывала, что могла проснуться ночью, потому что ей казалось: мы стоим где-то за балконом и кричим:

- Баба!

Она выбегала к окну, на балкон.

Нас, конечно, там не было.

Мне кажется, она чуть не сходила с ума без нас.

И в конце концов мы всё-таки вернулись.

Опекунство оформила тётя Галя.

Она была очень похожа на бабушку своей добротой, только, как мне тогда казалось, даже ещё добрее.

Она любила детей.

Работала на хлебозаводе.

Много пекла.

Всегда приносила гостинцы.

Мы часто ходили к ней с бабушкой, а когда я стала старше, я и сама постоянно бегала к ней.

Тётя Галя умерла рано.

Мне было около десяти лет.

Но до этого она успела сделать главное - стать тем человеком, благодаря которому нас юридически смогли вернуть в семью.

Иногда судьбу человека меняют не громкие герои.

Иногда это тётушка, которая просто однажды говорит:

«Да. Я возьму опекунство».

Глава 5. Школа, в которую я не хотела

Школу я не любила.

Никогда.

Даже сегодня мне трудно назвать одно событие, которое стало причиной этой нелюбви.

Просто там мне было плохо.

Мне всегда хотелось домой.

Иногда я называю себя ребёнком-дикарём.

Хотя это странно звучит, потому что вокруг меня всегда были люди. У меня были подруги. Я общалась. Позже я вообще стала душой компании.

Но внутри я словно не особенно нуждалась в коллективе.

Мне было хорошо дома.

В школе - нет.

Училась я плохо.

Вернее, средне. В основном на тройки.

Но сегодня я совершенно точно знаю: дело было не в том, что я была глупой.

Меня просто не научили учиться.

Мне никто не показал, как понимать материал, как разбирать его, как заниматься системно.

Когда попадался предмет, который я понимала, мне становилось интересно.

Когда не понимала - я просто списывала.

Девочки сидели впереди, я списывала у них довольно точно, но всё равно получала тройки.

А если бы не списывала, наверное, получала бы двойки.

Учителя могли кричать.

Могли унижать за незнание.

В те годы могли и ударить указкой.

Мне всё это было чуждо.

Я считала годы до окончания школы.

Буквально.

Сколько осталось?

Когда наконец всё это закончится?

Интересно, что дома при этом я могла играть... в школу.

Рассаживала игрушки.

Была учительницей.

Что-то им объясняла.

Получается, я не ненавидела саму идею учёбы.

Я ненавидела школу, в которой учиться мне было неинтересно и часто некомфортно.

Дома у меня был свой стол.

Я его очень любила.

Сам стол был неудобным, нефункциональным, внешне мне не особенно нравился.

Но он был мой.

Я могла разложить там свои вещи.

Делать уроки.

Сидеть за своим местом.

С братом личные границы вообще были сложной темой. Он мог ломать мои игрушки, рвать их, даже поджигать.

Но за моим столом, насколько я помню, он не занимался.

Это было моё пространство.

И, наверное, уже тогда я очень нуждалась хотя бы в маленьком кусочке мира, который можно устроить по-своему.

Глава 6. Та, которую боялись

Примерно в двенадцать лет я начала меняться.

Самое странное, что до этого я много раз смотрела на маму, которая пила и курила, и говорила себе:

«Я никогда не буду курить».

А потом в двенадцать лет начала курить сама.

Стала выпивать.

Ходить на дискотеки.

Драться.

Мне очень хотелось попробовать наркотики.

Слава Богу, этого не произошло.

Но я постепенно становилась совсем другой девочкой.

Дерзкой.

Грубой.

Такой, которую многие боялись.

Я могла сама подойти к кому-то, придраться, устроить драку.

Кого-то била я.

Кто-то бил меня.

Но у меня появилась репутация.

Я была «грозой».

Не для всех, конечно. Иногда детский мир жесток.

И самое интересное - внутри я вовсе не была такой бесстрашной.

Я могла быть трусливой.

Просто научилась играть роль.

Если окружающие верят, что ты сильная и опасная, они начинают вести себя с тобой иначе.

Наверное, я довольно рано научилась этому искусству - выглядеть не так, как чувствуешь себя внутри.

В подростковые годы у меня была одна непростая история с девочкой из нашего круга. Между нами время от времени возникали конфликты, и иногда всё заходило слишком далеко. Я не хочу придавать этой истории большого значения: это был один из эпизодов моего подросткового времени.

В какой-то момент мне просто очень захотелось, чтобы всё это закончилось, и я стала молиться Богу.

К тому времени Бог в моей жизни уже был.

Гораздо раньше, чем церковь.

Глава 7. Бог, Которого я знала ещё до церкви

Бабушка верила в Бога.

Она не ходила в церковь.

Дома у неё была икона.

Она молилась и учила меня верить.

Только вера у неё была тихая, почти спрятанная:

«Верь в душе. Не надо всем рассказывать».

Она знала о Боге немного и говорила мне ровно столько, сколько знала сама.

Однажды в школе девочки спрашивали у всех подряд:

- Ты веришь в Бога?

Когда очередь дошла до меня, я ответила:

- Нет.

Но внутри сразу сказала:

«Господи, Ты же знаешь, что я верю в Тебя».

Я сказала «нет» для их ушей.

Мне казалось, что так и надо - вера должна оставаться внутри.

В нашей семье появились новые родственники - сёстры Анна и Елена. Когда я оставалась у Анны ночевать, она включала аудиозаписи с христианскими песнями. Особенно важной для меня стала Елена - Лена, как я её называла.

Лена была христианкой-лютеранкой.

Иногда я брала у неё читать Библию.

До этого Библия была для меня книгой, которую я читала, но почти не понимала.

Разум словно был закрыт.

Лена рассказывала мне притчи Иисуса Христа простым языком.

И я понимала.

Вот это было главным.

Она говорила - и вдруг становилось ясно, о чём идёт речь.

И меня тянуло дальше.

Из всех тех разговоров особенно запомнились слова о том, что если человек отречётся от Христа перед людьми, Христос отречётся от него.

И тогда я вспомнила тот школьный день.

«Веришь в Бога?»

«Нет».

Мне стало страшно.

Я очень долго мучилась.

Рассказывала Лене.

Каялась.

Мы вместе произносили молитву покаяния.

А Лена объясняла:

- Ты не отреклась от Него сердцем. Тебя мучает совесть. Покайся, Бог простит тебя. Просто больше так не делай.

Сегодня я знаю: Бог меня простил.

Но тот эпизод научил меня важному.

Верить только «в душе» мне оказалось мало.

Если я принадлежу Богу, однажды это должно стать правдой и снаружи.

Глава 8. Со мной что-то произошло

Потом мне попалась христианская книга.

Я прочитала её дома.

Я ещё не ходила в церковь и многого не понимала.

Передо мной была икона - так я тогда понимала обращение к Богу.

Я произнесла молитву покаяния.

И произошло то, что я до сих пор не могу объяснить только эмоциями.

Мне стало физически легко.

Как будто с меня сняли огромный груз.

Я чувствовала эту лёгкость телом.

Позже я назвала это рождением свыше.

Тогда я ещё не знала всех этих слов.

Я просто знала:

со мной что-то произошло.

Самое удивительное - некоторые вещи начали отпадать почти сразу.

Алкоголь.

Сигареты.

Мат.

Компания, в которой я жила раньше.

Какое-то время я могла ещё находиться рядом с прежними людьми. Возможно, даже по привычке курила.

Но внутри мне это уже было не нужно.

Я стала свободна раньше, чем успела научиться выглядеть «правильной христианкой».

Меня тянуло в церковь.

Я читала христианские книги, но многое по-прежнему не понимала. Мне не хватало людей, которые могли бы объяснять.

На какое-то время мы уехали в Россию, примерно на три месяца.

Когда вернулись, я ещё немного искала.

А потом пришла в церковь.

И осталась.

Там пели христианские песни.

И когда звучали песни, я плакала.

Я, которая почти никогда не плакала от боли.

Не плакала в детском доме.

Не рассказывала, когда меня обижали.

Не привыкла жалеть себя.

А здесь слёзы текли сами.

Это были другие слёзы.

Не горечь.

Не жалость.

Скорее очищение.

Сегодня я сказала бы: Дух Святой касался моего сердца.

Тогда я просто плакала.

Я начала понимать, что такое грех.

Что такое праведность.

Что мне нужно.

Чего я больше не хочу.

Прежняя жизнь ещё находилась совсем рядом, но я уже не могла ею дышать.

Мне нужен был другой кислород.

Глава 9. «Я уже живу другой жизнью»

Та подростковая история с девочкой из нашего круга ещё какое-то время продолжалась.

Однажды, когда я уже собиралась идти в церковь, мы встретились. Снова произошёл неприятный разговор, и она пару раз ударила меня по лицу.

И тогда я сказала:

- У меня теперь совсем другая жизнь. Отстань от меня.

Я не смогла произнести:

«Я христианка».

Хотя к тому времени уже ходила в церковь.

Я пришла на собрание и плакала. Но плакала не потому, что меня ударили. Я плакала потому, что смогла не дать сдачи, не пустила руки в ход. Для меня это была победа: я поступила по-христиански.

Для прежней меня было естественно ответить ударом.

А теперь я увидела, что действительно могу поступить иначе.

Постепенно эта история закончилась. Позже та девочка вместе с общей знакомой приходила на наши христианские собрания в ДК. Она слышала проповеди, видела, как я пою христианскую песню у рояля.

Возможно, тогда мои слова «у меня теперь другая жизнь» стали для неё понятнее.

Прошли десятилетия. Сегодня мы можем встретиться в городе и спокойно поздороваться.

Это давно осталось в прошлом.

Для меня важнее другое: в тот период я сама начала замечать, что прежняя жизнь действительно остаётся позади, а вера перестаёт быть только внутренним переживанием и начинает менять мои поступки.

Глава 10. Мои люди