Нахалята и Кристаллы кошмаров

И опять в путь

Перед сном, как всегда, когда мы никуда завтра не уходим, к нам в общую набилась ребятня. Не спрашивая, конечно. Просто пришли – кто с подушкой под мышкой, кто с игрушкой-самоделкой из обрезков кожи и проволоки, а кто и просто так, с одними горящими глазами. Заполонили все лежанки, расселись на полу, заняли каждый свободный угол. Гомон стоял, как на переправе в половодье.

– Шарх! Расскажи про ледяную нору! – запищала одна девчонка, совсем мелкая, с рожками, как у козленка.

– Про духа ледяного! – подхватил мальчишка с кожей, отливающей, как у огна, медным отблеском.

– А правда, там призраки были? – добавил третий, закутанный в одеяло с головой.

Шарх, небрежно развалясь на своей лежанке, сделал вид, что сильно раздумывает. Его узоры на коже сыграли ленивой, медленной синевой, что означало либо скуку, либо притворство.

– Нууу… – протянул он театрально. – Не знаю даже. История страшная. Мозги замораживает. Вам, молодым, такое слушать – спать потом в мокрых постелях будете.

Это была чистой воды формальность. Все в Скорлупе знали – Шарх не может устоять перед аудиторией. Особенно перед такой благодарной. Он уже мысленно потирал руки, и глаза его начали весело поблескивать.

И буквально через вздох он вскочил, как пружина. Комната мгновенно превратилась в его личный балаган.

Он не рассказывал – он показывал. И делал это так, что у меня самого мурашки по спине пробежали, хоть я всё это и видел своими глазами.

Вот он – Оррик. Шарх съежился, зажал лапами уши, замотал головой и засеменил на месте, бормоча бессвязные слова, а на его морде играла такая паника, что некоторые девчонки аж подобрались. Вот он – ледяной шепот в голове. Шарх замер. Совсем. Его глаза стали пустыми, стеклянными, будто вымерзли изнутри, а по коже пробежала судорожная волна ледяного, сизого света. В комнате на секунду воцарилась мертвая тишина. А потом он был Бореном, который согнувшись и кряхтя держал свинцовую плиту, а рукой ломал залипший болт. Потом он был молнией, которая его же и поразила. Тут он показал свой еще розовый шрам, который в виде молнии вился от запястья к плечу и ото всюду послышались восторженные охи и ахи. Не мог он обойти в своем рассказе и Лорика, которого в начале изобразил как дрожащего трусишку, но в конце показал, как он щелкает на своих счетах и спасает реактор от взрыва.

Дети визжали от восторга и ужаса. Девчушки вскрикивали и хватали друг друга за руки, когда Шарх, изображая «паразитное пси-излучение», начинал носиться по комнате зигзагами, шипя и щелкая зубами. Мальчишки вскакивали и начинали показывать, как бы они отбивались от невидимых чудовищ, заражаясь его неистовой энергией. Когда он, эмоционально изображая первый поход к кубу, сказал голосом призрака «Пришли!» – один ребенок даже заплакал от испуга.

Но самый интересный момент наступил не от этих прыжков и криков. А от тишины.

Когда дошло до вулкана Ночницы, Шарх вдруг – враз – остановился. Словно кто-то тумблером щелкнул. Вся его клоунская суета испарилась. Он медленно опустился на пол, прямо среди детей, обхватил колени своими короткими лапами и уставился куда-то в пространство перед собой. И заговорил. И голос его был не резким и не громким, а тихим, почти шепотом, каким он не говорил никогда.

– А там… ребята, там небо… – Он замолчал, подбирая слова. – Оно не наше. Не такое, как здесь, в Терминаторе. Не затянуто вечными тучами. Оно… черное. Черное-пречерное, как сажа в самой глухой пещере. Пустое и бесконечно глубокое. И в этой черноте… звёзды. Они… они горят. Холодным, острым, колючим светом. Будто кто-то иголками из льда проткнул бархат. И Луна… – Он сделал паузу, и мы все затаили дыхание. – Она не просто бледное пятно у барьера. Она висит. Огромная. Во всю эту черноту. И видно на ней всё – все шрамы, все морщины, все кратеры. Как лицо самого древнего, самого мудрого деда на свете. И свет от неё… он не греет. Он просто льётся. Серебристо-синий поток. Как жидкий лёд. Им можно напиться, и от него замерзаешь изнутри.

Он замолчал, словно заново переживая это. Его узоры замерли, переливаясь теперь не буйными красками, а мягким, приглушенным, почти невесомым светом – слабым отражением того немыслимого зрелища.

– И вулкан… – продолжил он, и в его голосе прозвучало что-то вроде благоговения. – Он не просто гора, из которой огонь плюется. Он… живой. Он дышит. Из жерла поднимается не дым, а сам свет. Розовый, оранжевый, золотой. Как расплавленное стекло, но теплое. И этот свет падает на льды вокруг, на всю эту ледяную пустыню… и лёд загорается. Светится изнутри. Фиолетовым, синим, изумрудным… Будто под толщей льда заперты целые другие миры, целые галактики, и они проступают сквозь лёд этим тихим, волшебным сиянием. А по склонам вулкана жизнь. Все животные и насекомые светятся и переливаются. Там растут грибы как деревья. Огромные олени и охотящиеся на них северные волки. И хлады… Они добрые и умные…

В комнате воцарилась такая тишина, что слышно было, как в соседней комнате капает вода. Даже самые ершистые мальчишки замерли, разинув рты. В широком дверном проеме, незаметно, возникли силуэты старших – Перто-банщик с полотенцем через плечо, и пара сталкеров с вечернего дозора. Они притворились, что просто проходят мимо, но застряли, прислонившись к косякам. Их суровые, обветренные лица в полумраке казались менее жесткими, почти задумчивыми.

Шарх больше не добавил ни слова о битвах, подвигах или подарках. Он просто сидел, глядя в пустоту, и на его всегда озорной, кривляющейся морде лежала печать какой-то глубокой, почти чуждой ему печали и уважения к увиденному. В этой общей, завороженной тишине и был самый главный фокус. Красота ледяного ада, переданная через призму его буйной души, коснулась каждого. Даже меня.

Потом он вздрогнул, словно очнулся ото сна. Его обычная, наглая ухмылка медленно растеклась на лице.

– Ну, а потом мы у хладов в гостях были! Суп ихний горячий хлебали! А я им показывал, как вот этим самым кинжалом, – он похлопал по рукояти у пояса, – гриб в воздухе разрезать! Они аж ушами хлопали!

Заколдованная тишина взорвалась смехом, вопросами, просьбами показать фокус сейчас же. Но тот кусочек тихого звездного чуда уже повис в душном воздухе комнаты, как драгоценная пыль, и никуда не делся.

В час Врат Яви, когда Скорлупа просыпалась под глухой гул кристалла-будильника, я стал собираться по делам снаряжения команды. Борен уселся перед своей экспозицией: «Плачущий Ангел» на фоне ледяной шкуры бронетигра в постоянном свете нашего солнца. Слепой великан уселся перед ней в своей немыслимой, складчатой позе, похожей на корни древнего дерева. Он не молился – он слушал то, что слышит только он. Его каменные ладони лежали на коленях, а незрячее лицо было повернуто к статуе. Он слушал тот едва уловимый, чуждый всему вокруг гул, что исходил от неё, ощущал её холодную, металлическую вибрацию кожей спины и ступней.

– Настраиваю струны, – бормотал он обычно в такие моменты. На что нужно настраиваться – знал только он.

Шепот тоже после завтрака начал куда-то собираться. Залез в свой сундучок, достал давно скапливаемые «Искры» в количестве 5 штук и потребовал у меня еще пять. На вопрос «Куда тебе столько?» он только грустно посмотрел на меня своими тусклыми глазами. Я, вздохнув, отсчитал ему из поясной сумки пять «Искр».

Шарх тем временем, лихо поправив на поясе новый, белоснежный кинжал, объявил, сверкнув глазами:

– А я… пойду. Прощания там… кое с кем.

Я только хмыкнул в ответ. «Кое с кем» было всем прекрасно известно. Главная «кое-кто» – Улька. Девушка, невысокая даже для полуогрихи, но крепко сбитая, с широкой улыбкой и быстрыми, ловкими руками ткачихи. От хладской крови в ней остались причудливые, бирюзовые узоры на смуглой коже, которые оживали и начинали мягко светиться, когда она смеялась. А смеялась она, как я заметил, особенно часто и звонко, когда рядом вертелся наш Шарх, пытаясь быть галантным и неизбежно попадая впросак.

А еще была Лиана – полутекин-полуогр, высоченная, худая, как жердь, с острым взглядом и слабым, но упрямым телекинезом. Она обожала дразнить Шарха, доводя его до белого каления какими-нибудь едкими замечаниями, от чего он пыхтел и дулся, как индюк. Картина, в общем, привычная и даже умилительная в своей глупости. Ну, молодежь.

Я же направился прямиком к оружейникам, в кузню Грима. Там пахло углем, окалиной, маслом и потом. Сам Грим, коренастый полуогр, возился с заготовкой клинка.

– Дело, Гром? – буркнул он, не отрываясь от работы.

– Ножны, – сказал я. – Заплечные. На два отделения. Чтоб и старый мой лом железный влез, и новый, костяной.

Грим отложил инструмент, вытер руки о фартук и подошел. Он молча взял оба лома, взвесил на ладони, особенно долго вертел в руках костяной. Его толстые, покрытые мозолями пальцы осторожно провели по его поверхности, ощутили температуру, легкую шероховатость резьбы.

– Кость исполинского моржа, – наконец изрек он с одобрением в голосе. – Тяжелая, но вязкая. Хлады знают толк. Сделаю. Кожа будет двойная, с подкладкой из шкуры пещерного медведя – не натрет плечо, даже если бежать придется. Будет готово к Вратам Нави.

Следующая точка – лавка «У старой Варги». Это была не лавка даже, а скорее пещера, заваленная самым полезным и бесполезным хламом со всего Терминатора. Хозяйка, Варга, худая, как сучок, текинка с потускневшей от возраста сосудистой сетью на висках и набрякшими веками, встретила меня не своей обычной кривой, оценивающей усмешкой.

– Гром, – кивнула она, и в кивке было нечто новое – почти уважение. – Слышала, вы там, на краю света, ледяных духов ублажили. Круто. Что понадобится?

Отношение чувствовалось сразу. В её глазах уже не было того снисходительного блеска, что бывает, когда смотрят на «молодого пацана, который вот-вот накосячит». Теперь я для нее был сталкером. Точка.

– Пять катушек троса, того, что титановского плетения, если остался, – начал я перечислять. – Пластырь-коагулянт, три упаковки. Сухих пайков на два месяца для четверых – и, Варга, без тухлятины прошлогодней, я знаю, у тебя есть свежий запас.

Она скривила губы в подобие улыбки.

– Дороже будет.

– Гребны заплатят.

– И… – я понизил голос, – есть что от пси-воздействия? Что-то, что не позволит чужому залезть в твою голову. Для простых ребят, вроде нас.

Варга прищурила свои хитрые глазки ещё больше.

– Для «простых», которые хладам реакторы чинят… – Она протянула слово. – Есть кое-что. Не гребенские бредни-обереги, а титановское. Чистая механика. «Глушители нейронного резонанса». Форма – как наушники, только на твою голову не налезут, надо будет мастерить расширитель. Работают от одной «Искры». Стоят две. Сильно не помогут, если в башку полезут целенаправленно, но общий фон, помехи – срежут. Штука редкая, я сама у огнов выменяла только две пары.

– Беру обе, – сказал я без раздумий.

– Мудрое решение, – кивнула Варга, уже не пытаясь набить цену, а называя ту, что была честной.

Перед самым сном, когда в Скорлупе гасили основные светильники, я с Бореном, оторвавшимся от своего «святилища», совершил последний обход. Ножны от Грима оказались чудом мастерства – сидели на спине, как влитые, не стесняя движений. У Варги мы погрузили на могучие плечи Борена тюк с провиантом и снаряжением.

Помимо заказанного, мой глаз упал на пару вещей, и рука сама потянулась за «Искрами»:

Во-первых, портативный титановский скиммер для воды – плоская коробочка размером с ладонь. Запускаешь в любую лужу, болото или даже в солончаковую жижу, а на выходе – чистая, питьевая вода. Для пустыни Денницы вещь бесценная.

И во-вторых, набор сигнальных гранат гребнов – не взрывных, а светошумовых. При активации они издавали не просто хлопок, а пронзительный, на самой грани слышимости, мыслевибрационный визг и ослепляющую вспышку. Говорили, даже огны от них на секунду теряются. «На случай, если эти фантомы окажутся не совсем уж бесплотными», – подумал я, пряча шарики в поясную сумку.

Мы уже выходили из пещеры Варги, нагруженные, как вьючные краулеры, и направлялись по узкому служебному туннелю к нашим клетушкам, когда впереди, в месте, где туннель сужался, встала знакомая, широкая, как дверь, тень.

Грохот.

Он стоял, прислонившись плечом к сырой стене, его тяжелая, окованная металлом дубина лежала рядом, тоже прислоненная. Он смотрел на меня. Не сквозь, не мимо, а прямо на меня. Взгляд был тяжелый, оценивающий, без привычной каменной презрительности, но и без тепла. Воздух вокруг него, казалось, стал гуще и неподвижнее.

– Собираетесь, – произнес он. Это был не вопрос, а утверждение.

– Собираемся, – так же нейтрально подтвердил я, чувствуя, как Борен за моей спиной замер в своей немой, скалистой позе.

– На плотину. К пси-призракам, – Грохот фыркнул, но в фырканье было больше усталости, чем насмешки. – Кадмон вас, я гляжу, на самые унылые дела направляет. Или просто сплавить с глаз долой.

– Контракт есть. Работа есть, – коротко отбрил я, не желая вдаваться в политику.

Грохот молча оттолкнулся от стены и сделал пару шагов навстречу. Его глаза скользнули по новым ножнам за моей спиной, зацепились за торчащую из одного отделения рукоять костяного лома.

– Это он? Что камень мой тогда?

– Он, – кивнул я.

Он помолчал, пережевывая тишину. Потом протянул руку, ладонью вверх. Непрошеный жест был настолько властным, что спорить с ним в этот момент казалось глупым.

– Дай поглядеть.

Это не была просьба. Это была проверка. Испытание. Даже не оружия – меня. Я медленно, не сводя с него глаз, снял со спины ножны, вытащил костяной лом и протянул его, держа за середину, чтобы он мог взять за любую сторону.

Грохот взял. Его огромная, покрытая шрамами лапища с легкостью обхватила рукоять. Он взвесил лом на ладони, покрутил, постучал по нему корявым ногтем большого пальца, прислушиваясь к глухому, плотному звуку. Потом его взгляд, холодный и внимательный, скользнул по стене туннеля, выискивая что-то. Он нашел – небольшой, но твердый выступ породы. Без всякого предупреждения, коротким, резким движением, больше похожим на тычок, чем на удар, он ткнул острием лома в камень.

Раздался негромкий, но очень четкий, влажный хруст. Не звон, а именно хруст, будто ломался сухарь. В камне осталась глубокая, с чистыми краями выемка. Грохот поднес конец лома к глазам, повертел. Ни скола, ни царапины. Только мелкая серая пыль.

Он некоторое время смотрел то на лом, то на дыру в стене. Его лицо, обычно налитое либо злостью, либо презрением к миру, было задумчивым, почти отрешенным. В конце концов, он развернул лом вертикально и протянул его мне обратно.

– Вещь, – выдавил он наконец, и голос его звучал глухо, будто из-под земли. – Береги её. Такое… не каждый день дарят. И не каждому.

Он сделал шаг назад, освобождая путь, но не уходил. Стоял и смотрел на меня, и в его взгляде было что-то сложное, что я не мог сразу расшифровать.

– На плотине… – начал он и запнулся, словно слова не шли с языка. – Там не только стены давят. И не только тишина. Там… память титанов лежит. А их память, парень… она не мертвая. Она живая. И она злая. Вы там, в своей Норе, с ледяным сном имели дело. Это одно. Он холодный, он давит, но он… простой. А то, что под плотиной… – Он снова ткнул пальцем себе в висок. – Это не сон. Это кошмар. Кошмар, который титаны в бетон залили и забыли. И он там бродит. Он будет лезть. Искать щель. Слабину. – Его взгляд стал пронзительным. – Вот здесь слабина. – Палец снова у виска. – Твой Шепот… он умный. Голова у него светлая. Но для такой дряни его светлая голова – как фонарь в кромешной тьме. Будь за ним глаз да глаз. Не дай ему утянуть вас всех в свою яму.

Это не была угроза. Это было… предостережение. Суровое, неотесанное, но, черт побери, почти что отеческое. От Грохота. Мир явно сходил с ума.

Я кивнул, пряча изумление где-то глубоко внутри.

– Учтем, дядька.

Грохот лишь хмыкнул – звук, похожий на перекатывание булыжника. Он развернулся, взял свою дубину и, волоча ее за собой, не оглядываясь, зашагал в противоположный конец туннеля, где его поглотила привычная темнота.

Я перевел дух и посмотрел на Борена. Слепой великан «смотрел» в ту же темноту, его каменное лицо было непроницаемо, но я знал – он всё слышал и всё почувствовал. В сыром воздухе висели не сказанные вслух слова. Стычка, которой я в глубине души, наверное, ожидал, обернулась чем-то совершенно иным. Признанием? Перемирием? Или просто новой, более сложной формой нашего старого противостояния, где граница между уважением и враждой стала зыбкой, как дым.

«Инструмент», – пронеслось у меня в голове, всплыли слова Хранителя гребнов. «Глаз да глаз», – только что сказал Грохот.

Я вздохнул, взвалил тюк покрепче на плечо. Знакомая, почти уютная тяжесть снаряжения легла на спину. Но куда более ощутимой была другая тяжесть – ожиданий, непрошеных советов, неразгаданных тайн и этого странного, нового взгляда, которым на меня теперь смотрели в Скорлупе. Путь на плотину, оказывается, начинался не за тяжелыми створками главных ворот. Он начинался прямо здесь, в этом сыром, пропахшем грибами и маслом туннеле, с тихого хруста кости о камень и с обжигающего взгляда старого сталкера, в котором вдруг проступило что-то помимо привычной, простой злобы.