Нахалята и Кристаллы кошмаров

Брошенные иглы

Название у этих гор – Брошенные Иглы. Честно говоря, я не понимаю, что тут такого «брошенного». Стоят себе, как стояли тысячи лет, и вряд ли собираются куда-то перебрасываться. Но текины, которые их так обозвали, видимо, считали себя большими поэтами.

Мы к ним приближались не спеша. Земля под ногами становилась всё суше, пыльнее. Камни вылезали из почвы, будто кости древнего чудовища. А сами горы… они как будто издевались над нами. Казалось, вот мы прошли переход, встали на привал, поспали – и бац, горы за время сна ещё подросли. Выше, угрюмее, с каменными рожами, которые смотрели на нас сверху без малейшего интереса.

Пришлось свернуть с намеченной тропы и углубиться в лес. Причина была проста – Шарх начал засекать вдалеке патрули текинов. Маленькие, быстрые точки в небе, скользящие вдоль горных хребтов. Наш друг Шарх, конечно, сразу навострил уши и начал размахивать руками:

«Смотрите! Опять! Они, как коршуны, кружат! Наверное, высматривают, кого бы сожрать! Или налоги собрать!»

Ну, насчет налогов он, пожалуй, прав. Текины с их баржами и телекинезом считали эти склоны своими задним двором. А мы были незваными гостями, которые тащат на себе целый арсенал и пахнут явно не духами.

Так что путь замедлился. Пришлось петлять между деревьями, выбирать дорогу так, чтобы не высовываться. Лес здесь был не такой буйный, как в джунглях, но вполне себе густой. С одной стороны – укрытие. С другой – каждую минуту ждешь, что из-за очередного ствола выглянет не патруль, а что-нибудь местное, зубастое. Но, к счастью, обошлось без приключений. Только Шарх один раз напугал сам себя, приняв старую, облезлую сову за текинского лазутчика. Было весело.

Наконец мы вышли к реке. Широкая, не очень быстрая, но холодная, как взгляд Кадмона, когда он чем-то недоволен. Это был последний рубеж. За ней – уже подножие Брошенных Игл, и нам предстояло оставить там Власима с краулерами и всей нашей поклажей. Прощание с цивилизацией, так сказать.

Делать нечего – строить плот. Не сказать, чтобы мы были великими плотогонами. Наш плот больше походил на связку дров, которая молилась, чтобы не развалиться посередине реки. Но, чудом, держался.

Переправлялись с умом. Первым, конечно, поплыл Шарх – легкий, верткий, с телекинезом про запас. Доплыл, закрепил трос. Потом мы загрузили нашу телегу на плот, сверху посадили Шепота. Как только мы загрузили эту шаткую конструкцию, она так жалобно заскрипела, что даже краулеры на берегу сочувственно замычали. Мы с Бореном страховали плот в воде, держась за трос. Борену вода была по грудь, а мне кое где приходилось подпрыгивать на цыпочках, чтобы не хлебнуть носом водицы. Власим связал краулеров друг с другом и переправлялся вместе с ними, кряхтя и приговаривая что-то успокаивающее.

А потом началась вторая часть квеста – найти укромное местечко для Власима и нашей скотины. Нужно было что-то вроде пещеры, или глубокого оврага, или хотя бы густой рощи, чтобы с воздуха не разглядели. Искали часов восемь. Шарх носился по окрестностям, выискивая «идеальную берлогу», и в итоге привел нас к расщелине в скале. В общем, нашли что-то среднее – не пещеру, но хорошее укрытие под нависающей скалой, с родником неподалёку. Сойдет.

Попрощались с Власимом быстро, по-мужски. Никаких слез. «Сиди тут, брат, не шуми. Жди три месяца. Если не вернемся… ну, сам понимаешь». Он кивнул, его доброе, честное лицо было серьезным. Краулеры жались к нему, как огромные, глупые псы. Немного грустно стало, честно говоря.

Целых двенадцать Прави мы потратили, чтобы обогнуть эту каменную колючку с юга. Не вверх карабкались, а именно огибали – шли по склонам, будто гигантский жук ползёт по ребру дохлого дракона.

Солнце – наш верный и надоедливый спутник – висело теперь не сбоку, а слева и спереди, под противным углом. Не прямо в глаз, но постоянно цепляло краем зрения, слепило, когда нужно было смотреть под ноги. Жарило оно, надо сказать, со знанием дела. За эти дни мы загорели… ну, как загорают в Терминаторе. Не равномерно, а словно нас поджаривали на вертеле, поворачивая недостаточно часто. Левая сторона – щека, плечо, ухо – стала цвета старой, потёртой меди. Правая – просто смуглой. Я чувствовал себя ходячим экспериментом по неравномерной термообработке.

– Гляньте на меня, – как-то утром объявил я команде, поворачиваясь к ним сначала одним боком, потом другим. – Половина опытного сталкера, половина – недожаренный новичок. Спрашивается, по какой цене меня теперь на рынке рабов оценивать? Со скидкой в пятьдесят процентов?

Шепот, не отрываясь от планшета, пробормотал что-то про «меланин» и «адаптация к ультрафиолету». Шарх, ловко балансируя на узком выступе, лишь фыркнул. Смуглая кожа с бирюзовыми хладскими узорами на его руках и шее казалась присыпанной пылью.

– Да тебе просто повезло, что уши не отвалились. А у меня, чувствую, узоры уже выцветают от этого света. Хорошо ещё, Улька не видит.

Мы шли по южным склонам, и это был правильный, но утомительный выбор. То полого, удобно, то вдруг обрыв, и приходилось петлять, спускаться в седловину, снова подниматься. Джунгли, упрямые, как мы сами, лезли за нами следом. Деревья становились ниже, корявей, зато лианы – толще и наглее. Иногда они свисали с уступов такими прочными канатами, что можно было не обходить глубокий распадок, а перемахнуть на ту сторону, как это делали местные обезьяны.

Ах да, обезьяны. Маленькие, шустрые, с умными карими глазками и полным отсутствием уважения к пришельцам. Сначала они просто наблюдали за нами с безопасного расстояния, перешёптываясь. Потом, видимо, сочли, что Шарх со своими прыжками, криками и попытками телекинезом стащить у них спелый фрукт – это самая смешная вещь, которую они видели за всю свою обезьянью жизнь.

Шарх, решив установить дипломатические отношения (или просто дразнясь), начал им корчить рожи, показывать язык и изображать что-то очень обидное на их языке. Дипломатия провалилась. Мгновенно и с треском. Вернее, с тихим, но очень точным «плюхом».

Первая же метко брошенная… э-э-э… «дипломатическая нота» угодила Шарху прямо в макушку. Он замер от изумления, а бирюзовые узоры на его шее вспыхнули ярко-мерцающим светом – верный признак крайнего возмущения. Потому что для броска первый ряд обезьян повернулся к нему задом и задрал хвосты. А дальше был шквал. Обезьяны, визжа от восторга, устроили настоящий артобстрел. Они не просто срали – они стреляли навесом, с рикошетами, залпами. Укрыться было негде. Через минуту наш отважный разведчик представлял собой жалкое, пятнистое и дурно пахнущее зрелище.

– Я… я их… – бубнил он, соскребая с себя последствия обезьяньей дипломатии. Едва видные узоры на его коже пульсировали гневными пятнами. – Я приду сюда с огнемётом! Я их деревню… я их бананы…

– Успокойся, – сказал я, стараясь не дышать носом рядом с ним. – Просто теперь ты – полноценный член местной экосистемы. Принят. Можно сказать, тебя посвятили.

Шепот, едва сдерживая смех (что для него было редкостью), добавил, отходя подальше:

– Рекомендую немедленную гигиеническую процедуру. Пока биоорганические остатки не вступили в реакцию с твоей… э-э-э… аурой.

Птицы здесь тоже были ещё те. Шепот, разумеется, чуть не запрыгал от восторга.

– Невероятно! Глядите! Четкие черты археоптерикса! Зубчатый клюв, длинный хвост из позвонков, когти на крыльях! Это же живая палеонтология! Эволюция пошла вспять или создала параллельную ветвь!

Я же видел просто неудачливого гибрида ящерицы и вороны. Существо сидело на скале, смотрело на нас пустыми, каменными глазками и время от времени издавало звук, похожий на то, как скрипит несмазанная дверь в проклятом доме. Красотой они не блистали. Зато были осторожны – близко не подпускали.

Змей видели часто – то выползет погреться на камне, то мелькнёт в траве. Но, слава Резонансу, больше ни один исполинский удав не решил, что мы – его обед. Видимо, слава о нашем предыдущем опыте разнеслась по всему змеиному сообществу.

Шли. Пыхтели. Скалы были на редкость однообразны – серые, колючие, безрадостные. Единственным развлечением были споры о том, на что похожа та или иная вершина. Шарх, уже отмывшийся и всё ещё ворчащий, утверждал, что одна скала – точная копия профиля Кадмона, когда тот узнал, что мы вернулись из Ледяной Норы раньше срока. Борен, обычно молчаливый, как скала, в этот раз внезапно фыркнул – это было высшей оценкой нашей шутки.

И вот, на двенадцатые сутки, когда наши ноги переставлялись уже автоматически, а во рту от вечной пыли скрипело, мы добрались.

До второй реки.

Если первую можно было переплыть на связке дров с молитвой, то эта была другим зверем. Она не текла – она рушилась с гор. Грохот стоял такой, что в ушах звенело. Вода, белая от пены, с рёвом билась о чёрные, отполированные за тысячу лет валуны, отскакивала от них и снова кидалась в бой. Холодом от неё тянуло за десяток шагов. Ширина была не запредельной, но один взгляд на этот кипящий котёл говорил: «Поплывёшь – станешь дровами».

Мы застыли на берегу, мелкая дрожь земли отдавалась в подошвах. Шепот мгновенно достал планшет, его лицо стало сосредоточенным и бледным. Шарх, забыв про свой конфликт с обезьянами, подошёл к самому краю, заглянул в водоворот и тут же отпрыгнул, как ошпаренный, чуть не поскользнувшись на мокром камне.

– Это же мельница! Человека перемелет в фарш за секунду!

Борен стоял, повернув незрячее лицо к ревущему потоку. Он не видел, но, кажется, слышал и чувствовал его всей кожей – его каменные черты были напряжены, как струны.

Я скинул рюкзак на мокрую от брызг гальку и тяжко вздохнул. Там, за этими бешеными водами, начинался путь на юг, в сторону пустыни Денницы. А здесь, сейчас, перед нами, была просто очень, очень мокрая и громкая преграда. Задача для «Нахалят». Интересная задачка.

– Ну что, гении тактики и выживания, – сказал я, перекрывая рев. – Похоже, текинские патрули были цветочками. Вот она – настоящая проверка на нахальство. Кто первый предложит, как нам договориться с этим водяным монстром?

Мы стояли и пялились на эту ревущую преграду минут десять. Мозги, кажется, гудели от шума воды.

– Я знаю! – первым очнулся Шарх. Его узоры заиграли азартной рябью. – Борен! Ты же у нас живая катапульта! Кидай меня! Я в полёте телекинезом еще подтолкну себя – и как пуля перелечу!

Мы посмотрели на Борена, потом на реку, потом снова на Борена. Слепой великан, казалось, даже не удивился. Он просто наклонился, обшарил землю вокруг и поднял булыжник. Примерно такого же размера и, наверное, веса, как Шарх.

– Следи, – просто сказал Борен и швырнул со всей силы камень в сторону противоположного берега.

Камень описал красивую, мощную дугу. И с глухим «плюхом» упал ровно посередине реки, моментально исчезнув в пене и бурунах.

Наступила неловкая пауза. Шарх смотрел на то место, где пропал камень, а его узоры медленно тускнели, переходя в цвет разочарованной глины.

– Ну… ладно, – сказал он наконец. – Может, если разбежится…

– Перестань, – оборвал я. – Тебя в лучшем случае до того камня добросят. А там ты станешь мокрой и очень шумной галькой.

Пока мы предавались унынию, Шепот молча сидел на своем рюкзаке, уткнувшись в планшет. Его пальцы летали по экрану, вычерчивая какие-то линии и углы.

– Катапульта, – произнёс он наконец, не поднимая головы. – Требуется рычаг с противовесом. Примитивная, но эффективная механика. Шарх будет снарядом. Используем принцип пращи для увеличения дистанции.

Мы переглянулись.

– Ты хочешь построить катапульту? Здесь? – уточнил я.

– Абсолютно верно, – Шепот показал нам схему. – Мы в джунглях. Материалов достаточно. Трос для переправы у нас есть – те самые пять катушек троса титановского плетения, что мы купили у Варги «на всякий случай». Всякий случай наступил.

Звучало это, конечно, как бред сумасшедшего. Но бред Шепота имел неприятное обыкновение срабатывать. Следующие сутки мы провели, как рабы на стройке века.

Конструкция вышла, что называется, «в лучших традициях сталкерского инженерного искусства» – то есть страшная, но на редкость прочная. Мы с Бореном выкорчевали два высоких, упругих дерева и вкопали их в землю в виде гигантской рогатки. Поперечину сделали из более толстого ствола. В качестве торсиона и тетивы пошли десятки метров прочнейших лиан, которые мы сплели в толстые канаты. Получилось нечто, напоминающее огромное коромысло, подвешенное на рогатке. Противовесом служила сетка из лиан, нагруженная булыжниками. Выглядело это сооружение так, будто его строили пьяные великаны, но Шепот, обходя его и постукивая по растяжкам планшетом, кивал с одобрением.

– Теоретически, должно получиться, – сказал он. – При условии, что снаряд не развалится в полёте.

«Снаряд», то есть Шарх, нервно потирал руки.

– Ты уверен в расчётах? А то я, конечно, люблю полетать, но не в формате «камня из пращи».

– На семьдесят три процента, – честно ответил Шепот. – Остальное – фактор непредсказуемости воздушных потоков и твоей способности не паниковать и не дёргаться.

Решающий момент был обставлен со всей серьёзностью. Шарха, привязанного тросом по принципу альпинистской обвязки (спасибо, Варга, за толковую снарягу), водрузили в «ложе» из переплетённых лиан. Другой конец верёвки, длиной в добрых двести метров, мы надёжно закрепили за выступ скалы на нашем берегу.

– Главное – в момент выстрела сгруппироваться и в верхней точке активировать телекинез на придание себе дополнительного импульса, – последний раз проинструктировал его Шепот. – И держать трос.

– Да, да, «держать трос», – пробурчал Шарх, белея под своим смуглым загаром. – Записано. «Не разбиться» – тоже записал.

Борен, исполнявший роль механического спускового устройства, взялся за рычаг-стопор. Я махнул рукой.

– Поехали!

Борен дёрнул. Лианы взвыли от натяжения. Рычаг с противовесом рванулся вниз. И Шарх – с коротким, задушенным воплем – выстрелил в пространство над рекой.

Это было самое сюрреалистическое зрелище в моей жизни. Человек, раскинув руки, летел через ревущий поток, за ним тянется верёвка… Он летел стремительно, но плавно, как будто его и правда выплюнула гигантская праща. На середине реки он, вспомнив наставления, неестественно дёрнулся в воздухе, кувыркнулся разок – и полёт выровнялся. Мы затаили дыхание.

Он перелетел. Не просто перелетел – он перемахнул через противоположный берег и врезался в густой кустарник метрах в десяти от воды. Раздался треск веток и приглушённое «Уфф!».

– Жив! – крикнул я, хотя сомневаюсь, что он нас услышит сквозь рёв воды.

Через минуту из кустов выбрался потрёпанный, но сияющий Шарх. Он отряхнулся и отчаянно замахал руками. Потом схватив трос, который он протащил за собой, он начал обматывать его вокруг мощного ствола на том берегу.

Работа закипела. Мы натянули трос как струну, закрепив наш конец на скале повыше к прочно забитому в камень крюку каким-то хитрым узлом, который показал Шепот. Получился крутой спуск, почти в тридцать градусов, но это было в тысячу раз лучше, чем пытаться плыть. Затем мы пристегнули к верёвке карабины (спасибо, опять же, Варге) и стали переправляться по одному, скользя вниз, как по воздушной горке.

Борен ехал первым, согнувшись в три погибели, но его каменные пальцы держались за карабины мёртвой хваткой. У нас были всего два карабина с роликами. Сталкеры их называют каталками. Оба дали Борену, в каждую руку, чтобы как-то уменьшить нагрузку на трос. Трос выдержал. Не зря я заплатил Варге ее цену. Когда он благополучно съехал в кусты на том берегу, я выдохнул.

За ним уже спокойно спустили сперва груз, потом спустился я. Шепот спускался последним. Когда он оказался на земле, он несколько раз дёрнул тонкий шнур, который был у него привязан к рукаву, и трос отвязался с той стороны от крюка. Осталось только смотать его.

Мы сделали это. Перебрались. Способом, от которого любой нормальный текин или огр схватился бы за голову. Но мы-то – «Нахалята». Наш девиз: «Если нельзя, но очень нужно, значит, можно выстрелить человеком из катапульты».

Шарх, отлеживая ушибы, уже хвастался:

– Видали полёт? Это я так всегда! Чистое искусство! Надо будет Ульке рассказать…

Я посмотрел на оставшуюся позади ревущую реку, на нашу уродливую, но гениальную катапульту на том берегу, и на свою команду. Горы Брошенных Игл остались позади. Впереди лежала дорога к пустыне Денницы через джунгли. И я почему-то был почти уверен, что наши приключения только начинаются.

Вдоль реки

Переправа позади, но расслабляться было рано. Мы стояли на берегу, отряхиваясь от брызг и пытаясь привести в порядок нервы. Шарх, сияя, как новогодняя игрушка, уже вовсю размахивал руками, описывая свой «эпический полёт». Борен молча собирал трос, его каменные пальцы ловко сматывали тяжёлые витки. Шепот сидел на рюкзаке, бледный, с закрытыми глазами – перегрузка после концентрации давала о себе знать.

– Ну что, артисты, – сказал я, оглядывая команду. – Отдыхать будем в пустыне. А пока – вперёд, вдоль реки. Пока вода есть, нужно использовать её.

Дорога, если её можно было так назвать, шла по самому краю берега. Тропинки не было – только густые заросли, корни деревьев, выступающие из земли, и вечная, липкая влага в воздухе. Мы шли гуськом, продираясь сквозь папоротники, высотой в два роста Борена. С горечью ощущали отсутствие краулеров – только наши ноги, рюкзаки и оружие.

Жара нарастала с каждым часом. Солнце, уже не такое косое, как в горах, било почти в макушку. Влажность превращала воздух в густой, горячий суп. Одежда мгновенно прилипала к телу. Даже Шарх притих, экономя силы.

Первый привал на сон прошел без приключений, если не считать того, что Шепот почти не спал – его мучила мигрень, и он тихо стонал в своём спальнике. Я дежурил первую смену, прислушиваясь к звукам джунглей. Они были другими, не такими, как в лесах у Скорлупы. Более глубокими, более… голодными.

Врата Яви преподнесли нам неприятный сюрприз. Мы вышли на небольшую поляну у самой воды и увидели, что река здесь раздваивается, образуя стремительный приток, который с рёвом нырял в узкое ущелье. Обойти – значит углубиться в чащу, где можно запросто заблудиться. Перейти вброд – слишком рискованно, течение было быстрым, а дно – скользким от водорослей.

– Плот, – буркнул Борен, ощупывая берег ногой. – Или верёвка.

– Плот строить полдня, – возразил Шепот, всё ещё бледный, но уже с планшетом в руках. – А течение может разбить его о скалы. Лучше верёвка. Закрепим на том дереве, перейдём по одному.

Так и сделали. Шарх, используя свою левитацию, перелетел на тот берег и закрепил трос. Потом мы переправили рюкзаки, следом Шёпота. Их отправили по воздуху используя наши карабины каталки. Борен перешел речку вброд, держась одной рукой за натянутый трос – его ступни, казалось, чувствовали каждый камень на дне. Я переходил последним, и в самый неподходящий момент верёвка, перетёртая об острый край скалы, лопнула. Меня тут же подхватило течение и понесло в сторону ущелья. Хорошо, что Шарх не растерялся – он метнул свёрнутую в кольцо верёвку, я ухватился, и меня вытащили на берег, откашлявшегося и злого на собственную неудачу.

– Вот так всегда, – проворчал я, отжимая мокрую куртку. – Чуть не стал рыбьим завтраком.

– Зато искупался, – хмыкнул Шарх. – Жарко же.

Дальше стало ещё сложнее. Река петляла, то расширяясь в тихие, болотистые заводи, то сужаясь до бурных потоков. Иногда приходилось уходить от воды на сотни метров вглубь леса, чтобы обойти непроходимые завалы из упавших деревьев и лиан. Воздух здесь был ещё гуще, ещё насыщенней запахами гниения и цветения. И тишиной – настораживающей, звенящей.

На третьи Прави мы наткнулись на того, кого я с тех пор в мыслях называю «Бронированным Миксером». Сначала услышали – не рык, а противный, булькающе-хлюпающий звук, будто кто-то огромный и неопрятный ест жидкую кашу. Потом – запах. Резкий, химический, с оттенком горелого рога и… кислоты? Знакомый запах свежей крови в нём почти терялся.

Мы замерли и осторожно продвинулись вперёд.

На небольшой прогалине лежала туша. Гигантский буйвол, вернее, то, во что мутация превратила буйвола. Рога шириной в размах рук Борена, бронированные пластины на боках, ноги толщиной со ствол молодого дерева. И он был мёртв. Левая сторона морды была сплющена будто ударом и как бы расплавлена. А над тушей, погрузив морду в рану, возилось другое существо.

Тело – как у перекормленного, приземистого броненосца, закованного в броню из сросшихся костяных плит. Но главное было спереди. Из его раскрытой пасти, усеянной тупыми дробильными зубами, высовывался… язык. Нет, не язык. Инструмент.

Длинный, мускулистый жгут, сплошь покрытый хитиновыми, зазубренными, как пила, шипами. И этот жгут двигался с жуткой скоростью – не просто лизал, а сверлил и взбивал плоть, превращая её в однородную, кроваво-розовую жижу. Звук был тот ещё: мокрый визг, скрежет и чавканье.